Часть 9 Париж Холодная кровь и горячие сердца

Pow Уэнздей : Париж встретил нас не как город света — а как холодный, дождливый каменный лабиринт, в котором даже кошки казались угрюмыми. Пыльный, пепельный, обветренный и безразличный — почти как я. Но здесь было одно отличие от всех остальных мест, в которых мне доводилось быть: в этом городе не было Йоко. И в нём не было больше трупов, кроме одного — умершего уюта, который мы оставили позади. Мы приземлились вечером. Аэропорт был огромным, шумным и бездушным, как внутренности мертвого кита. В руках — два рюкзака, почти пустых. На двоих у нас оставалось четырнадцать с половиной тысяч долларов. Немного. Неизвестность шипела нам в спины. Мы не взяли такси. Мы шли пешком, и Париж скрежетал своими булыжниками под нашими ботинками. Дождь был мелким, но липким, как слюна ядовитой змеи. У Луиса дрожали плечи, но он не жаловался. Он никогда не жалуется. Он просто взял меня за руку. "Сестрёнка, мы ведь справимся, да?" — спросил он, глядя на меня снизу вверх. Я кивнула. "Справимся. Даже если весь мир будет нас ненавидеть, пока мы вместе — нам ничего не страшно." Мы поужинали в маленьком кафе, где на нас смотрели, как на крыс, заползших в дом. Мы не сказали ни слова. Заказали два кофе, горячий багет, немного сыра. Луис ел медленно, смакуя каждый кусочек. Я — быстро. Я всегда ем быстро. Старый инстинкт. Ночью мы нашли мост. Его железная арка дала нам укрытие от дождя. Я расстелила куртку на камне. Луис свернулся калачиком, прижавшись ко мне. Я обняла его, прижала к себе. Его дыхание было тёплым, но кожа — ледяной. Я смотрела в темноту. Где-то далеко в городе пели сирены. "Где-то там снова умирают люди," — подумала я. "Но мы просто хотим выжить. Просто быть вместе." Утром мы проснулись от звуков капель, стекающих по арке моста. Одежда промокла, пальцы затекли, спина ломила. Луис прижался ко мне ближе. Он весь дрожал, но не плакал. Я поднялась первой, вытерла ему лицо, дала кусочек хлеба, оставшийся со вчера. Он взял его молча. "Сегодня будет лучше," — сказала я. Хотя сама в это не верила. Следующие дни были одинаковыми. Мы ходили. Много. Искали место, где можно было бы перекусить, умыться, согреться. Мы нашли бесплатный туалет на вокзале, где можно было хотя бы привести себя в порядок. Иногда заходили в церкви — в них было тепло и тихо. Я любила гул их высоких потолков. Луис — витражи. Мы тратили деньги только на еду. Хлеб. Суп. Иногда горячий шоколад для Луиса. Он улыбался, когда пил его. Улыбка была редкостью, и я дорожила каждым её отблеском. Мы сидели в парках на скамейках, окружённые живыми, счастливыми людьми, которые смеялись, целовались, ели круассаны и жаловались на цену кофе. Мы не завидовали. Мы просто… были рядом. По ночам — под мостами, в подворотнях, в глухих уголках, где нас никто не мог найти. Я держала нож под курткой. А Луис держался за меня, пока мы засыпали. Я слышала, как он шепчет во сне. Иногда звал Йоко. Иногда звал меня. На шестой день я проснулась раньше него. Солнце встало над Парижем, но нам от него было мало толку. Мы оба пахли холодом и уличной пылью. Я вытерла грязь с его лица рукавом и поцеловала его в висок. "Ты заслуживаешь лучшего, братик. Но ты пока получаешь только меня." Он проснулся от моего прикосновения и улыбнулся. "Ты — лучшее, что у меня есть, Уэнздей." И я поверила ему. Хоть на секунду. Хоть чуть-чуть. Мы не знаем, сколько продержимся. Париж красив, но он не принимает нас. Мы — чужие здесь. Бродяги, тени, дети ночи. Но мы держимся друг за друга. Мы живём. И это — уже победа. Я устала. Не физически — к боли я привыкла, а к грязи, холоду и взглядам прохожих — нет. Париж обнажил перед нами свои рёбра: кости улиц, пахнущие дождём, плесенью и отчаянием. Но я не собиралась позволить брату жить как призрак. Он не тень. Он — живой. Мой. И я обещала себе, что сделаю всё, чтобы он хотя бы неделю не просыпался под дождём. На седьмой день я решила — мы больше не будем спать на улицах. Мы сняли квартиру. Старый дом с облупленной лепниной, чёрные кованые перила, лестница, скрипящая под каждым шагом. Но внутри — уют. Кухня, горячий душ, мягкая двуспальная кровать и окно с видом на серую крышу. Месяц проживания — три тысячи. Я отдала деньги без сожаления. Эти деньги — наш билет в тепло. В первую же ночь мы провели в ванной. Горячая вода обжигала кожу, но ощущение чистоты было почти священным. Я мыла Луиса сама. Он тихо сидел в воде, прижавшись ко мне, пока я мыла его волосы. Он уснул, как только лёг в кровать, прижавшись ко мне спиной. Я обняла его. Впервые за всё время — мы уснули в тепле. Наутро Париж всё ещё был грязным и холодным, но мы были чистыми. Мы приняли душ, надели старую одежду — и пошли по магазинам. Луис купил себе чёрные джинсы, простые тёмные футболки, готический пиджак и новые кроссовки. Я — чёрное платье с кружевными рукавами, плотные колготки, сапоги до колена и новый чёрный плащ с бархатным воротником. В зеркале я снова узнала себя. Луис посмотрел на меня с восхищением и улыбнулся. "Ты снова выглядишь как Уэнсдэй. Настоящая. Живая. Ужасающая." "А ты выглядишь как мой брат," — ответила я, поправляя ему воротник. — "И это главное." Мы зашли в кафе — маленькое, пыльное, но тёплое. Мы ели горячие круассаны и пили кофе. За соседним столом сидела девушка — худая, бледная, с мешками под глазами. Её руки дрожали. Взгляд был потухшим. Я наблюдала за ней несколько минут, прежде чем подошла. "Ты похожа на человека, который видел смерть," — сказала я, остановившись рядом."Ты ошиблась дверью? Это кафе, а не кладбище," — ответила она тихо, не поднимая глаз. "Возможно. Но иногда и в кафе пахнет смертью. Что случилось?" Она подняла взгляд. Её глаза были выгоревшими. Взгляд человека, который плакал слишком долго и теперь просто пуст. "Меня зовут Лейла. Я управляю приютом. Детьми. Или управляла… Несколько дней назад кто-то убил троих. Прямо у нас. Маленьких. Один был только с улицы…" Я почувствовала, как Луис подошёл ко мне и взял за руку. "Ты обратилась в полицию?""Да. Но они сказали, что это могла быть драка между детьми. Что они не знают, кто виноват. А одна из девочек… её нашли без лица. Как будто кто-то срезал кожу. Мне страшно. Я больше не знаю, что делать." Я посмотрела на Луиса. Он кивнул. Мы молча сели за её столик. "Помочь чем ты можешь, девочка?" — спросила она. — "Тебе сколько, 13? А этот мальчик с тобой — и того меньше. Кто вы вообще?" "Меня зовут Уэнсдэй. Это мой брат Луис. Мне 16, ему 8. Мы сами по себе. Родители для нас — это тема, которую я не обсуждаю за кофе с незнакомцами." Я придвинулась ближе. Говорила ровно, не повышая голос. "Ты можешь не верить, но мы видели многое. Возможно, слишком многое. Мы были там, где смерть живёт под кожей города. Где люди теряют рассудок от одной мысли, что они не одни. Мы видели такое, что вы бы молили о смерти и благодарили ворон, когда они выклёвывали бы вам глаза." Лейла побледнела. Луис хмыкнул. "Но сейчас — речь о вас. Не о нас. Мы предлагаем помощь. Безвозмездно." "…Вы — что, детективы?""Пока нет. Но скоро будем. И вы станете нашей первой клиенткой." — сказал Луис. — "Честно говоря, у нас ещё нет офиса. Но это не мешает нам быть чертовски хорошими." Лейла молчала долго. Потом выдохнула и… кивнула. "Хорошо. Только… не исчезайте, ладно? Я… боюсь.""Мы не исчезаем," — сказала я. — "Мы приходим. Особенно туда, где пахнет кровью." Я взяла её за руку. Она вздрогнула. "А расплата — потом. Если ты будешь жива." Мы прибыли в приют поздним вечером. Дождь уже стих, но небо над Парижем по-прежнему было черно-свинцовым, как траурная вуаль. На фоне этой тяжёлой серой тишины приют Лейлы — старое здание с облупленными стенами и тусклым жёлтым светом в окнах — казался забытым временем и Богом. Почти правильное место для смерти. Лейла встретила нас с хрупкой улыбкой и глазами, в которых отражался страх. Не столько перед убийствами, сколько, казалось, перед самими нами. Луис вежливо предложил ей помощь на кухне, и она увела его вглубь дома. Я осталась с детьми. Все семеро. Семь маленьких существ с потухшими глазами, уставшими лицами и телами, что будто привыкли к боли. Они боялись меня. Я видела это. Один мальчик — шатен с заострёнными скулами — дрожал, словно на холоде, хотя в комнате было тепло. Но за их страхом… пряталась надежда. Надежда, которую, быть может, даже они не осознавали. — Я знаю, что здесь происходит нечто ужасное, — прошептала я, присев на корточки. — Говорите. Тишина. Потом — шепот. Едва слышный, словно ветер шевелил занавеску. — Это она… Лейла. Она не та, кем кажется. Она… ведьма. Я прищурилась. Мальчик поднял глаза. — Она убила их. Каждую ночь. Мы слышим… крики. Потом... тишину. Она вырывает органы. Ест. И... заставляет нас смотреть. Заставляет... есть с ней. — Я не сумасшедший! — воскликнул другой. — Прошлой ночью... она разрезала мальчика, которого сама же приютила. Вытащила... сердце... печень... легкие. Мы ели. Мы не хотели! Но если бы мы не ели, она убила бы нас! Я смотрела в их глаза. Я знала, когда человек врёт. Эти дети не врали. — Спаси нас, Уэнсдэй, — прошептали они в унисон. Я сжала пальцы в кулак. Я думала, что уже видела худшее в этом мире. Я ошибалась. Когда Луис вернулся с Лейлой, я молча кивнула ему. Он понял. Позже, в одной из пустых комнат, я рассказала ему всё. Он побледнел, но не дрогнул. — Сегодня ты спишь с детьми, — сказала я. — Ты их защита. Если что-то случится — ты будешь рядом. — Да, старшая сестрёнка, — прошептал он, пряча нож в карман. Его глаза горели так же, как в ту ночь, когда мы сбежали из дома. Ночь настала. Я лежала в отдельной комнате. Не спала. Лейла думала, что я доверилась. Я слышала её шаги. Смех. Безумный. Разрывающий тишину. Я выскользнула в коридор. В полумраке её лицо больше не было человеческим. Глаза горели, кожа была натянута, и на губах — красная кривая ухмылка. Она держала нож, и на губах — предвкушение. Наши взгляды встретились. — Я знала, что ты не обычная, девочка, — прошипела она. — Ты пришла слишком поздно. Они уже мои. — Нет, — ответила я холодно. — Они мои.И я разорву тебе глотку, если ты ещё раз коснёшься хоть одного из них. Бой был молниеносным. Она была сильной — почти нечеловечески. Но я была быстрее. Молча, яростно, безжалостно. Я ударила её ножом в живот, затем — в грудь, когда она попыталась колдовать. Её тело рухнуло, и в глазах впервые за долгое время появилась боль. Человеческая. Поздно. — Выходите! — крикнула я. — Всё кончено. Дети с Луисом вышли из комнаты. Они смотрели на меня — бледную, в крови, с горящими глазами. И впервые — не со страхом. А с верой. Они живы. Они спасены. — Что теперь? — спросил один мальчик, Джерри, которому было не больше двенадцати. — Как нам выжить? — добавила девочка по имени Гвен. — У вас есть еда, вода? — Да… на месяц, может больше. Но… мы не умеем готовить, стирать… — Зато мы умеем, — сказал Луис. — И научим вас. Я молчала. Во мне боролись две стороны. Та, что шептала: «Уходи. Они — не твоя проблема. Забери Луиса и иди». И та, что, несмотря на всё, продолжала обнимать брата по ночам. Я смотрела на них. Маленькие. Изломанные. Такие же, какими были мы. — Хорошо, — сказала я. — Мы останемся. На время. Научим вас всему, что нужно. Они бросились ко мне, обняли. Я инстинктивно хотела оттолкнуть их — но… позволила. Луис улыбнулся. — Кажется, у меня появились соперники за твоё внимание, сестрёнка. Придётся постараться, чтобы не остаться в стороне. Я посмотрела на него и коснулась его щеки. — Ты никогда не останешься в стороне, Луис. Я всегда буду помнить и любить тебя. И впервые за долгое время ночь была тихой. И внутри меня — тоже.Но я знала: покой не длится долго. Мы всё ещё в Париже. Всё ещё на войне. И кто-то уже готовит следующую кровь. А мы… мы будем рядом. Прошёл месяц. Месяц выживаний, тренировок и слёз, которые мы учились проглатывать. Месяц, за который семеро детей стали чем-то большим, чем просто спасённые жертвы — они стали теми, кто сможет пережить завтрашний день. А это, в конечном итоге, куда важнее утешения и ложной надежды. Каждое утро начиналось одинаково — с тишины. Я просыпалась первой, обводила взглядом детские кровати, проверяя, все ли на месте. Луис спал ближе всех ко входу, нож под подушкой. Он был готов защищать их. И я — его. Мы учили детей готовить. Умываться. Стирать бельё в ледяной воде. Заворачивать его в ткань и вывешивать на верёвки в тени. Мы показали им, как правильно складывать одежду, как подметать и не терять равновесие, даже если всё внутри хочет просто сесть на пол и плакать. «Слёзы вам не помогут, — говорила я, глядя им в глаза. — Хотите выжить — сожмите зубы. Проглотите слабость. Станьте тем, кого не сожрёт следующий монстр». Они слушали. Понимали. И учились. Мы нашли старый подвал — ржавые двери, пыль, паутина. Луис закашлялся, когда я открыла их. А внутри... вещи Лейлы. Не только книги. Там были старые тренировочные мечи из дерева. Целый ящик. Арбалет. Мешени для стрельбы. Форма для фехтования, очевидно, использовавшаяся в прошлом. Судьба, как всегда, подкинула мне подарок из праха. Я учила их сражаться. Каждый шаг. Каждый удар. Каждый блок. Я показывала на Луисе, сражаясь с ним, не щадя. Он терпеливо ловил мои движения. Падал. Вставал. А потом — бил в ответ. Дети наблюдали. Потом присоединились. Я учила их не бояться ударов. Учила смотреть в глаза противнику. Смотреть в лицо смерти. А Луис, с другой стороны, был мягче. Его уроки стрельбы из лука превращались в игру. Он хвалил их, даже когда стрелы падали рядом с ногами. Он улыбался. Я нет. Мне не нужна была их улыбка. Мне нужна была их сила. По вечерам мы садились за длинный стол и вместе учили математику. Читали вслух мрачные сказки братьев Гримм. Я показывала, как рисовать тени, как из простого силуэта создавать кошмар. Один из мальчиков нарисовал ведьму — похожую на Лейлу. Девочка по имени Гвен нарисовала нечто странное: тёмный силуэт, с крыльями, но лицо у него было доброе. Мне понравилось. Иногда я ловила себя на мысли, что мне приятно смотреть, как они смеются. Это раздражало. Наступил последний вечер. Запасы еды были пополнены, дом — очищен. Я стояла перед детьми в чёрном пальто, Луис рядом. — Мы уходим, — сказала я. — Нет, — крикнул Джерри. — Пожалуйста, не уходите! — Кто будет заботиться о нас? — спросила Гвен, сжав ладонь младшей девочки. Я посмотрела на них холодно. — Вы уже достаточно сильны. У вас есть вода, еда, книги. Вы знаете, как защищаться. — Но... — прошептал один мальчик. — А вы вернётесь? — Мы обещаем навещать вас хотя бы раз в месяц, — сказал Луис. Он улыбался. — И если у нас будут деньги, мы будем присылать вам часть дохода с нашего агентства. Я кивнула. — Но сейчас мы должны идти. У нас новая цель. — Спасибо тебе, старшая сестрёнка, — сказали дети в унисон. Они подбежали ко мне и обняли. Я напряглась. Хотела отстраниться. Сердце моё билось резко, как пуля в черепе. Но я позволила себе... мягкость. Хоть на секунду. Я обняла их. Каждый из них — холодный, дрожащий, но живой. Мы ушли. И Париж вновь проглотил нас. Проходя мимо серых улиц, обломков, мы нашли здание. Заброшенное, старое, вонючее. Два этажа. Пыльные окна. Я почувствовала, что оно... зовёт нас. — Это оно, — сказал Луис. — Да. Следующие семь дней мы приводили его в порядок. Убирали мусор. Чистили полы. Красили стены. Оборудовали первый этаж: одна комната — офис, другая — допросная. Криматорий в подвале — мрачный бонус. Лифт не работал. Света не было. Мебель была старая, облезлая. Но здание было наше. Мы возвращались домой каждый вечер, в нашу съёмную квартиру. Я заплатила за аренду ещё на месяц. У нас осталось 5 тысяч долларов. — Не так много, — сказал Луис. — Но хватит. Главное, чтобы появилось первое дело. И ещё... мы же обязались помогать детям. — Да, — ответила я. — Они — теперь часть нас. Но не волнуйся. Я чувствую — очень скоро к нам придёт то, что мы искали. — Как всегда, — усмехнулся он. — Приключения находят нас сами. — Мы не искали их. Мы просто открывали дверь. — А если мама и папа нас найдут? Я посмотрела в окно. — Тогда мы встретим их лицом к лицу. Мы больше не часть их семьи. Мы — сами по себе. Я — твоя. А ты — мой. Навсегда. Он обнял меня. Его руки были тёплыми, как огонь под землёй. — Тогда у меня есть идея для названия. Как тебе: Детективное агентство Семейства Адамс? Я позволила себе улыбнуться. Редко. Но искренне. — Звучит прекрасно, младший братик. Ночью мы легли рядом в кровать. В старой комнате, где пахло пеплом и краской. Я чувствовала его дыхание рядом. Его сердце. Его тепло. — Спокойной ночи, Уэнздей. Я люблю тебя. Я закрыла глаза, обняв его крепче. — Я тоже люблю тебя, Луис. Спокойной ночи. И тьма, наконец, была тишиной.