Часть 2

Выжженная пустыня – определенно не то место, где хотелось бы пребывать. Небо было цвета пепельной золы – безжизненное, безоблачное. Казалось, сама вселенная уже выдохлась, растворяясь в этом мёртвом пространстве, давно позабыв, что когда-то она пульсировала, порождая множество новых жизней. Даря новые тени и новый свет. Новое завтра, в конце концов. Воздух был сух и тяжел, будто там не осталось ни капли влаги. Ни малейшего намека хоть на какое-то движение. В этом бескрайнем безмолвии, одинокий путник медленно ступал лапами по твёрдой мертвой земле, после себя оставляя только едва заметные двупалые следы – тонкие угольные линии на песке, которые ветер мог бы уже легко стереть, если бы только был. Путник не искал ничего. Ни воды, ни укрытия, ни цели. Он просто шёл, ощущая пустоту. Холод пронизывал каждое его движение. Тяжёлое, медленное. Даже хвост давно перестал вилять, а острые уши словно забыли, как двигаться -звуков вокруг не было. Не на что было реагировать. А путник всё шёл, что-то тихо, едва слышно, шепча. Как будто говорил сам с собой или с теми, кто уже давно исчез. «Ханна.» Ветер, беспристрастный и сухой, не повторял этих слов – они умирали в пустоте, растворялись в безвоздушном пространстве. Этот путник был один. Последний из тех, кто мог бы вообще здесь остаться. Единственный свидетель мира, который теперь дышал лишь тихим эхом памяти о прошлом. Он не из надежды – она давно его покинула и оставила этот мир, как ещё одно из возможных понятий, констант. Он шёл, потому что остановиться - означало смотреть в глаза тому, чего он боялся больше всего. Он шёл, потому что, стоя легче услышать, что твой конец наступил окончательно. И, не смотря на всю пустоту вокруг, он не прекращал движение – будто именно в пути он сохранял связь с чем-то ещё. Размытым, но всё ещё живым. Внезапно, в полумраке выжженого песка, появилась тень. Выползла из его собственной – чужая, чуждая. Не колебалась и не двигалась, просто оторвалась и была там, как часть ландшафта или как суровая неизбежность. Тень, которая не подчинялась ветру и не менялась от света. Просто висела в пространстве, как молчаливое присутствие, несущее в себе тяжесть всех окончаний. Путник остановился. Чуть тише, почти с мольбой, прошептал: – Я не хочу. – его голос выдавал дрожь и в словах, и в дыхании. В них таилась вся глубина усталости, страха, отчаяния. – Я не готов. Ответ не прозвучал словами. Вместо этого, сама земля, время и пространство замерли, словно ожидая решения, которое было неизбежным. Не было звуков – только тишина, наполненная тяжестью конца. – Ты шёл, потому что боялся остановки? Но остановка – это всё, что осталось. – голос, казалось, исходил из самой тени. Он не был ни яростным, ни страшным. Он был холодным и точным, как истина, пульсирование самой смерти. А путник лишь опустился на колени. Тело выдавало яркую дрожь, словно ветер всколыхнул лист. Он смотрел на тень с безмерной болью, страхом. – Ты – есть Шарн, конец всего? – спросил он, будто призывая к ответу последнюю надежду, которая ещё теплилась в израненной душе. Будто тот, кого он назвал, когда-то видел его, помогал. – Ты прекрасно знал меня всегда, всё это время, Репьер, - голос тени был не столько звуком, сколько вибрацией самой реальности, которая уже давно не была подвластна путнику. – Но ты боялся признать это. Тишина вокруг стала твердью. Путник протянул руки и обнял её. Это не было отчаяние. Уже – нет. Только искреннее принятие – будто бы он обнял саму правду, которую боялся всё свое существование. Боялся того, кто пришёл не для того, чтобы разрушить, а для того, что обещало стать окончанием, которого нельзя было взять и избежать. Время перестало существовать в этом месте. Минуты, часы, даже вечности – всё смешалось в бесконечности. Здесь не было будущего. Здесь не было и прошлого. Только настоящее, тяжёлое, непоколебимое, но дающее россыпь трещин. Шарн не произносил ни слова, но его присутствие говорило само за себя. Было подобно тому, как умирает надежда – тихо, необратимо. Он не светился, не угрожал. Не дышал. Но Репьер ощущал, как рядом с ним растворяются контуры его худощавой сущности. Казалось, что сам конец не просто пришёл, а уже ведет неминуемый счёт времени в обратную сторону. Просто отмеряя последние мгновения бытия. – Почему ты пришел снова? Почему теперь? –наконец спросил Репьер, с колен не вставая. В его голосе не было ни мольбы, ни злости. Простое, спокойное принятие факта. – Потому что ты остался, - отвечал Шарн. Это было не просто слово – только сухое утверждение, меняющее всю сущность мира вокруг. – Ты бежал, когда твоя реальность погибла. Ты нашёл пристанище, поклялся верно служить тем, кто принял тебя когда-то. И теперь, после всего, ты – остался последним. – Значит, Ханна тоже…? – он не договорил. Но в его голосе зазвучала живая боль, страх. Руки выдавали лёгкую дрожь. – Род Монтеур выполнил своё предназначение с лихвой. Их время закончилось без страха, без боли, без сомнений. Её – тоже. Она не была одна. Потому что ты всегда был где-то рядом, как и Она. – это звучало как ирония. И как утешение. А Репьер только склонился. Плакать не мог, но внутри что-то, словно сжатый кулак, разжалось – долгие годы борьбы, потерянных надежд и ускользающей реальности, наконец ослабили свою хватку, переставая его давить. – Я не хочу исчезнуть. – он говорил почти молитвенно, тихо. – Ты и не исчезнешь, - отозвался Шарн, - ты – часть конца. Переживший смерть и увидевший, как умирает сама возможность умирать, ты давно стал её частью. Ты тот, кто бежал от финала и тот, кто останется её неотъемлемой частью. Путник медленно встал. Острые плечи перестали дрожать, больше не выдавая страха. И только голос стал другим – спокойным, почти решительным. – Тогда позволь мне сопровождать и тебя. Шарн не ответил словами. Но земля под двупалыми лапами перестала быть просто землёй. Небо больше не было просто небом. Они перестали существовать, как и отдельные существа. Репьер стал частью присутствия, тенью, идущей рядом с Тенью – знаком без знака, простым напоминанием о том, что даже в конце способна зародиться связь. Нечто большее, чем одиночество. И так они ушли вглубь, туда, где не осталось ни памяти, ни эха, ни света. Лишь то, что останется Последним.