Глава 8

Марен вернулась поздно. Библиотека дышала пылью и затхлой тишиной — там легко было забыть о времени, и она забыла. Зацепилась взглядом за старый том "Истории трансформаций до Гримальди", читала через страницу, водя пальцем по абзацам, выписывала имена, искала формулы в старом стиле, где буквы сплетались с готическим орнаментом. Всё не то... Впрочем, а чего она ждала? Когда часы в коридоре пробили восемь, она запоздало поняла, что пора возвращаться. Глаза болели от напряжения. Возвращаться в гостиную не хотелось. Но надо было. Уже поздно. В животе сосало, но не от голода — скорее, от лёгкой, бессмысленной тревоги, как всегда по вечерам. Ночные приемы химиотерапии из прошлого дают о себе знать даже в этой жизни. Когда она подошла к проходу в общую комнату, слизеринская гостиная была шумной, но этот шум — не обычный, уютный гул голосов, — он был скомканный, чуть насмешливый, прерывистый. В нём чувствовалась та самая волна, что всегда приходит перед чем-то — перед подзатыльником, плевком, дракой. Перед тем, как что-то случится. Она уже наловчилась за годы в приюте улавливать это... Напряжение. Марен остановилась у входа, не заходя внутрь. Почти невидимая в полумраке. Она сразу увидела Тома. Он стоял у кресла, немного сбоку, будто не в центре внимания, но все взгляды тянулись к нему. Напротив — трое. Старшие. Один опирался на камин, один сидел скинув ногу на ногу, третий — высокий, сутуловатый, с медной застёжкой на мантии — стоял ближе всех. Марен слышала еле различимый диалог. — ...тут всё не так, как у тебя в приюте, мелкий. Хочешь жить нормально, так помогай нам. Разве сложно донести чью-то сумку? Или... Боже. Какой же, как говорила молодежь в её время, кринж. Странно, что до неё самой ещё никто не доебался. Возможно из-за фамилии? Или просто из-за того, что её никак не успевают поймать в одиночестве? Та же Вальбурга с невероятным восторгом прошлась бы по ней лично. Тот, что сидел, не вставая, внезапно вытянул вперёд руку с палочкой. Марен сразу поняла по его виду: сейчас будет что-то показательное. — Серпенсортия, — сказал он, и из кончика палочки вытекло нечто тёмное, обретшее форму. Сначала — будто плотная тень, но потом она вытянулась, свернулась кольцом и подняла голову. Змея. Небольшая, но живая. Настоящая. Она чуть приподнялась, язычок дёрнулся, тонкий, острый. Кожа — гладкая, с грязно-зелёным отливом. В гостиной — только тишина и приглушённый треск поленьев в камине. Змея скользнула по ковру, не торопясь, направляясь к Тому. Тот не шелохнулся. Только глаза — чуть уже, чуть темнее. Но он остался на месте. Вот. Сейчас, видимо, будет то самое, что возвело Тома Реддла в ранг на самый верх. Марен не успела ничего узнать о парселтанге, насколько он распространён или же, напротив, редок на данный момент. Да и ей, признаться честно, было совсем неинтересно. Однако она помнит, что в оригинальных книгах о Гарри Поттере сразу пустили грязный слух о его причастности к Салазару Слизерину из-за этого языка. Так что... Он всё ещё не шелохнулся, когда она добралась до его ног. Только чуть наклонился, опершись локтем о колено — и заговорил. Шепеляво, странно, не по-человечески. Слова звучали хрипло, будто сквозь узкую гортань, с чужими, мягкими согласными, слишком влажные, будто капающие. Это был не язык, это было... шуршание листьев в ночи, дыхание змеи, шорох под кожей. Змея... Она не бросилась, не съёжилась, не отползла. Напротив. Медленно, грациозно поднялась, изогнулась и заскользила вверх — по его ботинку, по брючине, выше. Он не отступил. Остался стоять так же спокойно, и когда змея свернулась кольцом у него на предплечье, он чуть наклонил голову, продолжил говорить. Спокойно, уверенно. Мягко. Она осталась. Устроилась, прижалась головой к его запястью. Её язык мелькал в воздухе, чувствительный, как антенна. Взгляд — неподвижный. Уверенный. Послушный. Тишина в гостиной стала другой. Более вязкой. Словно воздух стал гуще. — Он с ней говорил, — выдохнул кто-то. — По-змеиному... — Это... парселтанг? — пробормотал ещё один, сдавленно. — На этом языке разговаривал сам Салазар Слизерин, — отозвался третий. Не с восторгом — с трепетом, — это… чудо. Марен не пошевелилась. Вот оно. На её глазах случилось самое начало Тома Реддла. Его восхождение на вершину, которое закончится смертями, слезами, кровью, болью и в итоге его же падением. Блять. Блять... Страх вернулся, сгустился в груди, заставляя дышать чуть чаще. Надо пристрелить этого ублюдка, удушить подушкой, пока он слишком мал, пока не обучен. Она может сделать что-то, она знает больше остальных, она... Блять. Она всё ещё не пошевелилась. Стояла, как стояла, всё ещё в тени, всё ещё почти невидимая. Страх — не тот, что парализует, а другой — с нажимом в затылке, с тупым стуком в грудной клетке. Она знала, на что он будет способен. Сейчас же он просто сидел с этой змеёй на руке — спокойный, сосредоточенный. Старшие отступили не сразу, но достаточно, чтобы заметить: один неловко перевёл вес с ноги на ногу, другой отвёл взгляд, третий опустил палочку. Один из младших, первокурсник, подошёл ближе — из тех, кто ещё не знает, где надо молчать, когда держать дистанцию. — Это правда был... — мальчишка запнулся, — парселтанг? Том взглянул на него. Снизу вверх, лениво, но в этом взгляде не было презрения. Только усталость. — Да, — ответил он. — Ты... ты умеешь? Это... это очень круто, — выдохнул тот. Том не ответил. Только слегка кивнул. Змея на руке чуть шевельнулась, её язык мелькнул в воздухе. Она всё ещё сидела у него на запястье, как украшение, как символ. Взгляды изменились. То, что минуту назад было попыткой давления, стало чем-то другим. Тем, чего не объяснить. Он уже не «мелкий из приюта». Теперь к нему будут прислушиваться. Осторожно. С уважением. Или с опаской...

***

...Неделя прошла почти незаметно — в рутине расписания, в весёлых взвизгах у теплиц, в запахе зелья и гари после неудачного «реверсо» у кого-то с Пуффендуя. Завтрак, уроки, обед, домашние, перья, пергамент, дремота над тетрадью, редкие, натянутые разговоры, перерывы, когда можно было просто лечь в кресло у камина и уставиться в огонь. Снаружи всё было… нормально. Даже слишком. Том больше не попадал в передряги — напротив, к нему тянулись. Кое-кто спрашивал что-то о змеях, кто-то — о заклинаниях, кто-то просто смотрел, украдкой, пытаясь понять, как он сделал это. Он отвечал — тихо, вежливо, сдержанно. Держался в стороне, чуть дальше, чуть холоднее. Всегда говорил с опозданием на полсекунды. Марен сама для себя решила, что он немного аутичен. Каждый вечер Марен, сворачиваясь под пледом в кресле или, лежа на жёсткой койке под гул подземных труб, возвращалась к тому вечеру. К змее. К голосу. К взглядам. К чувству — резкому, ясному: его надо остановить. Потом мысль. Безумно простая... Если всё покатится по канону, убивать его придётся. Значит нужно оружие. Она всё ещё недостаточно верила в палочки. В щиты, в «экспеллиармусы» и поединки. Магия красива, да. Но надёжность... Надёжность — это металл. Это то, что не подводит. То, что не зависит от концентрации, от ментального состояния, от сфокусированного намерения, как говорили и Флитвик, и Вилкост. Пуля, вошедшая под ребро, не спрашивает, в порядке ли у тебя магическая аура. Она начала думать. Как бы… провернуть это. Она помнила конструкции, видела схемы. Патроны можно сварганить. Ствол? Сплав. Механизм? Простейший. Даже магией можно что-то заменить — ускорить сборку, усилить детали. Но всё равно нужен материал. Много. Металл. Настоящий. И — место, где никто не увидит. Несмотря на все сложности всё же — эта мысль поселилась в ней крепко. Как тень в углу зрения. Она ложилась спать с идеей пистолета, просыпалась — и прокручивала в голове балансировку конструкции. В перерывах между уроками поглядывала на стены, на предметы, прикидывая, из чего можно было бы вырезать ствол. И, самое главное — как сделать это втайне. Она не знала, получится ли. Но знала: если однажды Том посмотрит на неё по-настоящему, как на преграду — времени на щит не хватит. А значит, надо, чтобы у неё была альтернатива. Быстрая. Холодная. Настоящая. На восьмой день, за обедом, что-то щёлкнуло. Она сидела в углу слизеринского стола, ковыряла ложкой в подливке, не глядя на еду. За спиной кто-то оживлённо обсуждал новый состав команды по квиддичу, кто-то спорил о том, можно ли совмещать Трансфигурацию с ЗОТИ в домашке. Том сидел через пару мест, как обычно — вежливый, спокойный, сдержанный. На него смотрели — не так, как раньше. Уже не с прищуром и ехидцей, а с интересом. С признанием. Один из старшекурсников хлопнул его по плечу, другой наклонился и что-то сказал с улыбкой. А он... всё так же чуть запоздало улыбнулся в ответ. Не по-настоящему. Марен смотрела чуть выше него — мимо, — и в голове было глухо. Вдруг — абсолютно без причин — накатила усталость. От собственных мыслей. От напряжения. От глупости. "Ты совсем ебанулась", — сказала она себе, — "пистолет, блядь. В школе магии. Среди детей. В мире, где ты можешь варить удачу и менять материю по щелчку пальцев. Где палочками создают золото, ты собираешься лепить изолентой спусковой крючок." Реальность врезалась неприятно, до боли честно. Всё это — попытка вернуть себе контроль, вернуться к знакомым механизмам. Но этот мир не работает по её законам. Она — гость. Никчемный временной паразит с багажом комплексов, изломанных рефлексов и кривой морали. И она не должна вообще ничего. "Ты не обязана спасать мир", — напомнила себе, — "ты не обязана заботиться о Хогвартсе. О детях. О Гарри Поттере, которого даже в проекте ещё нет. Это не твоя история. Не твоя битва." Том Реддл может стать кем угодно. Может, он вырастет в выдающегося колдомедика. Может, заведёт лавку артефактов. Может, уедет, исчезнет, не обернётся. И даже если нет — ей-то что? Она пришла сюда не ради подвига. Не ради спасения. Она пришла, чтобы дышать. Чтобы учиться. Чтобы, наконец, быть кем-то, как она мечтала. Чтобы понять, что это за чертовщина — магия, и как она работает. Чтобы найти ответы, пусть и на другие вопросы. Её задача не в том, чтобы стать героем. ...но всё же. Всё же. Она вспоминает, как змея скользнула к нему на руки. Как он говорил — не боясь, не притворяясь. Как тишина в гостиной изменилась. Как взгляды потемнели. Не от страха. От благоговения. "Вот откуда начинается зло", — с отвращением подумала она, — "не с крика, не с проклятья, не с убийства. А с молчаливого восхищения. Пусть они не знают... Но они уже в восторге" И как бы ей ни хотелось отвернуться, умыть руки, сказать: "Я тут мимо шла" — она знала. Не получится. Потому что если однажды он поднимет армию — пусть даже не магическую, пусть даже не буквальную — всё это начнётся здесь. И тогда на весах окажется не просто волшебная школа, а всё, что будет потом. И если она могла что-то сделать, и не сделала — кровь будет на её руках. Даже если никто, кроме неё самой, этого не узнает. Марен сглотнула. Отодвинула тарелку. "Хорошо", — сказала она себе, — "тогда так. Пока что просто наблюдать. Быть рядом. Думать быстрее, чем он. И если что — ударить первой." Она знала, что не сможет иначе себя простить. Даже если всё уже предрешено. Урок начался привычно. За неделю Флитвик успел стать для Марен почти фоновым — доброжелательный, немного карикатурный, с мягким голосом и выражением лица, как у тех взрослых, которые действительно любят детей. Сегодня они закрепляли то, что не получилось с первого раза: те, кто до сих пор не мог поднять перо, снова отрабатывали взмах и интонацию. Остальные работали с учебником: «Основы Чар. Том I». Научиться приподнимать книгу на пару сантиметров над столом, удерживая её в воздухе хотя бы минуту — вот и весь план. Марен с этим справлялась уже на первый день. Сейчас просто сидела, заставляя фолиант медленно кружиться над партой. По часовой стрелке, против. Иногда останавливала в воздухе, потом снова двигала. Мелкая моторика заклинания. Рука уже двигалась на автомате. Когда до конца урока оставалось минут десять, она подошла к профессору. — Профессор Флитвик, — сказала она, — у меня вопрос. Он оторвался от пергамента и сразу повернулся к ней. — Конечно, мисс Блэк. Слушаю вас. — Магия… Она вписывается в физику? Или ей это не нужно? Вопрос висел в воздухе секунду, и Флитвик вдруг заметно оживился. — Ах, это замечательно, что вы об этом думаете. Вы даже не представляете, как редко ученики задаются этим — особенно на первом курсе, — он сдвинул в сторону чернильницу, как будто собирался посвятить ей всё оставшееся время, — магия, мисс Блэк, — не нарушает законов природы. Она… обходит их. Использует слабые места, тонкие щели. Подобно тому, как рычаг позволяет поднимать тяжёлые предметы, не обладая огромной силой, заклинание использует энергию мага для воздействия на материю. — Но ведь она влияет. Меняет траекторию. Даёт ускорение, без касания. Это же... противоречит базовой механике. — Оно кажется, что противоречит, — Флитвик прищурился, — но если подумать... магия работает на взаимодействии намерения, формулы и фокусировки. В каком-то смысле это аналог химической реакции: вещества взаимодействуют — и рождается новое. Но в нашем случае — взаимодействует не материя, а воля и структура заклинания. — Значит, формула — как катализатор? — спросила Марен, — или как уравнение, только не числовое, а вербальное? Он с интересом посмотрел на неё, потом кивнул. — Очень, очень хорошая аналогия. Да. Магия всегда опирается на структуру. Это не просто слова и взмах. Это порядок, тонкая настройка. Без неё — будет вспышка, срыв, или ничего. Ваша воля должна вписаться в систему. И если она вписывается — система позволяет... модифицировать мир? Временно. С оговорками. Магия — это не абсолют. Это вмешательство. Не замена законов, а их переписывание на короткое время, — он говорил спокойно, но в голосе слышалась лёгкая радость. Он явно был в восторге, — я чувствую, вы будете задавать ещё не один такой вопрос, — добавил он, — и это прекрасно. Вы не просто учитесь колдовать — вы пытаетесь понять, почему это работает. Это куда важнее, чем идеально отрепетированный взмах. Марен чуть улыбнулась, — Спасибо, — только и сказала она. Собрав свои вещи, она всё ещё думала о словах полугоблина. Получается, вопросом маггловской физики интересуются и волшебники. Что, в общем-то, логично, но все равно крайне приятно и неожиданно.

***

То, чего она ожидала уже долгое время, случилось в коридоре у входа в подземелья — сразу после занятий, когда ученики расходились по факультетским комнатам, а дневной свет за окнами уже становился медным. Марен шла в одиночестве, не торопясь. Уроки закончились, в голове шумело от информации и разговора с Флитвиком, хотелось просто — сесть. Молча. Не думать. В этот момент из-за угла, почти беззвучно, вышла группа. Двое позади, одна — впереди. Вальбурга. Лицо — ровное, спина — прямая. Она подняла палочку. — Депульсо. Марен отбросило к стене, не сильно, но резко. Камень под лопатками — холодный, воздух выбит. Она осталась стоять. — Я думала, — начала она, с тем самым леденящим оттенком превосходства, который слышен у тех, кто привык управлять, — ты поймёшь правила. Подошла бы. Поздоровалась. Поблагодарила, что фамилия даёт тебе хоть каплю уважения. А ты... — она чуть склонила голову, изучая, — ты же правда решила, что можешь просто спокойно жить? Марен молчала. Она не отвела взгляд, но не могла и ответить. Воздуха в лёгких все ещё не хватало . Очевидно, что заклинание вышло слабым, возможно вполне осознанно, но её тщедушному телу этого хватило. Вальбурга подошла ближе, на расстояние вытянутой руки. Она говорила тихо. — Ты маленькая, неблагодарная дрянь. Я даже разочарована. Мне говорили, что ты достаточно умна, чтобы не влезать во всякие глупости. Что в дисциплинах ты неплоха. Однако... В тебе не хватает... — Вальбурга задумчиво постучала палочкой по своим губам, — угодливости. Пользуешься нашими благами, тебя никто не трогает, но ты не говоришь даже спасибо. Не предлагаешь никакой помощи. Это же Слизерин, Марен. Здесь так не работает. Здесь или с нами, или — под нами. Сзади тихо хихикнула одна из девочек. Вторая молчала. Марен не говорила ни слова. Просто дышала. Её била лёгкая дрожь, тело само возвращалось к равновесию, но в голове всё было чисто, будто после сильного удара по воде. — Мукус ад Наузеам, — почти шепнула Вальбурга. Взмах палочкой был короткий, точный, ленивый. Марен едва не согнулась. Резкая, отвратительная тошнота — не в животе, а в самом горле, будто слизь собралась внутри черепа. Глаза защипало, из носа потекло. Дыхание сбилось, она упёрлась в стену, сжав зубы, чтобы не застонать. — Видишь? — Вальбурга не двинулась с места, — пока что даже не больно. Я очень добрая ведьма. А ведь я могла бы — ой, могла бы. Но не стану. Пока что. Мне интересно, как долго ты продержишься, прежде чем поймёшь: мы даём тебе дышать. Только мы. Марен медленно подняла на неё взгляд. Глаза слезились, в носу жгло, тело дрожало. Но выражение лица у неё было спокойное. Почти пустое. — Что, будешь молчать? — Вальбурга чуть склонила голову. Марен сглотнула. Один раз. Медленно вытерла лицо рукавом. И не ответила. Вновь. — Ну, значит, подумай в одиночестве над этим, — Вальбурга отступила, кивнула своим,— пока что я прощу тебя за твою ошибку. Однако больше поблажек не жди. Она ушла. За ней — тени. В воздухе остался запах чего-то острого, щекочущего, а может, у неё до сих пор в носу привкус этого блядского заклинания. Марен стояла ещё минуту, прежде чем смогла выпрямиться. Потом сделала шаг. Потом ещё. "А вот и началось".