16

Шаг.Не вперед. Назад. Из этой смоляной пасти переулка, из объятий шепота, что сулил вечный покой в грязи и тени. Шаг, который отрывает подошвы от липкого, теплого асфальта-языка, что уже начал зализывать раны моей решимости. «Куда, дурачок?» – хлюпнула лужа под ногой, ее маслянистая рожа скривилась в гримасе разочарования. «Там же тишина! Там конец! А тут? Опять этот цирк уродов! Опять красные глаза Ворона тебе жопу жечь будут!» Но я уже шагнул. Назад. К узкой полоске фиолетово-черного неба, затянутого грязной марлей туч, к тусклому, подмигивающему фонарю на выходе. Его желтый, больной глаз мигнул: «Опа! Возвращенец! Ну что, Шаман, передумал становиться удобрением для моих трещин? Жалко вонючую шкуру?» Голосок фонаря – сиплый, как у целующегося с похмелья деда. Образ.Он все еще тут. В башке. Как осколок, но другой. Не режущий пустоту, а... теплый. Гавр. Не тот, что у «Ворона» с лицом, будто вдохнул тухлятину. А старый. С той... скуластой рожей, растянутой в ухмылке до ушей. «Ну ты и лох, Веля! Но зато эпично, блядь!» Его хриплый хохот, гулкий, как удар ведром по пустой бочке. Ощущение его рукопожатия – крепкое, кузнечное, «Я тут. Не сдохнешь, мудила». Якорь. Проржавевший, кривой, еле держащий, но – якорь. Он вцепился в самое дно моего тонущего в дерьме «я» и не дает окончательно уйти под воду тишины. Этот звонок... Этот проклятый, последний, предсмертный гудок имени ГАВРИИЛ на экране дохлого телефона... Он был. Был! Даже если глюк батарейки, даже если мираж отчаяния – он был ярче, реальнее всей этой переулочной хуеты с ее шепчущими щелями и щупальцами. «Был-не был!» – фыркнул фонарь, его стекло звякнуло, как стопка. «А вот твои следы – реальные, сопляк! Смотри!» Я глянул вниз. Туда, где только что стоял. На темном, мокром асфальте... Кровавые отпечатки. Маленькие. Алые. Яркие, как сигнальные огни на фоне всей этой грязи. От моих кедов. От моих... щиколоток? Там, где тень-щупальце впивалось ледяной удавкой. Где я чиркнул осколком. Я не чувствовал пореза. Но кровь сочилась. Тонкими струйками, смешиваясь с грязью на кроссовках, оставляя эти предательские, кричащие капли на пути назад. «Ой-ой-ой!» – заверещала трещина рядом, та самая, что звала «ложись». «Кровоточит наш Шаман! Как девочка! Поцарапался! Теперь все увидят твои слабые места! Весь город узнает, что ты – не железный! Что тебя можно порезать! Истечь!» Ее голосок звенел злорадством. «Идиот,» – прошипел осколок, оставшийся лежать в грязи тупика. Его голос в голове был слабым, отдаленным, но все еще колючим. «Оставил меня. Ради чего? Ради призрака звонка? Ради того, чтобы истекать алой краской по всему городу? Чтобы стать мишенью? Кровь – это сигнал. Для них.» Он не уточнил, для кого. Но по спине пробежали мурашки. Холодные. Не от ветра. «Сигнал?» – заурчал люк метрах в десяти, его чугунная крышка приподнялась на миллиметр, выпуская струйку пара, пахнущего ржавчиной и чем-то тухлым. «О, да! Сигнал к пиршеству! Мясо свеженькое! Кровь алая! Иди сюда, крысеныш, мы тебя... обласкаем!» Из щели метнулась тень – быстрее, злее, чем в переулке. Не щупальце – клинок тьмы. Чик! – и она отхватила кусок моей кровавой тропинки на асфальте, втянув его в черноту люка. Крышка звякнула, удовлетворенно. Шаг. Еще быстрее. Назад. К свету. К гудящему аду. Ноги, ватные еще секунду назад, вдруг заработали, подстегиваемые новым страхом. Страхом быть замеченным. Не просто презренным уродом. А раненым презренным уродом. Легкой добычей. Кровь капала. Чаще. Щиколотка горела теперь по-настоящему. Боль – острая, чистая, отвлекающая от душевной мути. «Беги, беги, кровяной мешочек!» – засвистел ветер, подхватывая капли с асфальта, размазывая их в ржавые розетки. «Неси свой сигнал дальше! Покажи всем! Может, Ворон клюнет? Ха!» «Ворон?» – каркнул голос, знакомый до дрожи. Не с вывески. Ближе. Из темноты подворотни слева. «Ворон сыт твоим нытьем, Шаман! Ему твоя кровь – как вода! Но нам... нам интересно!» В темноте загорелись точки. Не две. Много. Как у паука. Холодные. Голодные. И шевеление. Что-то низкое, шаркающее по асфальту. Много чего-то. Я рванул. Не думая. Инстинктивно. Прочь от подворотни. Прочь от люка. По своей же кровавой тропе, ведущей назад. К площади. К прудам. К «Ворону». Каждый шаг – удар по раскаленному нерву в щиколотке. Каждый отпечаток кеда – алая клякса позора на сером асфальте. «Смотрите все!» – завизжал рекламный щит над головой, его неоновые буквы «ПИВО ХОЛОДНЕЕ СМЕРТИ» замигали алым в такс моим шагам. «Шествие позора! Кровавый флешмоб от Велемира Турова! Ставьте лайки, подписывайтесь на позор!» «Флешмоб?» – фыркнул урна на углу, ее оранжевый бочок вдруг стал липким, как будто облизан тысячей языков. «Это же классика! Униженный и оскорбленный истекает по пути к ложному спасению! Драма! Хоррор! Мелодрама с элементами боевика! Ахаха!» Ее крышка захлопала, как дешевые театральные хлопушки. Я бежал. Мимо кривляющихся теней в окнах домов. Мимо машин, которые визжали тормозами и орали клаксонами: «Сдохни аккуратнее, кровопивец! Заляпал всю дорогу!» Мимо скамейки, которая зевала: «Присядь, герой! Отдохни! Истеки окончательно!» Город орал. Смеялся. Показывал пальцами. Но уже не только на мое помятое лицо или грязную одежду. На кровь. На мою слабость. На физическое доказательство того, что я – не призрак, не галлюцинация. Я – плоть. Которую можно повредить. Которая может истечь. И это, блядь, было в тысячу раз унизительнее любого их слова. Образ Гавриила тускнел. Забивался криками города, жгучей болью в ноге, паникой, что за мной охотятся. По кровавому следу. Тени из подворотни? Тот, кто в люке? Или просто... все? Весь этот ебаный, говорящий, ненавидящий мир? Звонок... Звонок казался теперь глупой, детской фантазией. Какой, нахуй, Гавриил? Какой звонок? Это был предсмертный бред батарейки. Уловка моего сдохшего мозга, чтобы продлить агонию. И я купился. Как последний лох. Выбрался из тихого забвения... чтобы бежать по кровавому ковру всеобщего презрения. «Покупается!» – запел канализационный сток под ногами, его решетка хихикала, пропуская алые капли вниз, в темноту. «Наш Шаман ведется на старые фокусы! На «дружбу»! На «надежду»! Ха! Смотри, как он скачет! Как козлик! С кровавыми подтеками!» Отчаяние накатило новой волной. Горячей. Удушающей. Я хотел остановиться. Плюнуть. Развернуться обратно в переулок. Пусть эти тени, эти щупальца, эта тьма возьмет меня. Быстрее. Без этого позорного шоу. Но ноги несли сами. По инерции. По кровавой тропе. К Чистым прудам. К этим ебаным ртутным лужам и механическим лебедям с лазерными глазами. К «Старому Ворону». К тому месту, где Гавриил... Гавриил смотрел на меня с таким отвращением, что смола под мостом казалась теплой ванной. Площадь. Широкая. Пустая в этот поздний час. Или не пустая? Тени у зданий казались гуще. Настороженными. Фонари светили тускло, будто щурились, высматривая меня. И мои кровавые следы. На сером плитняке они были еще ярче. Еще позорнее. Как пунктирная линия, ведущая прямиком к финалу. К бару. «Вот и финишная прямая!» – проревел фонтан посреди площади. Он не бил черной жижей. Он был сух. Как кость. Его каменные чаши зияли пустотой. «Беги, кровавый комочек! Беги к своей пизде! Последние метры позора! Успей!» «Успеть?» – заскрежетал фонарь у входа на набережную к прудам. «Куда? К тому, кто плюнул? К тем, кто презирает? К лебедям, которые тебя на прицеле держат? Иди! Иди! Добавь своей алой краски в их ртутное дерьмо! Сделай красиво!» Я подбежал к ограде прудов. Оперся о холодные, узорчатые прутья. Задыхаясь. Сердце – бешеный кузнечик в горле. Щиколотка – огненный шар. Кровь стекала по ноге, теплая, липкая, капая на плитку тротуара. Плюх. Плюх. Звук был громче всех криков города. Они. Лебеди. Механические уродцы. Их гидравлические шеи плавно, неестественно повернулись. Синхронно. Стеклянные глаза с красными точками-прицелами зафиксировались на мне. На моей ноге. На алом пятне, растущем подо мной. Шипение пневматики. Металлический щелчок клюва одного из них. «Оооо, раненый зверек приполз!» – прошипел он, его голос – скрежет шестерен. «Кровь! Свежая! Алая! Хочешь окунуться, грязнуля? Наша ртуть боль снимает! Навсегда! Хочешь?» Он сделал движение, будто шагнул к берегу. Его металлические лапы цокнули по камню. «Не слушай его!» – булькнула ртутная гладь прямо подо мной. Пузырь вздулся, лопнул, показав на миг мое лицо – бледное, искаженное болью и страхом. «Он завидует! Я вкуснее! Я теплее! Разлей меня по венам вместо этой дешевой краски – и уснешь! Навеки!» Голос – сиплый, утробный, как у утопленницы. Я отпрянул от ограды. Прочь от прудов. К бару. К «Ворону». Последние метры. Мои следы вели прямо к его дышащей пасти. К огромной, кованой птице на вывеске. Ее распластанные крылья из ржавого железа. Ее открытый, беззвучно орущий клюв. И глаза. Красные. Прожекторы. Адские угли. Они загорелись ярче, едва я появился в поле зрения. Два кровавых луча впились в меня. Впились в мою щиколотку. В мое кровавое пятно. Фиксировали. Следили. Как орудийные наводки. «Заходи, кровавый мессия!» – каркнул сам Ворон. Голос – скрежет металла по стеклу. «Ждем-пождем! Неси свой алый стяг позора! Гавриил внутри! Сидит! Морду нахмурил! Наливает тебе... стакан твоей же крови! Ха-каррр!» «Врет!» – заскрипели ржавые петли двери, будто плача. «Гавриил ушел! Полчаса назад! Плюнул! Сказал: «Веля опять нарезался, как дешевая колбаса!» Иди отсюда! Ты нам не нужен! Твой вид и запах крови отпугнет последних клиентов!» Я стоял. Прямо напротив. Два шага до двери. Моя кровь медленно растекалась по плитке под ногами, алым озерцом. Город замер. Фонари не мигали. Лебеди не шипели. Даже Ворон на вывеске не каркал. Все ждали. Ждали моего хода. Ждали финального кринжа. Войти? С такой ногой? С таким пятном позора под собой? Чтобы увидеть... что? Пустой стол? Или Гавриила, который брезгливо отодвинется? Или его компанию, которая заржает: «О, самоубийца вернулся! С порезанной пиписькой!»? Образ старого Гавры померк окончательно. Забился куда-то глубоко. Остался только страх. Страх последнего унижения. Страх, что этот звонок был просто... жестокой шуткой судьбы. Или города. Который сейчас так сладко замер, смакуя мой ужас. «Ну что, говнюк?» – прошипел асфальт прямо под моим кровавым озерцом. «Страшно? Правильно. Ты дошел до края. До самого. И тут... тупик. Вход в «Ворон» – как прыжок в жерло вулкана. А сзади...» – асфальт как будто шевельнулся, «...сзади тебя ждут. По кровавому следу. Те, кто в переулке. Те, кто в люках. Те, кого ты разбудил своей алой росой. Выбирай, Шаман. Огонь... или тени? Пиздец при свидетелях... или медленное растворение в темноте?» Я поднял голову. Навстречу красным глазам Ворона. Они горели. Ненавидели. Ждали. Моя рука непроизвольно потянулась к карману. Туда, где лежал мертвый телефон. Кирпич. Последняя ниточка к тому звонку. К тому призраку надежды. Я сжал его. До хруста пластика. Нет. Нет ответа. Нет спасения. Только я. Кровоточащий. И выбор между двумя видами ада. Шаг. Не к двери «Ворона». Не обратно, к прудам. Вбок. К темной нише рядом с баром. Где пару урн и груда мусорных мешков. Я прислонился к холодной, влажной стене. Съехал вниз. Осел прямо на асфальт. Рядом со своим же кровавым пятном. Сжался в комок. Спрятал лицо в коленях. Боль в ноге пульсировала в такс бешеному сердцу. Кровь сочилась. Медленнее. Тишина. Потом – взрыв. «ААААААААХАХАХА!» – заорал весь город хором. Дома, фонари, асфальт, высохший фонтан, Ворон на вывеске, лебеди на пруду. «СЛИЛСЯ! ОКОНЧАТЕЛЬНО! СЕЛ В ЛУЖУ СВОЕЙ КРОВИ И ЗАПЛАКАЛ! ФИНАЛ! АПОФЕОЗ КРИНЖА! БРАВО, ШАМАН! ТЫ ДОБИЛСЯ! ТЫ – АБСОЛЮТНОЕ ДНО! КОРОЛЬ ПОЗОРА!» Ворон каркнул особенно громко, его красные глаза пылали триумфом: «Король позора! Король Мусора на троне из собственной крови! Да здравствует! Каррр!» Я не поднял головы. Их крики били по спине, по затылку, как камни. Но внутри... внутри было тихо. Пусто. Ни надежды. Ни страха. Ни даже ненависти к себе. Просто... ничего. Я сделал шаг назад из переулка. Ради звонка. Ради призрака. И пришел... сюда. В эту нишу. К своему кровавому пятну. И это был не выбор. Это было падение. Окончательное. Безвозвратное. Город праздновал. Он победил. А я... я просто сидел. Истекал. И ждал. Ждал, кто придет первым. Тени из переулка по кровавому следу? Или просто... конец. Тихий. В углу. Под смех говорящего ада.