2. Стекло.

Шляпник бросает на нас последний взгляд поверх плеча, искусственно улыбаясь. Другого ответа он и не ждал, разумеется. А затем кивает двум парням, словно велит псам принести ему тапки.  – Выделите обоим комнаты. Нираги делает шаг вперед, пинает воздух, видимо, это тоже часть его стиля. Рядом с ним – татуированный, выглядит как шкаф и думает наверняка так же. Оба молча сопровождают нас, ведут через коридоры, в которых пахнет потом, алкоголем, дешевыми сигареты и показным весельем. Кислота и лицемерие, все как надо. Мы сворачиваем за угол. – Вот ваши комнаты. – бурчит один из них, то ли Нираги, то ли шкаф. Все равно.  Я делаю шаг к двери, пальцы почти касаются ручки, когда в ухо впивается шепот – мерзкий, липкий, с намеком на то, что ему нравится.  – Мы еще успеем выбить из тебя информацию.  Ага, конечно. Очередной, кто думает, что его грязные угрозы что-то значат. Я даже не поворачиваюсь, потому что молчание – мой самый выразительный ответ. Нираги ждет, будто я должна испугаться или, может, смутиться. Но все, что он получает – ровно ничего, ни взгляда, ни движения – и тогда пирсингованный и татуированный молча уходят. Правильно делают. Я снова тянусь к ручке – и, конечно, как же без этого – меня останавливает еще один голос.  – Ты веришь им? – тихо и невозмутимо спрашивает светловолосый.  Я медленно поворачиваюсь, глядя ему в глаза с долей холода и насмешки. Он вроде не дурак, но и не гений. Потенциально опасный, любопытный, да и лишние уши мне не нужны, так что пусть думает, что я глупая. Натягиваю издевательскую улыбку и киваю.  – Верю. – говорю с той же искренностью, как торговка на рынке, впаривающая тухлую рыбу.  Чишия не верит. Конечно, кто бы сомневался. Он остается стоять, вцепившись взглядом, будто это даст ему ответ.  – И все-таки… – тянет светловолосый, прищуриваясь, – Откуда у тебя та карта?  Ах, вот как. Все-таки гложет. Интересно. Я тихо и снисходительно хмыкаю, почти ласково, как человек, которого больше раздражает вопрос, чем сам вопрошающий. И не отвечаю, потому что не хочу. Поворачиваюсь, заходя внутрь, и дверь мягко закрывается перед его лицом.  Вот и подумай, умник. Подумай хорошенько.  Комната встречает меня затхлым запахом, как будто здесь кто-то умер, а потом его просто выкинули в окно и забыли проветрить. Полупустое пространство, как недоделанный гроб. Одна кровать – большая, но не в смысле комфорта, скорее, чтобы на ней было где умереть от скуки. В углу тумбочка – кривая, облезлая, с парой выцарапанных инициалов. Кресло, которое просит, чтобы его добили, и грязное окно. Вид, как у всех: серый бетон, чужие стены – все слишком нудное, чтобы точно сойти с ума.  Я медленно опускаюсь на кровать, и меня встречают пружины, как старые враги. В спину бьет жесткая точка, будто намек от пародии на мебель: «не расслабляйся». Не волнуйся, я и не собиралась.  Вскидываю взгляд на стену, на потолок, на все это подобие убежища. Нет ни покоя, ни уюта – и хорошо, мне это не нужно. Откидываюсь назад, позволяя себе пару секунд неподвижности – не отдыха, а выжидания. Пусть они подумают, что я свыклась, что приняла правила игры. Как же смешно.  Я просто жду.  Каждый из них, как маленький механизм – скрипящий, изношенный, почти поломанный, но все еще живой. Татуированный, Нираги, Шляпник, даже этот в камуфляжных штанах. Каждый, кто нарушил мою тишину; каждый, кто причинил мне физическую боль; каждый, кто придет в это место и будет раздражать своим шумом. Все. Будут. Страдать.  Я запомнила их лица, руки, голоса, взгляды. Я найду их слабости. Найду, как надавить. А потом раздавлю – холодно, методично, без лишнего шума. Пусть они будут смеяться сейчас, пусть шепчутся в коридорах, тычут пальцами, думают, что я сдалась. Пусть думают, что сломали. Это даже весело – наблюдать, как жертва сама лезет в ловушку, думая, что она охотник.  Месть должна быть не быстрой. Она должна быть красивой, составленной до мелочей, со вкусом, с занавесом и аплодисментами в финале. Но для этого сначала придется понаблюдать, никого не упустить. Каждый шаг, каждый жест, каждую слабинку.  Я вытягиваюсь на кровати, позволяя себе прикрыть глаза, но спать не собираюсь, на самом деле – сон мне не нужен, мне нужна только тишина. Без мерзких голосов, криков и раздражающего шума.  Следующий день встречает меня запахом перегретого бетона и приторного мыла, которое тут выдают за гигиену. Коридоры Пляжа пахнут дешевым дезодорантом и пустотой. Но сегодня – кое-что иначе. Сегодня собираются «великие умы» этого цирка.  Комната переговоров – вычурная, переигранная попытка изобразить власть: длинный стол, кресла, ровный свет, будто мы тут не в скуке смертной, а в совете директоров. Я вхожу, молча сажусь, скрестив ноги и облокотившись на спинку. Пусть пока думают, что я на их стороне, в этом будет меньше ошибок.  Вскоре появляются двое новых – девушка с серьезным лицом, словно только что вылезла из протокола, которая представляется как Анн. И другая, как шелковый яд. Она улыбается так, будто все знает, смотрит на меня – слишком долго и уверенно. Мира. Интересно. Она и мужчина в очках странно меня разглядывают.  Где-то сбоку, почти на периферии, садится как раз он – Кудзурю. Юрист, кажется. Слишком тихий, чтобы быть опасным, и слишком наблюдательный, чтобы быть безвредным. И еще один, тот самый, в камуфляжных штанах – Агуни. Молчит, смотрит, будто уже похоронил всех за этим столом, хотя, в голове он уже так и сделал. Его правая рука – тот самый парень с татуированным лицом и страшным взглядом – назвался Последним Боссом. Как поэтично.  Я всех запомнила.  Я сижу между Чишией и Нираги. Один – как пустота с таблеткой сарказма; второй – как огонь на бензине, который притворяется, что его можно контролировать. Я знаю, что они оба наблюдают. Но по-разному. Светловолосый, чтобы понять, а пирсингованный, чтобы сжечь. Впрочем, ни у кого из них ничего не выйдет.  Шляпник тянется к столу, закидывает одну ногу на другую, и начинает говорить, как радио, которое хочется немедленно выключить. Раздражает. Каждое слово. Каждый звук. Он рассказывает новеньким про Пляж, систему, веру и то, как они строят «утопию». Смешно. Утопия – это когда вокруг нет шума, а не их бесконечная, пустая болтовня.  – Нацумэ, – произносит он, обращаясь ко мне, – Тебе нужно будет надеть купальник. Это часть образа, все в нем ходят.  Хмыкаю, но вяло киваю, потому что нет смысла спорить. Пусть думает, что я покорная. Пока что. Он еще успеет подавиться своими купальниками.  Интересно, где Чишия прячет пистолет? Не под кофтой – я бы заметила. Не в кармане – слишком очевидно. В тумбочке или под подушкой? Это было бы так банально.  Дальше начинают обсуждать, как заманивать новых людей на Пляж, как увеличить «численность». Ну да, именно об этом я и мечтала. Шляпник говорит, что нужно работать на играх – втягивать сюда, пудрить им мозги, увозить силой. Как гениально. Прямо вербовщик в секту.  Я опираюсь локтем о стол, чуть подаюсь вперед и позволяю себе внутренне усмехнуться. Он хочет, чтобы мы играли по его правилам, но тут я, пожалуй, ослушаюсь. Мне не выгодно приводить сюда шумный сброд, иначе придется тратить свое время на то, чтобы уследить за всеми. Это бессмысленно. И не весело.  Собрание заканчивается, как и все скучные разговоры: затянуто, без конкретики и с тупыми ухмылками на лицах тех, кто называет себя «руководством». Наконец-то. Я встаю первой, потому что смотреть на эту клоунскую стаю больше нет никакого желания. Особенно на Шляпника, который расплывается в своей фирменной усмешке, как будто только что обсудил судьбу мира, а не очередную партию мяса, которую собирается кинуть в топку.  Нет, дорогой. Ты уже давно в списке, и не в самом конце.  Коридор длинный, унылый, пахнет плесенью и скукой. Я иду молча и спокойно, но внутри – счетчик. Я фиксирую все: кто как дышал, кто как сидел, у кого дрогнула рука, когда речь зашла о «вербовке». Эти детали – мои пули. Я просто собираю патроны.  – Рин. – вдруг раздается за спиной.  Я не называла свое имя.  Останавливаюсь из интереса и медленно поворачиваюсь. Мира. Конечно. Она определенно что-то знает. Я прищуриваюсь, ничего не отвечая. Пусть говорит. Если уж она начала – я дам ей выкопать себе яму. Девушка подходит ближе плавными движениями, останавливаясь напротив меня.  – Тебе стоит быть осторожнее. – вкрадчиво шепчет, как змея, – Тут за всеми тщательно следят.  Какой нужный совет, будто я сама не знаю. Еще бы добавила: «ешь витамины и мой руки перед едой». Я выгибаю бровь, анализируя, что Мира из себя представляет.  Проверка от Шляпника? – О чем ты? – притворяюсь, чтобы не выдать себя.  На миг она замирает, смотрит в упор, пытаясь угадать, знаю ли я. Уверена, что вот-вот что-то разглядит своим наивным взглядом. Думает, что я раскроюсь. Думает, что я кто-то.  – Ох… ясно. – произносит она, с долей разочарования, – Еще не время. Просто будь осторожной.  И неторопливо уходит, как будто она только что оставила загадку в духе дешевого квеста. Я наблюдаю, как ее спина исчезает за углом, и едва не усмехаюсь вслух. Ей необязательно лезть не в свое дело.  Шорох около лестницы привлекает мое внимание – скользящий силуэт, белые волосы, ровная походка. Умник спешит по своим делам. Отлично. Чишия спускается вниз, даже не глядя в мою сторону. Но он меня заметил, конечно же. Он замечает все, даже когда делает вид, что нет. Хитрый, ленивый, с глазами, в которых спят ножи. И что ж, пусть думает, что я просто устала, схожу с ума от скуки, и не представляю никакой угрозы.  Я захлопываю дверь в свою комнату с такой силой, что стены начинают дрожать – удар резкий, демонстративный. Он точно услышал и запомнил. Очень хорошо. А я, не задерживаясь, проскальзываю в его комнату, что на расстоянии вытянутой руки. И ни одного звука. Как мило. Наверное, думает, что все под контролем. Как будто я когда-либо играю честно.  Чишия не запирает. Конечно. Просто уверенность, или ловушка – тоже возможный вариант. Но ничего, я даже вхожу в азарт. Поймают – плевать, не поймают – и на этом спасибо.  Внутри – идеально, раздражающе аккуратно. Простынь натянута до натяжения нерва, подушка выровнена, шторы раздвинуты так, будто тут живет человек с манией контроля. Так и есть. Но тумбочка выделяется – чуть-чуть приоткрыта, словно дразнит. Ах, ну да. Он все просчитал на самом деле. Он знал, что я войду. Как хитро.  Хорошо, давай поиграем.  Подхожу ближе, открываю ящик до конца – и, о чудо, ничего. Пусто, скучно, бесполезно. Хоть бы записку оставил, раз уж готовился к моему приходу. В кресле – пылинка на пылинке, оно слишком не тронуто. Я касаюсь спинки, пыль скрипит под пальцами. Нет, не там. Не внутри и не под ним.  Чишия не прячет. Он выставляет, показывает. Он из тех, кто положил бы пистолет на видном месте так, что его никто не найдет.  Я разворачиваюсь, оглядывая комнату снова – слишком тщательно. Это место не для тайников, а для спектакля. Значит, он оставил его где-то еще. Умный ход. Привязал к себе пистолет не буквально, а по-другому – к ландшафту, к общей карте. К чему-то, что вне правил, но при этом под его контролем. И тогда до меня доходит.  Машина.  Та, в которую нас затолкали, когда везли на Пляж. Естественно. Там никто и не додумается искать оружие, а если и случайно найдут, то можно скинуть все на боевиков. Неплохо. Только я умнее всего этого руководства.  Выхожу из его комнаты, бесшумно закрывая за собой дверь, и медленно иду в свою. Все-таки приятно быть на шаг впереди. Но ему об этом знать необязательно. Я подожду, пока он сам нарушит правила. И когда оступится – одним выстрелом подстрелю двух зайцев: пистолет мне, светловолосый им. Такие наблюдательные люди, как он, часто мешают. Стоит от него избавиться.  Проходит несколько дней. На Пляже становится все теснее, каждый день кто-то новый. Шумные, глупые, воодушевленные своим «спасением». Болтовня заливает коридоры, смывая последнюю иллюзию тишины. Все бесконечно орут, смеются, устраивают очередную тусовку, думая, что если напьются до блевоты, то станут менее смертными.  Я наблюдаю, с холодной вежливостью – не морщусь, не закатываю глаза, не отворачиваюсь. Наоборот: я улыбаюсь, интересуюсь. Я «очарована» – по крайней мере, для них. Главное, что я уже вписала их имена в один аккуратный, расчетливый список. По алфавиту или по степени бесполезности – не важно.  Боевики теперь ведут себя как павианы на карнавале. Набирают себе послушных клоунов с пустыми глазами и пальцами на спусковом крючке. Ни мозгов, ни инстинкта самосохранения – зато у всех одинаково криво пострижены волосы и привычка стрелять первым. Прайд без царя. Улыбчивые, тупые и смертоносные.  Я не вмешиваюсь, просто делаю вид, что мне все это дико интересно. Как здорово. Как весело. И как же отвратительно. Но стоит искривиться, и они начнут задавать вопросы. А мне нужны только ответы.  Нираги теперь вдруг не такой злобный. Будто вылез из своей скорлупы и решил поиграть в дружелюбного бармена с садистскими наклонностями. Сидит в баре, слишком громко смеется, хлопает новеньких по плечам, а потом, спустя минуту, достает автомат и угрожает за то, что кто-то взял чужую бутылку. Одно очарование. Смотрю на него исподтишка, не потому что интересен – он примитивен до ужаса, а потому что нужен. Он выше по статусу, его все бояться, и в случае чего Нираги может пригодиться.  А Чишия молчит, стоит всегда где-то сбоку, опирается на стену, будто из гипса вылит. Ничего не говорит, кивает, соглашается со Шляпником, даже не моргнув. И все верят – конечно, верят. Потому что когда человек ведет себя как безобидный манекен, его перестают замечать.  Но я замечаю. Он, как и я, играет. Только вот во что – пока не ясно. Выживает, хочет власти, или просто испытывает всех, может, проверяет, кто дернется первым? Пока я не могу понять. Это раздражает.  Он тоже за мной наблюдает. Думает, что незаметно, но я слишком внимательна, чтобы упускать из виду даже малейший шорох. Сканирует, вглядывается, будто сможет прочитать меня по выражению лица. Смешной. Что на лице, что внутри у меня – пусто. И чем больше он смотрит, тем сильнее я улыбаюсь. Надо заставить его поверить, что я с Пляжем. А светловолосый продолжает думать, что играет со мной в шахматы. Он даже не замечает, что уже стал фигурой на моей доске.  Шляпник, со своей обычной театральной ухмылкой, распределяет меня и светловолосого на одну игру. Без пафоса, без подмигиваний, без скрытых угроз. Просто просит принести карту. Или приказывает. Смотрит так, будто уверен, что мы сойдемся. Прекрасно. Помолчим вдвоем. Чишия, как и я, умеет быть тишиной – не неловкой, а пугающей других. Посмотрим, кто дольше выдержит не моргнуть.  Я иду к назначенному зданию – огромное бетонное нутро, которое выглядит как крематорий, только живых туда пускают. Парадокс. Тяжелые двери, запах сырости, стены – ровные, серые, настолько, чтобы захотелось об них удариться. Просто чтобы что-то почувствовать.  Внутри все ожидаемо. Люди уже здесь – разнокалиберные, напуганные, воняющие страхом. В центре стоит стол, а на нем разложены телефоны, черные, обычные, как будто можно позвонить маме и предупредить, что ты в порядке. Но нет.  Я подхожу к ближайшему, чувствую холодный пластик под пальцами, и экран тут же загорается, выводя надпись: «Игрок Нацумэ Рин». Хотя могли бы написать что угодно. Они все равно будут мертвы.  Сбоку вижу движение – белая голова, ровные шаги. Он, как всегда, чужой даже пространству, словно сливается с архитектурой. Чишия берет соседний телефон и тоже регистрируется, не глядя на меня – и правильно. У остальных дрожат руки, кто-то громко дышит, кто-то таращится на двери, будто еще есть шанс сбежать. Мило. Я кладу ладони на стол, словно он мне что-то должен. Думаю о том, как отсюда будут выносить тела. Приятное зрелище.  Интересно, в чем сегодня будет соль? В вопросах, крови или в чужой глупости? Надеюсь, во всем сразу.  Экран над нашими головами загорается, бросая бледный свет на лица. На нем появляются восемь строк имен: 

Сайто Эри

Минами Рэй

Кобаяши Дзюн

Асано Кэнтаро

Фудзимото Нацуки

Мори Такаюки

Нацумэ Рин

Чишия Шунтаро

И тишина, хрупкая, как кость в зубах. Некоторые инстинктивно замирают, один вслух шепчет свое имя, надеясь, что экран ошибся. Глупость. Умирают те, кто не умеет принимать очевидное. Я остаюсь спокойной, даже зеваю и не прячу улыбки. Скучно. Пока что. Пара человек косится в мою сторону, как будто я нарушаю какой-то священный траур. Ну, простите, это же просто игры на выживание. Не танцы.  Вторая вспышка, и пошли правила, по пунктам, четко, словно кто-то составлял их, убивая остатки человечности. 

Игра: Стекло. 

Сложность: Пятерка червей. 

Правила: В центре помещения находится стеклянная комната. В каждом раунде звучит один общий вопрос. Один из игроков по желанию заходит в комнату и дает свой ответ. В случае неверного ответа, включается выбранный способ дисквалификации игрока. Он определяется остальными игроками через панель управления с кнопками. Игра продолжается до тех пор, пока игроки не ответят на все восемь вопросов или не истечет время. В случае, если никто не решится войти – по истечению десяти минут проигрывают все. 

Отведенное время: Один час тридцать минут. 

Прекрасно. Мужчина в спортивной майке напрягается, оглядывается по сторонам, словно у него на спине прицел. Женщина рядом с ним дрожит, а я просто наблюдаю, даже не глядя на прямую, вижу все: тики, шевеление, пот. Некоторым просто стоит шепнуть «ты следующий», и они сами вырвут себе глотку, чтобы не идти.  Просто отвечать на вопросы – нудно. Как и спасаться. Но наблюдать – уже веселее. Люди – интересные звери, когда понимают, что все на грани. Я подсознательно начинаю их читать: кто первый пойдет, кто дрогнет, кто попробует казаться умным, кто – героем. Кто будет последним – жаль, я не оставлю им этого выбора.  Чишия рядом молчит, голову не поворачивает. Но я знаю: он тоже считает. И, возможно, в отличие от остальных – ему действительно есть, чем.  Экран над нами дрожит, и по залу разносится голос системы – механический и равнодушный, как швейцарский банк: «Вопрос первый: У мужчины шляпа, но он никогда не надевает ее. Он не может дать ее другому, но и не выбрасывает. Что за шляпа у мужчины? Время на ответ: десять минут».  И начинается липкий хаос – шепот, переглядки, нервные смешки. Некоторые сразу зависают, другие начинают накидывать глупости: «подарок», «память», «воображаемый друг», кто-то мямлит «эмоциональная привязанность» – ну, конечно. Человеческая тяга к бессмысленной поэзии.  Я же просто сижу, ничего не говорю, наблюдаю. Ответ слишком прост, чтобы произносить его вслух. Могильная шляпа. Символ на памятнике. Но пусть они поиграют в догадки. Это даже забавно. Я хочу увидеть, как они бьются об собственную глупость. Хочу, чтобы кровь тут проливалась не случайно, а заслуженно.  Тогда один из игроков – лет двадцати пяти, одет как тренер по фитнесу, с лицом идиота и голосом комментатора с дешевого шоу – Мори Такаюки, кажется, делает шаг вперед.  – Я знаю ответ! – кричит он, – Это… подарок, который он не может отдать! Он сентиментален!  Ошибаешься, герой.  – Я тоже так думаю. – подначивает кто-то.  Он решительно идет в комнатку, думает, что харизма спасает. Ну-ну. Я не двигаюсь, пока не замечаю панель сбоку, с кучей кнопок. И, судя по всему, именно тот, кто к ней подойдет – выбирает смерть. Прекрасно. Контроль.  Я без слов иду к панели, прислоняю пальцы к холодному пластику, сканирую список: электрошок, кислота, удушение, высокочастотный звук, вакуум, огонь. Разнообразие. Дали поиграть. Значит, сегодня мы повеселимся как следует.  Мори в комнате озвучивает свой ответ, и лампочка над ним начинает мигать красным – неверно, кто бы сомневался. Пора. Люди застывают, кто-то хватает воздух ртом, девушка в углу плачет, парень за стеклом машет головой – мол, передумал. Как мило. Поздно.  – Не делай этого! Пожалуйста! – кричит кто-то из толпы, – Дай ему шанс! Мы же только начали!  Как трогательно. Мне плевать. Рядом тихо оказывается Чишия – ни тени эмоций, только ленивое, отстраненное наблюдение. Смотрит на кнопки, затем склоняется чуть ближе, будто делится секретом.  – Ну, давай. – шепчет он, – Выбери, какую смерть он заслуживает.  – Не нажимай! – снова крики раздражающих людей.  Я поворачиваю голову на Мори – сжатые губы, паника в глазах, молча умоляет. Глупо было геройствовать. Мой палец ложится на «высокочастотный звук». Интересно, как именно это выглядит. Оказывается, красиво. Парень дергается, как будто тело пытается вырваться из собственной кожи, секунда, и из его глаз течет кровь, затем из ушей. Он корчится, а потом падает, голова лопается изнутри, как переспелый фрукт. Комната наполняется красным. Люди кричат, падают, умоляют прекратить игру, кто-то даже начинает блевать. Это выглядит хуже, чем смерть парня за стеклом. Ничего нового.  – Игрок Мори Такаюки проигрывает, – оглашает система, – Дождитесь окончания уборки комнаты.  Комната моргает тусклым светом, красная лампа гаснет, и в зале повисает странная липкая тишина от ужаса. Люди затаили дыхание, как если бы боялись, что шум привлечет чью-то новую смерть.  Пол под телом Мори щелкает, потом раздвигается на сегменты. Его тело – или то, что от него осталось – падает внутрь без сопротивления, как испорченный продукт в мусоропровод. Глухой металлический грохот внизу – последнее, что от него слышно.  Затем с потолка опускаются форсунки. Поток воды хлещет с силой, разбрызгивая остатки крови и сливая багровые разводы в специальные каналы. Даже стены моют. Вся сцена – как фабричная чистка после бойни. Безэомоционально. Эстетично.  Через минуту все снова выглядит стерильно, почти приветливо. Комната сияет, как будто здесь никто и не умирал. Только запах – химически чистый, с привкусом крови и мокрой меди – напоминает о том, что случилось.  Очередная смерть. Очередной цикл в этом мире. А вот Чишия даже не думает двигаться, он просто смотрит на это все, как на утреннюю газету, затем поворачивается ко мне, пытаясь выстроить какие-то свои догадки.  – Тебе это нравится. – говорит, как заключение, а не предположение.  Я медленно хмыкаю, едва сдерживая улыбку – из удовлетворения, контроля и власти. Но он пусть еще подумает над ответом, над тем, кто я такая, и что скрываю. Я не из тех людей, которые быстро вскрывают карты.  – У меня просто нет выбора. – холодно отвечаю.  Сам догадается. Люди вдруг продолжают кричат, словно кто-то режет их по живому, хотя никто к ним еще даже не прикоснулся. Они думают, что это худшее. А я внутренне смеюсь – беззвучно и осторожно. Это лучшее комедийное шоу.  В центре этой истерики – я и светловолосый. Он по-прежнему стоит рядом, как будто мы просто наблюдаем за экспериментом. Ни шагом не отходит. Периферийным зрением я вижу, как он наблюдает не столько за толпой, сколько за мной. Пытается просчитать, сложить меня как уравнение. Но уравнение с ошибкой в вопросе не решается. Я не оставлю ему ничего простого. Экран загорается вновь: «Вопрос второй: Человек нашел способ не терять ни времени, ни себя. Он делает это каждый день, но не осознает. Что он делает? Время на ответ: десять минут».  Смешно. Слишком просто. Я, конечно, знают ответ – «спит» – но не спешу спасать кого-то, лишь отмечаю: у одного дергаются зрачки, у другой трясется подбородок. Видимо, они не спешат играть в героя, как Мори. Какой-то широкоплечий мужчина – Кобаяши Дзюн, кажется – оглядывает всех, пытаясь взять инициативу.  – Кто пойдет? Время идет! – резко говорит он.  Конечно, никто. Все отворачиваются, девчонка в углу судорожно всхлипывает, парень обнимает себя руками, будто это хоть как-то спасет. Я демонстративно закатываю глаза. Жалкие. Каждый из них жалок, потому что все еще цепляется за идею, что их может спасти кто-то другой. А я никого спасать не собираюсь. Вдруг Кобаяши делает шаг ко мне и подходит почти вплотную, оставляя между нами от силы сантиметров тридцать.  – Отойди от панели. – в голосе у него хриплая агрессия, – Ты уже убила одного. Хватит! Теперь не прикасайся к ней и иди отвечай на вопрос.  Чишия выгибает бровь, интересно так, будто вот-вот начнет аплодировать, но не вмешивается. Ждет. Он хочет видеть, что я сделаю. Ну, хорошо. Я медленно поворачиваю голову к мужчине, и прохожусь по нему взглядом – холодным, но цепким.  – Не мешай мне, если не хочешь быть следующим. – произношу, почти ласково.  Он сжимает руки в кулаки, его ноздри раздуваются от ярости, и Кобаяши угрожающе приближается, желая схватить меня и запихнуть в ту комнату. Ну уж нет.  Не. Мешай. Мне.  Кобаяши застывает, а потом резко отшатывается, глаза расширены, шаги назад – неловкие. Мужчина отходит, словно очнулся в середине кошмара, где он – не охотник, а добыча.  Чишия наблюдает за ним, как за объектом опыта, а затем поворачивается ко мне, глядя не с упреком, а с любопытством – бесстрастным, как лабораторный свет.  – Что ты с ними делаешь? – прищуривается.  Я опускаю взгляд, раздумывая над тем, что вообще происходит. Непонятно. Странно. Любопытно. Стоит проверить свою догадку. Но ему не скажу об этом.  – Ничего. – ровно отвечаю, – Он просто понял, что не стоит тратить время.  Но светловолосый продолжает всматриваться в мое лицо, как будто разгадывает новую загадку в этом месте. У него слишком живой интерес, и если я начну подкидывать ему хлебные крошки, он выстроит цепочку раньше времени. Пусть лучше спотыкается.  Кобаяши по-прежнему стоит чуть поодаль, вытирая пот со лба, будто только что едва не умер. Что ж, видимо, я открыла в себе какую-то способность, о которой пока ничего не известно. Интересно. Осталось пять минут. Толпа начинает гудеть, еще более истерично, чем раньше, потому что время поджимает. Они пытаются скинуть друг на друга ответственность, и, видимо, у них получается, потому что вперед выходит Минами Рэй – мелкий парень, с неуверенными движениями, руки дрожат, на лице страх. У него явно сдали нервы. Он входит в стеклянную комнату и называет ответ – слишком тихо, я даже не слышу. Мне становится интересно, что будет, если нажать на кнопку просто так. Я тянусь пальцами к кнопке под названием «электрошок», нажимаю, но, к сожалению, ничего не происходит. Чишия лишь тихо хмыкает, наблюдая за моей рукой. Заметил. Но остальные внимание не обратили.  Лампочка тут же реагирует: над дверью вспыхивает зеленый цвет – выжил. Минами выдыхает, плечи оседают, и он выходит, с лицом человека, которому повезло родиться заново. Следом звучит механический голос: «Вопрос третий: Ты идешь вперед, оставляя за спиной друзей. Ты идешь назад – и исчезаешь. Ты стоишь и умираешь. Что ты должен сделать, чтобы выжить? Время на ответ: десять минут».  Интересно. Я демонстративно хмурюсь, прокручиваю смысл, подбираю варианты, но что-то не складывается. Кажется, будто ответ должен быть сложнее, чем тот, что в голове. И тут я чувствую, как теплое дыхание касается моего уха.  – Сделать шаг в сторону. – шепчет Чишия, словно дает не ответ, а намек.  Вот так просто? Я и сама об этом подумала, спасибо, умник. Но это слишком легко.  Я не двигаюсь, раздумывая над его действием – это ловушка, проверка или помощь? Все может быть, особенно с ним. Поворачиваюсь к толпе и замечаю Сайто Эри – ту самую, что все время плачет в углу, вся в слезах, плечи вздрагивают – и подзываю ее пальцем.  Она не сразу замечает, но потом медленно, через вязкий страх, подходит ближе. Словно я – жрица на жертвенном алтаре. В каком-то смысле, так и есть. Сейчас проверим, что задумал светловолосый.  – Ответ: сделать шаг в сторону. – вкрадчиво, с уверенностью шепчу, – Зайди в комнату и скажи это.  Она поднимает на меня распахнутые глаза, как будто я сказала: «иди умри», и отрицательно вертит головой. Снова эти жалкие девочки, которые ничего из себя не представляют. Одно разочарование.  – Я… я не могу… Я не пойду… – всхлипывает, вытирая слезы рукавом.  – Не надо. – говорит кто-то из зала, – Не слушай ее. Она играет с людьми.  Они правы. Но сейчас все честно. Нужно просто проверить догадку Чишии. Девушка бросает взгляд в ту сторону, словно ища спасение, и начинает пятится назад – неуверенно, судорожно. Меня это раздражает.  Заходи. Внутрь.  Сайто вздрагивает, смотрит на меня – глаза, как у той лани, которая уже знает, что поздно бежать. И вдруг кивает – несмело, как в тумане. Затем делает пару шагов, открывает стеклянную дверь и входит.  Чишия рядом поднимает бровь, переводит взгляд с девушки на меня – внимательный, проникающий. Он видит, что это не просто уговор. Не просто давление. Что-то другое.  Но я слежу только за Сайто, за тем, как она встает по центру и оглядывается на зал, будто не понимает, что ей делать дальше и зачем вообще туда зашла. В таком случае, стоит ей помочь.  Отвечай. На. Вопрос.  Сайто озирается, сжимает пальцы, словно ей нужно что-то держать, чтобы не рассыпаться. Губы дрожат, но ответ все-таки она произносит. Я слышу, как кто-то на вдохе замирает, а затем над стеклянной комнатой вспыхивает зеленый свет. Дверь издает характерный щелчок – замок сработал.  Девушка сначала не верит, как и я, в то, что ответ был правильным. Но потом медленно выходит, с выражением облегчения, близкого к оргазмическому. Некоторые хлопают, кто-то даже вздыхает. Мерзко. Зато работает. Я негромко хмыкаю.  Он сказал правду. Помогает мне? Интересно. Ладно, Чишия. Пока один – один. Посмотрим, кто кого переиграет.  Я чувствую его взгляд – пронзительный, спокойный. Он почему-то вцепился в меня глазами, будто я могу дать ответ на все его вопросы. Будто я – и есть ответ.  – Все дело в твоих мыслях, да? – спрашивает он, негромко, почти отрешенно.  Он уже знает, но проверяет меня, как уравнение. Я не отвечаю, потому что сама еще не поняла, что это такое. Нужно понаблюдать за собой. Проверить. И только потом делать выводы. Система не ждет: «Вопрос четвертый: Ты находишься в комнате без дверей. Вокруг – стены, потолок, пол. Внутри – ты, свеча и зеркало. Что ты сделаешь, чтобы выбраться? Время на ответ: десять минут».  Толпа снова начинает гудеть, переглядываться, переспрашивать. А потом – кто-то указывает на меня, затем – второй, третий, весь зал подхватывает.  – Давай, теперь ты! – выкрикивает кто-то, обращаясь ко мне.  – Хватит прятаться за панелью!  Я медленно поворачиваю голову и прохожусь взглядом по каждому – не с гневом, а с презрительной тенью. Стадо. Загнанное, вонючее, безликое. Как быстро оно ищет козла отпущения, чтобы отвести от себя страх.  Чишия стоит сбоку, с усмешкой на лице – вкрадчивой, хитрой, но не издевательской. Смотрит, как я сыграю эту партию. Хорошо. Я иду к двери – уверенно, спокойно. Интересно, какую смерть он бы выбрал для меня. Кислоту, или, может, огонь? Это было бы красиво.  Прохожу мимо Сайто, которая тут же отходит в сторону. Уже научилась избегать таких, как я. Умная девочка. Вхожу в стеклянную комнату, смотрю в центр, тяну с ответом – пусть подумают, что я не знаю и обрадуются. Это весело – ломать чужие надежды.  – Использовать зеркало, чтобы «увидеть» за стеной. – начинаю и замечаю, как люди один за другим замирают и прислушиваются, – Использовать свечу, чтобы сжечь иллюзию. Выход в том, что ты не ищешь его буквально.  Тишина. Я вижу, как все в зале переглядываются, начинают шептаться, замечаю даже, как светловолосый бросает взгляд на панель. Убить меня решил? Смешно. А затем зеленый свет и щелчок замка. Выжила. Выхожу, не глядя ни на кого. Пусть запомнят это молчание. Оно хуже, чем любая угроза.  Вскоре звучит следующий вопрос. Кобаяши заходит в комнату с лицом, полным ярости. Он бормочет что-то про логику, но сам вопрос рвет ему шаблон. Ответ неправильный. Красный свет. Я, не раздумывая, нажимаю на «кислоту». Пусть помучается. Крики длятся недолго. Его кожа отходит от костей, люди отворачиваются, а Чишия смотрит. Только смотрит. На следующем раунде в комнату заходит женщина – Фудзимото Нацуки. Она вся в панике, орет, упирается руками в стекло, пытаясь разбить его. Бессмысленно. Ответ все равно неверный. Я нажимаю на «вакуум», наблюдая за картиной: ее тело начинает дрожать, грудь вспыхивает, потом тишина. Приятная тишина. Еще минус один.  Дальше идет Асано Кэнтаро. Он молчит, смотрит на Чишию, потом на меня, и понимает: это конец. Говорит ответ, но голос дрожит, будто сам не верит. Красный. Я выбираю «огонь». Не для показухи. Для равновесия. Надо же испытать все игрушки. Он на секунду вспыхивает. Я замечаю, как оплавляются волосы, и как пепел оседает на стекле, словно черный снег.  Комната снова оживает, механизм слаженно втягивает остатки сгоревшего тела, словно это всего лишь брак на конвейере. Вода – как всегда, хлещет сразу. Запах гари не уходит до конца, но полы сверкают. Химчистка по расписанию. Убийственно практично. Идеально.  Система не дает передышки, будто хочет добить их всех одной тягучей, непрерывной волной, и задает последний вопрос: «Вопрос восьмой: Ты идешь по тоннелю, который ведет к свету. С каждым шагом тебе становится легче. Но чем дальше ты уходишь, тем меньше ты помнишь. Что ты выберешь: свет в конце или тьму позади? Время на ответ: десять минут».  Остается только светловолосый. Он смотрит на экран, не хмурится, не двигается – думаю, он уже знает. Это вопрос не о логике. О выборе. И мне интересно, что он выберет. Я поворачиваюсь к нему, с легкой усмешкой на лице.  – Какую смерть ты предпочитаешь? – тяну, пробуя на вкус каждое слово - удовольствие.  Он бросает взгляд на панель, затем на меня, и выгибает бровь, но смотрит так, что я понимаю: не удивлен таким вопросом. Наверное, от меня это ожидаемо.  – Электрошок. – отвечает, будто мы обсуждаем способ заварки чая.  И тут же идет в комнату – уверенно, без рывков, просто входит, замирает в центре, упираясь глазами в пустоту перед собой.  – Тьму. Потому что, это - единственное, что твое. – его голос звучит спокойно, четко, без паузы.  И зеленый свет, щелчок замка, дверь распахивается. Я хмыкаю. Живучий. Он выходит из комнаты так же уверенно, как вошел, будто в этом не было ни риска, ни страха, ни даже самой игры. Просто маршрут. Просто еще один шаг на карте. Экран загорается надписью: «Игра завершена. Виза – три дня».  Чишия не говорит ни слова, его взгляд скользит по Сайто и Минами, как ветер по стеклу: безразличный, но слишком внимательный, чтобы быть случайным. Он задерживается на мне, секунду, может, меньше, а потом просто разворачивается и выходит из здания. Я хмыкаю. Интересно.  Следую за ним, потому что хочу увидеть, что будет дальше. Этот раунд окончен, но он еще не выложил всех своих карт. Снаружи – вечерний воздух, едкий и влажный. На небольшом металлическом столике лежит карта. Обычная, игральная. Но мы оба знаем, что это не просто бумага.  Пятерка червей.  Чишия берет ее первым – без спешки, как будто это по его праву. Наверное, так и есть – в его голове. Но тут за нами выходят Минами и Сайто. Живые, растерянные, еще дрожат, но уже держатся. Интересно, как долго подержатся.  – Почему вы забираете карту? – говорит Минами, голос дрожит, но дерзит, – И что у вас за браслеты? Вы в какой-то группировке? Секта?  Я поворачиваю голову к Чишии, и мы встречаемся взглядами. Ну теперь пусть думает, что ответить. Посмотрим, как он слушается Шляпника. Хотя, на вербовщика он совсем не похож. Светловолосый равнодушно смотрит на парня, с тем самым прищуром, который ставит точку еще до вопроса.  – Парные браслеты. Ничего особенного. – невозмутимо тянет он.  Я чуть вскидываю брови, и у меня даже подрагивают губы – почти смеюсь, но удерживаюсь. Парные браслеты, значит. Как весело наблюдать за цирком. Он хорош в том, чтобы ломать чужие конструкции без усилия.  – Карту мы забираем, – добавляю, холодно, но не злобно, – Потому что первые ее нашли. В следующий раз не теряйте время.  Минами быстро кивает. Не глупый. Уловил главное: мы другие, лучше не мешать. А затем мы уходим – без пафоса, просто вглубь улицы, вглубь города. Молчим, пока не остаемся вдвоем. Город шумит где-то вдалеке, на чертовом Пляже, но тут тихо. Это радует.  – Ты не захотел вербовать людей. – говорю, просто, как наблюдение, – Почему?  – Ты тоже не хотела. – хмыкает он.  Я не отвечаю. Мы слишком похожи. И, возможно, это хуже всего. Он идет рядом – молча, как обычно. И все же не так. Я чувствую на себе его тень, как будто он наблюдает даже тогда, когда смотрит вперед, или вниз, или в себя. Пока мы шагаем по пустым улицам в сторону Пляжа, я думаю о нем, потому что мозг цепляется.  Он выглядит, как худшая сторона меня, от которой я пытаюсь избавиться. Как полное безразличие. Это маска или хроническое, как у меня? Но смотрит он слишком внимательно, словно копается, выискивает, собирает меня в формулу. Ну-ну, посмотрим, кто кого решит.  Подходим к отелю, все как всегда – шум, вонь, хмельная апатия в лицах. На Пляже все либо гниет, либо… гниет. По-другому никак. Внутри – ор, музыка, кто-то уже блюет у барной стойки, кто-то смеется с надрывом. Стая, забившаяся в клетку. Я чувствую, как раздражение поднимается от ступней до висков, но, конечно, виду не подаю. Только быстрее поднимаюсь по лестнице. Светловолосый рядом, не отстает. Тоже не любит шум и такое «веселье».  И тут я замечаю движение – справа, чуть дальше, у коридора элитных комнат, открывается дверь. Шляпник выплывает из своего логова, как вонючий король муравейника. Рядом с ним Нираги что-то орет, машет руками и мерзко смеется. Опять, наверное, говорит о том, как круто было бы кого-нибудь сжечь или унизить. Стиль у него такой – дешевый садизм, замешанный на комплексах. Они спускаются вниз, может, на разборки или еще что. Не важно.  Я смотрю на Шляпника дольше, чем нужно. Пора бы, правда, забрать свою карту. Двойка червей по праву моя, и никто из них ее не заслужил. Но рядом – Чишия, и я точно вижу, как он замечает мой взгляд. Конечно. Он бы заметил, даже если бы я просто моргнула в сторону Шляпника.  Поэтому я выпрямляюсь, будто ничего не было. Взгляд пустой, лицо безразличное. И, не говоря ни слова, демонстративно захожу в свою комнату. Он должен подумать, что мне все равно.  Я выжидаю – минуту, другую – звук их шагов стихает где-то внизу. Ни Нираги, ни Шляпник, ни кто-либо другой не возвращаются. Все спокойно. Пока что. Медленно подхожу к двери, приоткрываю ее и прислушиваюсь – пусто. И тогда я, беззвучно, будто тень выскальзываю из комнаты. Слева – поворот, длинный коридор, освещенный только настенными бра. Он пуст. Никого.  Шаги – почти бесшумные, я дохожу до конца коридора, и вот она – нужная дверь. Комната Шляпника. Сердце не ускоряется – все под контролем. Оно вообще не умеет ускоряться. Это просто еще одна игра. Я нажимаю на ручку – не заперто, ожидаемо.  Внутри – все на своих местах: большой кожаный диван, книги, бокалы – выставка власти и вкуса, которого у него никогда не было. Все такое же, как и тогда, когда он предложил нам быть частью руководства. Точнее – устроил мне пытки, чтобы узнать информацию и назвал это «приглашением». Здесь все фальшивое, кроме одной вещи. Кроме моей карты.  Конечно, он и не собирался мне ее отдавать – видите-ли, все карты принадлежат Пляжу. Как пафосно. Я подхожу ближе к столу, медленно, без спешки. Он хранит ее отдельно, не в сейфе, и не с остальными. Потому что она моя, и для них это «необычно». А необычные карты не бросают в общую кучу.  Пробую открыть ящик – замок. Разумеется. Было бы слишком просто. Тогда я замечаю булавку и не понимаю, зачем она здесь. Неважно, главное, что теперь она у меня. Несколько секунд, и щелчок, ящик поддается. Внутри лежат документы, какие-то схемы, заметки, черт знает что. Просматриваю бегло – это все мусор. Карты нет.  Я чуть наклоняюсь, вглядываясь внутрь ящика, а вдруг он все-таки спрятал карту где-то внизу, под бумагами, под двойным дном, под очередным слоем вранья. Пальцы проходят по углам, по щелям – чисто. Значит, Шляпник все-таки решил быть умнее, чем выглядит. Неудивительно – он трус, а трусы обычно параноики. И все бы ничего, но тут раздается скрип. Ручка двери поворачивается, механизм – металлический, старый. Четкий звук.  Машинально пригибаюсь под стол, пытаясь вычислить, кто вошел, по шагам – размеренные, спокойные и тихие. Похоже на светловолосого, вот только непонятно, что он тут забыл.  – Ну и что ты здесь пытаешь найти?  Я медленно встаю, ощущая, как усмешка сама собой появляется на губах. Конечно, это он. Стоит, как ни в чем не бывало, опирается плечом о дверной косяк. Слишком невинно, чтобы это было правдой.  – А ты влез, чтобы за мной понаблюдать? – бросаю, выгибая бровь, – Или у тебя свои планы на этот кабинет?  Он почти ласково усмехается, опускает взгляд, как будто ответ сейчас сам меня найдет. Я прищуриваюсь, понимая, что что-то не так. И тут – второй звук, более грубый: из-за его спины появляется Нираги, и следом Шляпник. Все те же взгляды сверху вниз, словно я у них под ногтем. Но у меня внутри не дрожит ни на миллиметр.  Я вскидываю брови. Значит, он заранее меня сдал. Молодец, продумано. Только теперь мой список пополнился на еще одно имя – Чишия Шунтаро. Он сам себя туда занес.  Но стою я так недолго – Нираги приближается быстро, как бешеная собака, и прежде чем я успеваю даже подумать – удар. Тупой, хлесткий, по затылку. Потом – темнота.

***

Глаза открываются медленно, как будто веки залиты бетоном. Все тело мокрое от пота – липкого, горячего, словно кто-то медленно варит меня заживо. Перед глазами все плывет: тени, свет, очертания. Слишком ярко и темно одновременно. Воздух – удушающий, давящий.  Я чувствую, как что-то теплое медленно течет по боку – кровь. Моя. Пытаюсь пошевелиться, но тут же понимаю: руки и ноги связаны. Не веревкой. Цепью. Тяжелой и грубой. Она впивается в кожу, натирает запястья, режет лодыжки. Металл тянет вниз, желая зарыть меня прямо в пол. И, наверное, если долго сидеть – так и будет.  Мир перед глазами постепенно проясняется, как запотевшее стекло. Я в подвале. Не очень-то приятно. Справа – труба, ржавая, с маркировкой «ПАР 200°С». Из щели у основания идет пар – не струей, а рванными пульсирующими выдохами. Кажется, если поднести руку, кожа слезет мгновенно. Симпатичное место. Почти уютное.  Передо мной – человек, не из тех, кого я бы позвала в гости. Автомат у него в руках дешевый, какая-то китайская модель. Дуло упирается прямо мне в грудь.  – Ты будешь истекать кровью, пока не сдохнешь. – рычит он, – За свое предательство. Интересное слово. Особенно от людей, у которых нет ни понятий, ни принципов. Я оглядываюсь из интереса. На бетонном выступе, слева от меня, сидит Чишия, как зритель в театре, только без аплодисментов. Ноги закинул, руки в карманах, лицо – ничего, только глаза –внимательно. Он не просто смотрит. Он ждет. Проверяет.  – Ударь ее. – говорит спокойно, лениво.  Парень не спорит. У него нет на это ресурса. Он просто делает шаг вперед и резко бьет в живот. В воздухе что-то хрустит. Я чувствую, как внутри что-то смещается, и тут же выплевываю кровь. Горячую, солоноватую, мерзко тягучую.  – Сильнее. – добавляет Чишия, не отводя взгляда.  Глаза прищурены, губы чуть поджаты. Он что-то высчитывает. Боевик послушно замахивается и бьет по челюсти. Я слышу, как хрустят зубы, но демонстративно смеюсь. Через кровь, сквозь боль. Потому что им нужно мое подчинение, а я не позволю им этого.  Чишия не моргает. Он не хочет убить. Он хочет понять. Как это работает. Как, черт возьми, я это делаю.  Руки онемели давно, теперь болят ноги. Потом живот, потом снова ноги, потом что-то трещит в боку, я чувствую, как под кожей начинает пульсировать кровь, скапливаясь, как теплая каша. Боевик входит во вкус – он будто в каком-то ритме, как пьяный барабанщик, который не чувствует такта, но радостно лупит. Бьет в ребра, по животу, по коленям. Лицо не трогает. Лицо нужно. Это же витрина.  Чишия все так же смотрит, не мешает, ждет. Думает, что я заплачу, прошепчу что-нибудь трогательное. Может быть, жалеет меня. Может быть, презирает. А может – использует, как лакмус, чтобы проверить свои догадки. Но единственное, что я чувствую – раздражение. Не страх. Просто это бесит меня. Сам факт. Как со мной обращаются.  Отойди. Не работает. Я слишком слаба. Парень снова бьет, на этот раз по колену, резко, с хрустом. Я чувствую, как во мне с каждым ударом что-то ломается. Он просто сидит и наблюдает. Радуется тому, что я страдаю и испытываю боль. Смотрит, как из меня выбивают последние силы. Ради чего? Я, связанная чертовыми цепями, истекающая кровью, только и могу, что вздыхать и выплевывать остатки себя.  Почувствуй. Позволь ярости поглотить тебя.  Отрицательно машу головой – не им, а внутреннему голосу, который продолжает шептать на ухо то, что я не хочу слышать. Нельзя. Нет. Этого нельзя допустить.  Почувствуй ненависть. Почувствуй-почувствуй-почувствуй… Почувствуй ее снова.  Боевик бьет все сильнее и отчаяние, так, что мне начинает казаться, что внутри не осталось ни одного живого места. Перед глазами все расплывается, по телу стекают струи пота – от пара или боли, я не понимаю. Я тону где-то внутри себя, пытаясь не отключиться, но с каждой секундой погружаюсь в собственную кровь все больше.  Выпусти меня. Давай сломаем их. Боль. Гнев. Отчаяние. Ярость. Ненависть. Выпусти меня, ну же… Тебе станет легче, Рин.  Я прикрываю веки, вижу перед собой только красный фон – весь в крови, огне, боли, шрамах, лицах, голосах. Достоин ли этот мир спасения? Стоят ли они того? Становится тяжело дышать, но никто из них не решает, что с меня хватит. Они продолжают.  Ненависть… Отчаяние… Ненависть. Отчаяние. Ненависть? Отчаяние? Ненависть?! Отчаяние?!  Потом боевик поворачивает голову к Чишии – с этим молящим выражением, будто просит не заходить слишком далеко. Только, мать его, сейчас.  – Прострели ей колено. – говорит светловолосый спокойно, даже вежливо.  – Шляпник приказал не калечить… – пытается всхлипнуть боевик, но Чишия перебивает, не повышая голоса.  – Прострели. Надо будет - я сам достану пулю.  Я опускаю голову. Горло дерет горячим воздухом. Дышу тяжело. Как собака, которую били слишком долго – только эта собака не скулила. Она ждала. Я тоже ждала.  Ненависть. Отчаяние.  Выпусти меня… Сейчас… Пока не стало хуже…  Обмякаю на стуле – сил на то, чтобы бороться с собой, уже не хватает. Издаю последний вздох, как просьбу, как мольбу, но прошу я не их. Не этих двух, которые ничего не стоят. Они жалкие пародии на человека. Они те, от кого я когда-то бежала сама. А теперь я бегу от себя, но пора уже остановиться. Позволить. Тьме. Поглотить. Меня.  Выходи.  И чувствую. Впервые за столько лет – сердце. Медленно. Густо. Сначала – слабый толчок, потом другой. Оно просыпается. Ускоряется. Раздувает грудную клетку изнутри. И вместе с ним приходит пульсирующий жар. Раздражение сменяется злостью, осторожной, как лезвие ножа. А затем… гнев. Чистый. Острый. Как крик, который не звучит, но разрывает изнутри.  Я чувствую, как это поднимается, как затапливает. Как будто кто-то вгрызся мне в череп и с силой дернул за рычаг. Меня включили. Спустя столько лет. Меня. Включили.  Я чувствую, как подступает ярость. Не обида, не обескровленное презрение. Это – ненависть. Всепоглощающая, черная, удушающая, ядовитая. Та, от которой трескается воздух, от которой начинают дрожать пальцы – от желания разорвать. Сломать. Сжечь. Переломать так, чтобы от них не осталось ни кости, ни памяти.  Я чувствую, как внутри что-то обретает форму – твердую, тяжелую, готовую вырваться наружу. Если хоть кто-то осмелиться тронуть меня еще раз – уничтожу. Не «отомщу», не «сравняю счеты». Уничтожу. Так, как стирают пепел с ладони – без жалости, без остатка.  Свет в подвале начинает мерцать – резко, быстро, будто лампа вот-вот сгорит. Она трескается, с глухим хрустом где-то в углу. Почти темнота. Воздух становится плотнее, как перед бурей. Чишия поднимает взгляд, смотрит на лампу, как на капризную игрушку, потом снова на меня. Прищуривается.  Я поднимаю голову, чувствуя только ярость. Живую, чертову, мою. Слышу, как боевик щелкает предохранителем. Он целится. В колено. Медленно, с сосредоточенной важностью, будто боится промахнуться.  Застрели. Себя.  Что-то в нем резко проваливается, руки дрожат, он отводит автомат от меня, разворачивает его на себя, прикладывает к виску.  Стреляй.  И – без тени сомнения, без паузы – выстрел. Вспышка, хлопок, и тишина. Мою кожу тут же обдает горячее – кровь, еще теплая, обрызгивает лицо, стекает каплями по щеке, заползает в угол рта. Металлический, привычный вкус. Чужая смерть, как утренний кофе. Улыбаюсь. С наслаждением.  Чишия даже вздрагивает – совсем чуть-чуть, как кошка, на секунду потерявшая равновесие. Он медленно привстает с выступа, будто не верит, что это произошло. Не так быстро. Он ожидал эффект, но не этот. Не выстрел в висок, без колебаний, без борьбы.  Я поднимаю на него взгляд – красный, острый как лезвие – дышу тяжело, сквозь зубы, челюсть сведена до скрипа. Я сжимаю ее так, что челюстные мышцы болят сильнее побоев. В висках грохочет, в груди пульсирует. Я смотрю на него как на предателя. Как на врага. И ему приходится это выдерживать.  Он не отводит взгляд, просто ногой откидывает автомат в сторону, лениво, как будто выкинул надоевшую игрушку. И подходит ко мне ближе – тихо, не торопясь, но намеренно. Опускается на уровень моего лица. Волосы у меня спутаны, влажные от пота и крови. Чишия откидывает одну мою прядь назад, словно мы не в подвале, и все по-другому. – Ты начала что-то чувствовать? – его голос тихий, почти ласковый, как шепот в предсмертной петле.  Но я молчу, смотрю в него – с презрением, с яростью, с ненавистью, такой плотной, что она уже не внутри, она – я. Слов нет, только пульс, дыхание и угроза. Он чуть прищуривается, склоняя голову набок.  – Твой гнев - это топливо для внушения. – тянет он, как будто объясняет что-то ребенку.  Но я не ребенок. Я – Рин. Я и есть – все.  – Мне интересно… – он наклоняется ко мне ближе, и уголки его губ приподнимаются в легкой, опасной, едва заметной усмешке, – Проверь это на мне.  Он действительно не боится. Или хочет умереть. Сдал меня ради своей выгоды. Ради того, чтобы проверить мои способности. Заставил меня страдать, испытать агонию. Все ради того, чтобы узнать, на что я способна.  Агония. Агония. Агония.  Я прикрываю веки всего на секунду, делаю вдох – глубокий, тяжелый, горящий изнутри, словно глотаю воздух. И открываю глаза, смотрю на него – он все еще рядом, слишком близко, слишком внимательно.  Его взгляд – не испуг, не сомнение, не отвращение. Любопытство. Чистое и точное. Ноль страха. Ноль раскаяния. Только интерес. Как у человека, готового рискнуть жизнью, чтобы добыть ответ.  Развяжи. Меня.  Внутри тишина, но снаружи движение. Он замирает на долю секунды, его глаза становятся стеклянными, пустыми, как у куклы, марионетки, которой я могу управлять. А потом Чишия ровно и без слов встает, подходит ко мне сзади, и я слышу, как гремят цепи. Пальцы ловко, механически, безэмоционально возятся с замками. Он точный, послушный, запрограммированный.  Металл падает на пол. Свобода почти странная. Я потираю запястья, кожа под цепями изрезана, кровь еще течет, но мне плевать. Привычно. Откидываюсь назад на спинку стула, закрываю глаза – ровно на два удара сердца – и снова смотрю на него.  Чишия стоит передо мной. Уже Чишия. Не оболочка, не марионетка. И его лицо меняется – он чуть хмурится, как будто что-то не стыкуется. Затем приближается, склоняется немного вперед, и я вижу, как работает его мысль за глазами.  – Кто ты такая? – спрашивает он, не холодно, не мягко, просто прямо.  Я сжимаю челюсть, напряжение в теле – как натянутый трос. Внутри еще пылает, горит, как лампа на последнем накале. Поднимаю на него взгляд. Ярость никуда не делась. Она сидит во мне глубоко, но уже подконтрольна.  – А кто ты такой? – почти спокойно бросаю я.  Он хмыкает, понимающе опуская голову, словно сам себе отвечает на заданный вопрос. Это даже похоже на нотку сожаления. Какой успех.  – Нужно было тебя проверить. – произносит он, будто выносит диагноз, – Хорошо, что ты его убила. Остальным знать необязательно.  – Правда? – криво усмехаюсь, – Ты так не думал, когда поймал меня в комнате Шляпника.  – Мне нужно было понять, что ты из себя представляешь. – повторяет Чишия, как будто это объясняет что-то важное.  Как будто этим можно оправдать цепи, кровь и боль. Я не отрываю взгляда, вся покрытая чужой и своей кровью, с дрожащими пальцами, все еще пылая, как перекаленный металл.  – А ты не подумал, что я могу заставить тебя забыть об этом? – спрашиваю, моя улыбка не тянет на дружелюбную, скорее, на ту, что рвет, не прикоснувшись.  – Думаю, через какое-то время я все равно вспомню. – говорит, словно это шутка.  Но в его глазах нет легкости. Только интерес. Больной, обжигающий, слишком живой интерес. Я поднимаюсь со стула – медленно, с достоинством, будто цепей никогда и не было, будто ребра не ноют от боли, и иду к выходу. На полпути оборачиваюсь через плечо, не глядя на него.  – Ты не забудешь. И ты не скажешь. Потому что хочешь узнать, как это работает. А если скажешь - первым в моем списке будешь ты.  Он не обижается и не пугается, только делает пару шагов ко мне, чуть сбоку, наклоняется к уху и произносит, слишком спокойно: – Справедливо.  Я уже собираюсь толкнуть дверь, но вдруг слышу шаги – тяжелые, уверенные, быстрые, идущие сюда. Секунды. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово – светловолосый резко наваливается на меня, хватая за талию, и отталкивает в тень – к горячей трубе, от которой все еще поднимается желтоватый пар. Я не успеваю даже выдохнуть, как он прижимает меня к полу, и оказывается сверху, заслоняя, закрывая, пряча.  Прислоняет палец к губам, будто я могу издать хоть звук под его телом, так еще и с саднящими ребрами. Вот сейчас вообще не весело. Я сверкаю на него взглядом, яростно, зло, как на охотника, что прикидывается укрытием.  – Ты издеваешься? – шиплю ему в ухо, еле слышно, каждая мышца тела вопит от боли и гнева, а он прижимается ближе, почти носом к моей щеке.  – Я не умею внушать людям, как ты. – шепчет, чуть вскидывая бровь.  Он при этом остается спокойным, словно мы не на волоске от поимки, а обсуждаем шахматную партию. Я слышу, как открывается дверь. Скрип. Нираги. Он медленно проходит внутрь, как хищник, проверяющий клетку. Хочется вдохнуть – глубоко, резко – но заставляю себя замереть. Ни одного звука.  Чишия лежит слишком близко. Тепло его тела раздражает. Его дыхание на шее выводит из себя. Он меня прячет, спасает, прикрывает, но не потому что заботится, а потому что наблюдает. Он хочет смотреть, как я дергаюсь в клетке. И это разжигает ярость вновь.  Нираги делает пару шагов в сторону стула, и, конечно, замечает то, что должен. Резко выдыхает, будто кто-то ударил его в живот.  – Эта сучка… – отшатывается, почти спотыкаясь, – Убила одного из наших! Кто с нее только цепи снял?  В голосе – гнев и паника. Пальцы судорожно сжимают автомат, глаза мечутся по подвалу. А Чишия тихо усмехается. Горячее дыхание щекочет кожу на моем виске, и я чувствую, что раздражение никуда не уходит. Только усиливается. Он смеется, потому что сам снял с меня эти цепи, и еще, потому что знает, что произойдет. Я быстро думаю, прикидывая варианты.  Внушить? Убить? Или… – Нельзя его отпускать. – шепчет Чишия мне на ухо, мягко, почти спокойно.  Я едва заметно киваю, закрываю глаза на долю секунды – фокус, концентрация. Во мне все еще теплится гнев, тлеет углями. Хорошо. То, что нужно, если Чишия прав. Он плавно соскальзывает с меня, и когда отползает в сторону, я подрываюсь.  Вскочить с коленей – больно. Тело ломит, кровь прилипает к вискам, я все еще потная. Нираги замечает движение, тут же поднимает автомат, пальцы уже почти на спусковом крючке. Но я уже внутри. Уже в нем. Смотрю в глаза. Сквозь. Глубже.  Стоять. Убери труп. Забудь, что ты меня поймал.  Он замирает, дрожащими руками сжимает автомат, но не стреляет. Два, три моргания – и все. Механика. Нираги наклоняется, берет тело за плечи, начинает оттаскивать. Не задает вопросов. Не смотрит на меня. Он – пустота.  Я поворачиваюсь, ощущая, как внутри все еще пульсирует бешенство, тяжелое и вязкое. Слишком долго. Это теперь моя хроническая эмоция? Могли бы выбрать что-то повеселее. А светловолосый уже стоит у двери и, не оглядываясь, бросает:  – Здесь пока пусто. – и заставляет идти с ним.  Достал. Но я почему-то иду. Он ведет меня, не спрашивая, не объясняя. Мы поднимаемся наверх. Шаги легкие, но быстрые – он, будто нарочно, делает так, чтобы не привлекать внимание, но при этом не дать мне ни секунды подумать. Контроль. Как всегда. Но сейчас я все еще ощущаю гнев, чувствую, что могу его остановить, если захочу.  Он доводит меня до моей комнаты, потому что именно здесь нас не будут искать, захлопывает дверь и оборачивается ко мне. На его лице – ни капли страха, только азарт, как будто я – не человек, а загадка, которую он хочет разгадать.