Часть 3: Терапия

От удара кулаком по бетону заболит кулак или бетон? Кулак. А ногой по голове? Голова. Или же нога тоже? Действительно, нога парня выла от удара, по ней бежало лёгкое ощущение тяжести, пронизывающее от голени к колену. Но парень был увлечён другим. С безумными, горящими от ярости и мстительного экстаза глазами, он рухнул на колени рядом с еле дышащим телом кошкодевушки. Без сознания, она лежала в луже собственной крови, темно-бордовой и вязкой, медленно растекающейся из-под размозженного затылка. Ее лицо было искажено гримасой последней боли, нос и уши сочились алыми струйками. — Как хорошо всегда держать при себе верёвку, — мелькнула в его воспаленном мозгу мысль, холодная и методичная. Словно автомат, он схватил ее лодыжки, скрутил их вместе и затянул крепкий, удушающий узел. Кожа под веревкой сразу побелела от давления. — Чтобы не смогла быть быстрой... Хотя вряд ли она встанет в ближайший час. Пальцы парня, липкие от ее и своей крови, нащупали под одеждой ледяное лезвие ножа. Он осторожно, почти благоговейно, спрятал его за пояс. Гарантия. Страховка. Он впился пальцами в ее плечи и перекинул безвольное тело через свое. Она была невероятно легкой, как сломанная кукла. Эта хрупкость контрастировала с адской силой, что повалила его на бетон. Кровь с ее головы и руки горячей струйкой стекала по его спине, пропитывая толстовку. Он понес ее туда, куда бежал от нее же — к приоткрытой двери, за которой маячила кожаная кушетка. Парень бросил ее на холодную кожу. Тело глухо шлепнулось, голова безвольно откинулась, открывая синеющий перешеек горла. Он не видел в этом ни красоты, ни уязвимости — только мишень. Методично, натягивая ремни, он притянул ее запястья к боковинам кушетки, затянул до хруста в суставах. Еще один ремень перетянул грудь, впиваясь в обожженную кожу под разорванной одеждой. Последний — через бедра, пригвоздив таз к коже кушетки. Она была полностью обездвижена, готовая плаха. Его взгляд скользнул по кровоточащей ране на голове, по глубокому порезу на предплечье, из которого все еще сочилась алая жижа. — Чтобы не вырубалась каждые пять минут... — он сунул под ее затылок небольшую кожаную подушку. Она лишь впитала часть крови, превратившись в мокрый, липкий комок. Бесполезно. Но ритуал. За ширмой зажурчала вода, застучали металлические ведра. Когда он вышел, пар валил из огромного оцинкованного ведра, который он тащил с видимым усилием. Вода внутри бурлила, пузырилась, испуская волны обжигающего жара. Кипяток. Он подошел к изголовью. Взгляд его был пуст и сосредоточен одновременно. Ни слова. Просто резкий, безжалостный взмах. ШШШШШШШ! Целый водопад обжигающей, кипящей воды обрушился на ее тело. На лицо, на грудь, на живот, на ноги. Кожа встрепенулась мгновенно — белесые пятна сменились алым, а затем кроваво-багровым цветом, вздуваясь жуткими, лопающимися пузырями на лице и шее. Одежда, мгновенно пропитавшись, превратилась в паровой компресс, вжимая кипяток в обнаженные участки кожи и усугубляя ожоги. — ПОДЪЁМ! — его крик был ледяным, лишенным даже намека на издевку. Просто команда. ААААААААААРРРРРГХХХХХХ!!! Кошкодевушка вырвалась из бездны небытия в ад чистейшей, обжигающей плоть и душу агонии. Тело дернулось, как на электрическом стуле, забилось в безумной попытке сжаться, спастись от невыносимого жара. Но ремни впились в воспаленную кожу, удерживая ее. Хриплый, нечеловеческий вой вырывался из ее глотки, смешиваясь с бульканьем кипятка в легких, с которым она захлебывалась. Пар клубился над ней, обжигая дыхательные пути, слепя и без того поврежденные глаза. Запах паленой кожи и мокрой ткани заполнил комнату. — Прости... — его голос был монотонным, как чтение инструкции. Он посмотрел на кушетку, залитую водой и кровью. — О боже, кушетка... господи, прости! — фальшивая скорбь была жуткой пародией на жалость. Он наблюдал, как она корчится, как ее кожа пузырится и лопается, как слезы смешиваются с кипятком на лице. Никакого сострадания. Только холодное удовлетворение. Она закашлялась, выплевывая воду и слюну с кровью. Глаза, мутные от боли и пара, с трудом фокусировались. Яркая лампа прямо над головой выжигала сетчатку, превращая его силуэт в зловещую черную дыру на фоне ослепительной белизны. Головная боль раскалывала череп, боль от ожогов пожирала тело, страх и полная беспомощность сжимали горло. — Т-ты... ч-что творишь?.. — хрип вырвался сквозь слезы, голос дрожал от ужаса и непонимания. Она была сломлена, превращена в тряпку. — Мььхх... — он потянулся с театральным стоном, поднимая руки. Ведро с грохотом швырнул на пол. Кошкодевушка вздрогнула, слепящий свет мелькнул в ее затуманенных глазах. — Кушать хочу... — сказал он вдруг обыденно. — Где ключи от главной двери? Я хочу выйти отсюда. — Его взгляд был пуст, как у автомата. Она открыла рот, ее взгляд мельком скользнул к его поясу, где виднелась рукоять ножа… — А впрочем... — он перебил, следуя за ее взглядом. Парень спокойно вытащил нож. Сталь тускло блеснула под лампой. Ее уши прижались к черепу, хвост бешено забился по коже кушетки. Он вертел нож, подходя вплотную. — Я-я откуд-да знаю?! К-какая дверь?!.. Я не з-знаю, как я т-тут оказалась... — она захлебывалась всхлипами, — Т-ты меня ещё и к-кипятком... всё т-тело... горит... — Не ври! — его голос как хлыст. Он указал ножом на ее ноги. — Стопы вообще не задел. Сухие. Испуганная ярость вспыхнула в ней на миг. Она дико рванулась, пытаясь порвать ремни. Мышцы напряглись до предела, кожа под ремнями побелела, потом посинела. Напрасная борьба. Ремни даже не дрогнули. — О нет, как же так… Ты пытаешься выбраться? — в его голосе зазвенел ледяной сарказм. — Зачем ты пыталась меня убить? Ответа не последовало. Не нужно было. Он занес нож. Не для угрозы. Для действия. Лезвие сверкнуло в свете лампы и вонзилось в подушечку указательного пальца ее правой руки. Не просто вонзилось — он с силой провернул его, превращая плоть и кость в кровавое месиво. Раздался хруст фаланги. АААААААААГГХХХ!!! Крик был таким пронзительным, что, казалось, стекла задрожали. Он выдернул нож. Кровь хлынула из развороченной дыры. Прежде чем крик стих, нож вонзился в соседний палец, средний. Тот же ужасающий хруст, тот же фонтан крови, тот же нечеловеческий вопль агонии. — СПОКОЙНО, БЛЯТЬ! — он орал ей в лицо, брызгая слюной, пока она билась в истерике от боли. — Чтобы отвечала честно и быстро. Для двойной профилактики. — Размышлял он. — Два из пяти. — он разглядывал свои кровавые творения. От пальцев остались кровавые культи с торчащими осколками костей и клочьями сухожилий. — Неплохой старт, правда? — Х-ХВАТИТ!! — ее мольба была полна отчаяния, граничащего с безумием. — Да я третий палец и не собирался... — он отступил на шаг, спокойно рассматривая окровавленный клинок. — Пока что. — Пауза была леденящей. Он заметил, как ее рука мелко дрожит, как кровь пульсирует из ран. — ОТВЕЧАЙ, СУКА! — рявкнул он. Она вздрогнула, замерла. — Я-я н-не пытал-лась-ь... — прошептала она, захлебываясь слезами и болью. — Амнезия, что ли... — он фыркнул. Вытер нож о ее бедро, оставляя кровавую полосу. Затем поднес острие к ладони уцелевшей руки. Легко, почти нежно, поводил лезвием по мокрой от пота и крови коже. Она замерла, предчувствуя новую волну боли. Глаза ее расширились от ужаса. — Ну ты чево? — его голос вдруг стал мягким, почти ласковым. — Расслабься! — Но в его глазах не было ничего, кроме безумия. Ее уши были прижаты так плотно, что казалось, сольются с головой. — Тише, тише, я ещё не собираюсь ничего делать... — он наклонился к ее лицу. — Ты держала нож у моей шеи... — Его голос стал низким, спокойным. Он прижал лезвие к ее шее, точно в то место, где когда-то угрожала ему она. Кожа вдавилась под сталью. — Примерно... вот так. — Он не давил, чтобы разрезать. Просто держал. Движения ее утихли. Она зажмурилась, вся сжавшись внутри, готовая к финалу. Он медленно отвел нож. — Ну так... помнишь? Она боязливо открыла глаза. Слепящий свет лампы ворвался в них. — Н-нет... Н-не п-помню... — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку лжи. — ..По глазам вижу — врёшь. — Его голос был спокоен и смертельно опасен. Она сглотнула ком в горле. — Н-нет! Я-я не вру!! — выдохнула она, вживаясь в роль жертвы. — Давай тебе третий пальчик раскромсаем? — Он весело подбросил нож в воздухе, поймал его. — Бог любит троицу! — Н-НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛА! ОТПУСТИ М-МЕНЯ! НЕТ! НЕ Н-НАДО! ПОЖАЛ-ЛУЙСТА! — ее крик превратился в сплошной, истерический вопль. — Для начала вернём тебе память... — задумчиво произнес он, отходя от кушетки. Его взгляд блуждал по комнате, пока не упал на старый, ржавый генератор с жёлтым треугольником и молнией. — М-м... — он потер подбородок. — Говорят, электрошоковая терапия... помогает. — Голос его звучал сладко и ядовито. — Н-НЕТ, Н-НЕ НАДО! П-ПОЖАЛУЙСТА, Я В-ВСЁ ПОМНЮ!! — выкрикнула она, сломленная окончательно. Признание вырвалось обреченно. — Даже так... — он сделал театральную паузу. — Но терапия лишний раз не помешает… Верно? — О-ОТПУ- — Она закашлялась, надрывно, с хрипом, выплевывая слюну с розовой пеной. — Н-НЕТ, П-ПОМЕШАЕТ! Парень пристально посмотрел на нее, на ее кашляющее, искаженное болью лицо. — Фу, как не стыдно! — произнес он с нарочитым отвращением. — Общественное место, а ты бацилы распространяешь... — Он резко схватил ее за подбородок, его пальцы впились в обожженную кожу, заставляя ее открыть рот от боли и шока. В ее широко раскрытые, полные ужаса глаза, которые едва начали привыкать к свету после кипятка, он брызнул из флакона струей едкого, желтоватого антисептика. Он попал прямиком на роговицу, в конъюнктивальные мешки. — Думаю, это поможет... — его голос был ледяным. — Убьёт все бактерии и твое чертово зрение заодно! — Он швырнул ее голову обратно на подушку. АААААААААААААААААА!!! Крик был таким пронзительным, что, казалось, рвет барабанные перепонки. Она зажмурилась, но было поздно. Химический пожар бушевал в ее глазах. Слезы хлынули рекой, смешиваясь с едкой жидкостью, но лишь разносили ее по всему лицу, усиливая жгучую боль. Глаза мгновенно покраснели, опухли, превратившись в щелочки. Она билась головой о кушетку, пытаясь стереть ад с лица, но ремни держали. — О да, ещё больше слез... — монотонно констатировал он, наблюдая за ее мучениями. Парень спокойно подошел к стене и дернул рычаг. Лампа над кушеткой взорвалась нестерпимо ярким, белым, выжигающим светом. Он бил прямо в ее лицо, в ее беспомощные, химически обожженные глаза. Боль стала невыносимой. Она завыла, пытаясь отвернуться, но ремни фиксировали голову. Свет прожигал даже сквозь сомкнутые веки. — Ну ничего, больше поплачешь — меньше по... — он резко замолк. — Ах... — Выдохнул. — Я ненавидел своего деда за эту поговорку, хех. — В его голосе мелькнула странная ностальгия. — А теперь ты ненавидишь меня... Иронично, слушай. Он просто стоял. Наблюдал. Слушал ее хриплые стоны, всхлипы, безумный шепот молитв или проклятий. Спустя вечность, через щель опухших век, она мельком увидела его. Темную фигуру на фоне света. Красное пятно на его одежде — ее кровь? Его кровь? Он стоял неподвижно, как статуя. — Привет-привет! — его голос вдруг прозвучал неестественно бодро, слащаво. Она вздрогнула. — Хочешь окончательно потерять зрение? — Она издала бессвязный стон, кряхтение. — Конечно нет! — ответил он за нее, весело. — Как же я тогда буду вырезать твои органы у тебя же на глазах? — Легкий смешок, от которого ее бросило в судороги страха. — Боишься уколов? — спросил он, доставая из кармана большой шприц с длинной иглой. Он наполнил его из ампулы с мутной, желтоватой жидкостью. Слезы все еще текли по ее лицу, пытаясь смыть жгучую смесь крови, антисептика и кипятка. Не дожидаясь ответа, он пафосно вздохнул: — Хах, я тоже. — Пауза. Только ее прерывистое дыхание. — Но не волнуйся! — его голос стал поддельно успокаивающим. — Я вколю тебе обезболивающее. В пальцы. Хочу окончательно их расхреначить! — Воодушевление вернулось. — Но без крика. Уши заложило... — Он мило улыбнулся, подходя со шприцом к ее связанной руке, к изуродованным пальцам. — Н-НЕТ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! ОТПУСТИ!! — ее крик был хриплым, разбитым, но полным последнего отчаяния. — Боль будет, но не невыносимая... — он говорил заботливо, как врач. — Зачем ты хотела меня убить? — Шприц с иглой замер в сантиметре от кровавой каши, которая когда-то было средним пальцем. — П-пожалуйста...н-нет... — она молила, ее хвост бессильно дернулся. — Это же не больно! — он качал ее на качелях между надеждой и ужасом. — Или уколов боишься? — Легкий смешок. — Я тебе закрою глазки! — Он иронично прикрыл свои глаза ладонью. Ее хвост свисал с кушетки, лишь кончик судорожно подергивался. — А чего ты вообще боишься? — он начал расхаживать, вертя шприц в руке, разговаривая словно ни о чем. — Пауков? — задумчиво. — Хотя... мне и самому от них противно... — Он снова подошел к руке. Игла замерла над кровавым месивом. Сердце кошкодевушки колотилось, как загнанное в ловушку. Каждая клетка тела кричала от боли, страха, предчувствия новой пытки. И когда длинная, блестящая игла приблизилась к ее изуродованной руке, отражая ослепительный свет лампы, ее мозг, не выдержав перегрузки, отключился. Глаза закатились, тело обмякло. Парень, увидев это, на мгновение замер. Потом тихо, почти шепотом, произнес, продолжая издевательскую игру: — Ох, как же жаль... — Наигранная печаль. — Обезболивающее не понадобится. — В его голосе прозвучало ликование. — Я зря всё так долго готовил… — Грусть была фальшивой. — Ла-а-адно-о... — протянул он самому себе. — Без сознания, так без сознания... Буду кромсать так. Он крепче сжал окровавленный нож в руке. Лезвие блеснуло. Парень медленно обошел кушетку, его тень скользила по ее неподвижному, изуродованному телу. Уголки его губ растянулись в широкой, безумной, нечеловеческой улыбке. Гримаса чистого, беспримесного садизма. Он был готов продолжать.