Часть 2: Кровавая педагогика

Это был не побег. Это была комичная погоня — игра в кошки-мышки, где кошка всегда ловит мышку. И логика не подвела. Парень панически метнулся в темноту, но внезапно ощутил резкий толчок в спину, за которым последовала почти невесомая, но цепкая тяжесть. Воздух вырвался из легких с хрипом. Миг — и он был прижат к холодному бетону, кошкодевушка верхом на нем, ее колени впивались в его поясницу. — Черт, я обычно быстрее... — мелькнуло в голове, но уста выдали лишь поток бессвязных, хриплых матерных воплей. — Заткнись. — Голос ее был ледяным, как сталь ножа. Чувствительные уши кошкодевушки болезненно реагировали на визг. Ее руки, цепкие и безжалостные, схватили его запястья, скрутили за спину и рванули вверх, к лопаткам. Раздался отчетливый, влажный щелчок-хруст из левого плеча. — А-ААРГХ! БЛЯДЬ-Ь-Ь! — его крик сорвался в животный рёв, глаза закатились от невыносимой боли. — ПОЖАЛУЙСТА, ОСТОРОЖНЕЕ! — Нет. — Ответ был коротким, как удар хлыста. — Ну и иди к черту... — прохрипел он, всё ещё не осознавая глубины ямы. — Язык. — Она вцепилась в его волосы, повернула голову парня набок, заставив смотреть в упор. Их зрачки встретились на расстоянии пяти сантиметров: в его — животный, слепящий ужас и мольбу; в ее — холодный, клинический интерес, как у хирурга перед вскрытием. — Мммфф! А-ай! Отпусти-и! — Он дергался, как рыба на крючке, но ее хватка лишь усиливалась, вырывая клочья волос. Она молча впивалась взглядом в его искаженное болью лицо, изучая каждую гримасу. Он попытался подняться на колени, слабый порыв отчаяния. Это спровоцировало вспышку ярости. Кошкодевушка вскочила, схватила его за воротник и грудку толстовки и с размаху, со всей своей кошачьей силой, швырнула его на пол. Он проехал по бетону, скользя на спине, и с глухим, кошмарным стуком ударился затылком о выступ. Мир поплыл. — С-с... сука... — он застонал, пытаясь сфокусировать зрение. Затылок горел огнем. Ладонь, инстинктивно потянувшаяся к ране, встретила тепло и липкость. Он поднес руку к лицу — вся она была залита густой, темно-бордовой кровью, стекающей по пальцам. — Не может же меня убить какая-то кошкодевушка... — подумал он, с отвращением вытирая руку о бедро, глядя на её едва заметную ухмылку. Он попытался встать, опираясь на дрожащие руки. Боль в голове и спине была оглушающей. Тогда она наступила ему на голову. Сначала просто придавила. Потом стала давить сильнее. Бетон врезался в скулу, в висок. Череп скрипел под нечеловеческой тяжестью. Сила нарастала. — Лежать. — Единственное слово. Сквозь боль он почувствовал, как его плечи и грудь начали судорожно подёргиваться. — БЛЯ, ТВОЯ НОГА ГРЯЗНАЯ... — он попытался выдохнуть. — Молчи, падаль. — Нажим усилился. Бетон крошился под его щекой. Он бессильно бил руками по ее ноге, пытаясь сдвинуть недвижимую тяжесть. — С-сама ты падаль! — выкрикнул он, собрав последние силы в кулак, больше от безысходности, чем от надежды. Неожиданно давление исчезло. Он ахнул, пытаясь вдохнуть полной грудью. — Н-ну... ты не прям па... — начал он, но мир взорвался белой болью. Ее нога со всей силы вошла ему в солнечное сплетение. Воздух вырвался со свистом. Он скрючился, обхватив живот, захлебываясь кашлем, не в силах вдохнуть. Глаза залились слезами. Он инстинктивно закрыл голову руками, свернулся калачиком — поза обречённой жертвы. Но кошкодевушка не была обычным мучителем. — Кхх... кхе-е... В-вот... ты... су... — он пытался ругаться, но кашель выворачивал наружу. Изо рта брызнула слюна, смешанная с алыми нитями крови. Она растеклась по серому бетону, ярким пятном на фоны грязи. Кошкодевушка смотрела сверху, ее грудь слегка вздымалась. — Только и умеешь, что гавкать? — ее голос звучал презрительно и устало. — Бесполезно. Только хуже себе делаешь. Что ты можешь? А? — Ее губы растянулись в жестокой ухмылке самоудовлетворения. — Хах... — Г-говнюшка... — прохрипел он сквозь кровь и слюни. — Ох, как страшно. — Сарказм капал с каждого слова. — Репертуар детсадовца. — Вонючка... — Слушай сюда, червяк. — Она присела на корточки рядом с его лицом. — Если я дам тебе встать, ты сможешь меня ударить? По-настоящему? Не пихнуть в живот, а ударить? — Глаза её сверкнули. — Попробуешь сбежать — догоню и сломаю ноги. Медленно. Парень не ответил. Он просто заплакал. Тихо, безнадёжно. Слёзы смешивались с кровью на щеке, пачкали грязный бетон. Его тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Он свернулся еще туже, отгородившись от мира и от неё. Кошкодевушка окинула взглядом его изорванную, залитую кровью и грязью одежду. — Нытик. — Констатация факта. Он лишь сильнее затрясся. — Какая же тоска. — В её голосе вдруг прозвучало неподдельное разочарование. — Где мой боец? Я ждала битвы! Легендарной схватки! — Это... явно не ко мне... — прошептал он сквозь всхлипы. — Хотела огня... а получила сопли. — Она тяжело вздохнула, отвернулась, её хвост нервно дернулся. — Скукота. Парень лежал, лишь изредка поднимая заплаканные глаза, следя за её подрагивающим хвостом. — Он такой... гибкий... странно завораживающий... — подумал он. Она резко обернулась: — Чего уставился? — Слушай... а это сработало... — голос его был хриплым, но странно спокойным. — Что? Что сработало? — Её уши насторожились. Он открыл рот, но слова застряли. Взгляд его метнулся, ища спасения. — Ах... Чит-код в GTA... — он вытер окровавленный рот рукавом, переводя тему. — ...Ладно. — Она отмахнулась, вставая. — Контужен. Или просто сломался. — предположила она молча. Около десяти секунд стояла гнетущая тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием. Потом она спросила, глядя куда-то мимо него: — Почему ты такой... никчемный? Почему не можешь драться? Как все? — Много "всех" дралось с тобой? — пронеслось у него в голове. — Не всегда... я не всегда никчемный. — Голос сорвался. — А когда это "не всегда"? — Она повернула к нему лицо, глаза сузились. — ...Зачем драться? — он отвел взгляд. — Какой смысл? Ничего важного... не задели. Подумаешь... смерть. Пф. Она заметила уход от вопроса и решила сыграть также. — Хах, а представь... — ее голос стал игриво-жестоким, — Бессмертный мужик. Отрезаешь ему член. Навсегда. Он ведь дрочить не сможет, а умереть — тоже. Вечность страданий! Представил? Он замер. Глаза расширились на долю секунды. — Сможет. — выдавил он с ледяным, натужным спокойствием. — Не сможет! Он же бессмертный! — она наклонилась, как будто делясь секретом. — Почему вы все... такие извращенные? Думаете... — Бла-бла-бла! — она резко перебила. — А ты что, святой? Сам-то чистенький? Тишина снова сгустилась, давящая, как свинец. Она не выдержала первой, сделав шаг к нему. Он вздрогнул, как от удара током, и забормотал что-то бессвязное, спрятав лицо в согнутые руки: — ..Мьэ-мьи... Жи... Ши... Пиши... от души... Она резко схватила его за воротник, порвав ткань, и рывком поставила на ноги. Он пошатнулся, еле удерживая равновесие. — Даже стоять не можешь без помощи... — Зачем стоять? — он тупо уставился в пол. — Чтобы падать, идиот! — Она толкнула его со всей силы. Он рухнул на спину, ударившись локтем. Где-то сверху донесся короткий, злобный смешок. Лежа, он увидел состояние своей одежды: рукав висел лоскутом, воротник распорот, спина толстовки превратилась в лохмотья от трения о бетон, вся ткань пропитана кровью, грязью и потом. — Можно... осторожнее? — прошептал он, не поднимая глаз, ожидая удара. — А тебе-то что? — Она пнула его ногой в бок, не сильно, больше для унижения. — Зачем?.. — он сжался. — Не порть... одежду. — А что с тобой делать? — в ее голосе прозвучало искреннее раздражение. — Бить тебя — скука смертная. — ... Она вновь вытащила нож. Лезвие блеснуло тускло. Кошкодевушка провела им по его груди, по толстовке. Ткань расползлась с тихим шипением, обнажив кожу. На ней тут же выступила тонкая алая черта. — Упс... — она наблюдала, ожидая истерики, страха, чего угодно. Ответом было тяжелое, гробовое молчание. Он просто смотрел на порез пустыми глазами. — Дизайн! — ехидно бросила она, тыкая носком ботинка в его бедро. — Нравится? Молчание длилось долю секунды. Потом внутри него что-то сорвалось. — БЛЯТЬ, НУ ЗАЧЕМ?! — Рев, полный такой чистой, белой ярости, что она на миг отшатнулась. Он вскочил с пола с нечеловеческой ловкостью, забыв про боль, про головокружение. Глаза горели безумием. Кошкодевушка лишь тихо захихикала, прикрывая рот рукой, но в ее глазах вспыхнул дикий азарт. Ушки насторожились, хвост завилял, как у охотничьей собаки, почуявшей дичь. Он бросился к ней, к ножу. Его рука рванулась к ее кисти. — А что мне за это будет? — Она легко отпрыгнула, высоко подняв нож, смеясь ему в лицо — Достанешь? И тогда что-то в нем сломалось окончательно. Глаза стали абсолютно стеклянными, зрачки расширились до бездны. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, выступила кровь. Без звука, без предупреждения, он выпустил весь накопленный ужас, боль и унижение в один удар. Кулак со всего размаху вонзился ей в живот. Она «оф»кнула, согнувшись пополам. Не дав опомниться, он рванул колено вверх — тупой удар пришелся точно под грудь, в диафрагму. Она захрипела, глаза вылезли на лоб. В миг ее дезориентации его окровавленная рука молнией вырвала нож из ее ослабевших пальцев. И тут же лезвие взмахнуло — неглубокий, но длинный, рассекающий порез зигзагом прошел по ее предплечью, от запястья почти до локтя. Кровь хлынула мгновенно, алая, обильная, заливая рукав и капая на пол. Беззвучно, как подкошенная, она рухнула на колени, потом на бок, прижимая окровавленную руку к животу, где бушевала адская боль. Губы ее были сжаты в тонкую белую ниточку, сдерживая крик. Лишь тихое, животное посвистывание вырывалось меж зубов. Парень стоял над ней, сипя, нож зажат в белой костяшке кулака. Грудь ходила ходуном. Он отступил на шаг, держа дистанцию, ожидая мести, звериной атаки. Его взгляд был прикован к потоку крови, стекающей с ее руки на бетон, образуя быстро растущую лужу. — Знаешь... — ее голос был хриплым, прерывистым, но в нем не было ни страха, ни гнева. Было... восхищение. — Мне... не столько больно... сколько... приятно. — Она попыталась улыбнуться, но гримаса боли исказила лицо. — Что ты... наконец... дал сдачи. Хотя... боль... мх-х... — она сжалась, тихо заскулив, поджав хвост между ног. Парень молчал секунду, две. Дыхание немного выровнялось. — Прости... — прошептал он, делая еще шаг назад. — Чего? — она искренне не поняла, подняв на него мокрые от боли глаза. — Извиняться? За что? Кровь продолжала течь ровной, пугающей струйкой. — Теперь я знаю... как тебя злить... — Она снова попыталась улыбнуться, и на этот раз получилось — злорадная, окровавленная ухмылка. Она смотрела на его лицо, все еще искаженное следами безумия и ярости. — Вижу... искру. Он замер. Потом медленно, очень медленно, подошел к ней. Уже не отступая. Уверенно. Его собственный кулак был сжат так, что кровь сочилась между пальцев, капая на пол рядом с ее кровью. — Такие себе... познания. — Его голос был низким, хриплым, чужим. — Слушай... — он остановился в полушаге. Она смотрела на него вопросительно, смешивая боль и любопытство. — М? — Он молчал. — Но... только в грудь больше не бей... пожалуйста... там... очень... больно. — Она поежилась. Он резко взмахнул рукой — не для удара. Нож звонко упал на бетон перед ее коленями. Уголок его губ дернулся в пафосной, жестокой полуулыбке. Он ткнул пальцем куда-то за ее спину, в темноту. — Смотри... Она с опаской обернулась, поворачивая голову. Хруст. Это был звук не просто удара. Это был звук ломающейся скорлупы. Звук тыквы, разбитой кувалдой. Его нога, вложившая всю накопленную ненависть, всю боль, весь страх, впечатала ее голову в бетонный пол с чудовищной силой. Тело дернулось один раз, как в конвульсии, и обмякло. Оно распласталось неестественно. Из-под ее головы, из спутанной массы волос, начал сочиться густой ручей темной крови, смешиваясь с серой пылью бетона. Из носа и ушей пошли алые струйки. Удар был сокрушительным. С такой силой, на которую он сам не считал себя способным. Он стоял над ней, тяжело дыша, глядя на растущее кровавое пятно. Потом посмотрел на свою окровавленную ногу. — Мертва? — мелькнуло у него. Тело не дышало, казалось, недвижимо. Но если приглядеться, можно было заметить едва уловимую дрожь в кончиках пальцев одной руки и слабое, прерывистое движение груди под разорванной одеждой. Жизнь теплилась, но сознание было выбито начисто. — В третий раз повелась.