Часть 2. Современная

– Да не было такого! – возмутился Дарен, скрестив руки на груди. – Было! – хором со смехом ответили ему Лёша и Саша – первый прислонившись плечом к стене, второй – с мечтательным видом глядя в окно. Это был один из тех самых новогодних разговоров на кухне, за которые с утра стыдно и приятно всей компании. – А почему тогда я не помню? – нахохлился Дарен. – Дак ты ж мелкий совсем был! – Лёша пожал плечами. – Двадцать лет каких-то! – А почему я не помню кинжал?! – Потому что у тебя его не то во время гражданской, не то во время раскулачивания умыкнули! Оба южанина как-то разом помрачнели и отвернулись друг от друга. – Обидно вдвойне, – пожаловался Краснодар в пустоту, – я и не помню, что Саню спасал, и кинжала нет... – Да, нехорошо выходит, – Петербург сунул руки в карманы брюк. – Но я знаю, как это исправить. – И как же? – Дарен подозрительно покосился на него. Саша усмехнулся. – На Рождество увидите. Вы же любите этот праздник. Лёша и Дарен озадаченно переглянулись.

***

Миша проснулся посреди ночи от того, что ему в очередной раз привиделись воспоминания. Благо дело хоть сегодня не советские. Картинка была очень яркой, поэтому он пару минут лежал с закрытыми глазами, пытаясь осознать, почему ему так грустно. Постепенно тоска отступала, а он, открыв глаза, вдруг понял, что с тех пор утекло немало воды. Московский перевернулся на бок и тепло, с облегчением улыбнулся. Как всё-таки хорошо, что это было давно и многое изменилось. Конечно, не всё за пару веков было слава богу, было то, о чём он бесконечно жалел (особенно из прошлого века), но всё хорошо, что хорошо кончается. А у него всё было хорошо. И даже лучше, чем тогда он мог предположить. Саша, как и два века назад, лежал в обнимку с подушкой – но уже ортопедической, потому что Мише в самом деле было жалко его спину, и если на реставрацию зданий он иногда мог слегка пожмотиться, то на лучшие спальные принадлежности раскошеливался легко. Конечно, Петербург сильно повзрослел с тех пор. Прошлого наивного мальчика больше не было. Но он всё ещё улыбался сквозь сон. И тёмные кудри по-прежнему спадали ему на лоб и на щёки, хотя и были немного короче, чем накануне Отечественной войны. И самое важное – что, к счастью, всё же изменилось – Москва мог с чистой совестью сгрести его в охапку и зацеловать хоть до смерти. Ну, почти до смерти. – Миша... ну Миша... я спать хочу... – ворчал Саша, не открывая глаз, когда Миша в очередной раз чмокнул его в нос. – Спи, кто ж не даёт? – невозмутимым шёпотом ответил Миша, осыпая поцелуями его глаза и щёки. – Ты и не даёшь... – фыркнул Саша, прервавшись на поцелуй в губы, и сонно приоткрыл один глаз. – Чего ты, Миш?.. – Я как раз даю! Вернее, беру, – хмыкнул Московский, обнимая его до хруста рёбер. – Так, приснилось... возвращаю сам себе долг. – Дурак, – Романов улыбнулся, снова закрыв глаза, и позволил Мише уложить себя ему на плечо, – какой ещё долг?.. – Да так, не бери в голову, – Миша опустил подбородок на Сашину макушку. – Нет уж, раз разбудил – расскажи! – капризно потребовал Саша. – И, между прочим, от лежания на тебе шея затекает!.. – Ой-ой, вы на него посмотрите, шея затекает, – ухмыльнулся Московский, принимаясь пальцами осторожно массировать Сашину шею. – Давай всё-таки снесём то здание на Васильевском? Полегче станет... – Да иди ты знаешь куда? – обиженно засопел Александр. – И куда же? – ... в Лахту свою любимую, вот куда! – ... во-первых, «в Лахту» звучит из твоих уст так, будто ты меня чертовски сексуально послал, – Миша, подавившись смешком, поцеловал Сашу в висок. – Почему будто? Так и есть, – чуть закрасневшись (хотя в темноте не разглядишь) пробормотал Саша. – А во-вторых – почему это «в мою любимую Лахту»? – Миша, пропустив мимо ушей этот комментарий, продолжал разминать Сашину шею. – Лахта мне нравится, конечно, но остальные части города у меня не менее любимые... – он сместил ладонь чуть ниже. – Например, эта или эта... – Миша! Ну не в три же часа утра! – запротестовал совсем раскрасневшийся Александр. – А что, у нас запрет какой-то, комендантский час или детское время? – Да, я хочу спать! И ты так и не сказал, какой ты там долг себе возвращаешь! – Какой ты вредина, – Михаил закатил глаза, – раньше таким не был! – Чья бы корова мычала, Московский!.. Пауза. – Помнишь, когда тебя в 1811 году горец похитил? – вдруг тихо и серьёзно спросил Миша. Саша удивлённо поднял голову и уставился на него. – Ну, помню... забудешь такое, – он нахмурился. – А что? Миша молча смотрел на него сверху вниз с какой-то глубокой усталой нежностью. Когда Саша уже открыл было рот, чтобы повторить вопрос, Миша дёрнул уголком губ: – Тогда ночью у меня, наверное, впервые мелькнула мысль, что я хочу тебя поцеловать. Пауза. – Серьёзно? – Саша часто-часто заморгал. – Я думал, ты всё-таки сердишься, такой весь сдержанный был и спокойный... – Не умел ты тогда ещё меня читать, – Миша положил обе ладони на его поясницу. – Да и не до меня было – с Ростовом и Краснодаром заболтался. А я, – он ещё немного помолчал, – да какой там сердился... у меня чуть сердце не остановилось, тут не до бухтения, знаешь ли. – Миша... – Саша растроганно покачал головой. Тот прикрыл глаза. – Той ночью я решил, что буду защищать тебя любой ценой, – с усмешкой поделился он. – К счастью, случай скоро представился. – ... дурак, – Саша спрятал покрасневшее лицо у него на груди. – Знаю, – Миша улыбнулся. – Но что ж поделать?

***

– ЛЁШКА! ЛЁШКА! ТЫ ЧТО, СПИШЬ?! – Ты чего в такую рань, Дарен?.. – отчаянно зевнул Лёша, держа телефон подальше от уха. – А ещё меня соней обзываешь! – возмутился Краснодар. – Во-первых, с Рождеством! – А-а-а, точно, – Ростов завалился обратно на подушку и улыбнулся. Чтобы Краснодар – да первым его с каким-то праздником поздравил? Вот уж точно Рождество! – И тебя с Рождеством, Дарен... – А ВО-ВТОРЫХ – ПРИКИНЬ, МНЕ САНЯ ШАШКУ ПОДАРИЛ! МОЕГО ГОДА РОЖДЕНИЯ! – ... ЧЕГО?! К обеду Лёша уже сидел в гостях у Дарена и с восхищением разглядывал роскошную казацкую саблю, в самом деле присланную в Краснодар из Петербурга. – Ну Саня... – присвистнул Лёша, пока Дарен ходил туда-сюда по квартире. – Никуда свои столичные замашки не дел! А куда они денутся, если на записке, вложенной в ножны, так и значилось: «От северной столицы с благодарностью»?