3. Внушение.

Я выгибаю бровь, цепляясь за равновесие, как за последнюю вменяемость. Тело болит – каждая клетка вибрирует болью и злостью, но ярость все еще пульсирует под кожей. Не ослабевает. Просто становится тише и сосредоточеннее. Еще чуть, и лопнет. А он просто стоит, наблюдает. С интересом, словно я объект в стеклянной витрине. Больше, чем просто любопытство – это азарт, грязный, выверенный, хищный.  – У тебя в приоритете не мое убийство, а самопознание. – проговаривает он, будто делает для меня одолжение, – Ты хочешь знать, как далеко можешь зайти. – делает шаг ближе, – Так используй меня.  У меня внутри все сворачивается от гнева. Я истекаю кровью, дышу как зверь, едва стою на ногах, а Чишия все еще делает вид, что мое тело – это просто оболочка. Слабость – не фактор, а просто технический сбой. Он будто специально игнорирует, как я брежу на грани. И я бы хотела плюнуть ему в лицо, сломать кость. Но сил не хватает, и вместо этого – машу рукой, коротко, лениво, почти насмешливо.  Закрой шторы.  Замечаю, как он на секунду моргает. Задумался. Внутри что-то дрогнуло. Но вместо подчинения он качает головой, и я закатываю глаза. Мог бы молча закрыть шторы, а не раздражать меня.  – Тебе нужен гнев, а не вялость. – произносит с мягкой укоризной, как будто он учитель, а я нерадивый ученик, – Разозлить тебя?  И, черт возьми, это работает. Что-то острое вспыхивает, как разряд по позвоночнику. Он не подчинился. Он может сопротивляться. Мне нужно развивать свой «дар» сильнее, чтобы каждый в этом месте слушался безоговорочно. И это – азарт, острая вспышка.  – Подойди. – говорю медленно, с усилием, глядя на него в упор.  Чишия хмыкает, вскидывает брови, почти смеется, и занимается всем, что не имеет никакого смысла. Раздражает. Хочется заставить его страдать, но вместо этого я занимаюсь не пойми чем.  Ко. Мне.  И он двигается – без звука, послушно – встает перед мной на расстоянии касания. Без страха, без насмешки – просто стоит, готовый, как будто сам хотел оказаться здесь. Мое сердце грохочет в ушах. Он не должен быть так близко. Вообще не должен быть здесь. Но именно в этом вся суть. Между ненавистью и властью – тонкая трещина, и Чишия стоит на ней. Не на коленях. Но по моему приказу. Интересно.  И вдруг, без предупреждения, берет меня за запястье. Именно там, где кожа вспорота металлом, где кровь засохла, а ткань горит от малейшего прикосновения. Боль – острая, раздирающая, почти резкая вспышка ярости. Я сжимаю челюсть, скулы ноют, но руку не отдергиваю. Не дам ему ни грамма слабости. Ни миллиметра назад.  – Я таких приказов не давала. – мой голос тихий, холодный.  Чишия усмехается. И сжимает сильнее. Боль становится огнем, я чувствую, как пульс толкается в кончиках пальцев. Он делает это намеренно, как будто вырезает из меня эмоции, заставляя снова и снова чувствовать. Ненависть.  – Тебе нужно разозлиться. – шепчет он, почти мягко, почти по-доброму, как будто это - лекарство.  Я прикрываю веки, слышу, как тяжело вдыхаю. Давно я не ощущала таких эмоций. Плечи вздрагивают – то ли от боли, то ли от сдержанного взрыва внутри. Когда снова открываю глаза – он все так же рядом и держит меня.  – И что будет, если я разозлюсь? – спрашиваю сквозь зубы, – Хочешь, чтобы я тебя убила?  – Хочу знать, где заканчиваешься ты, – его голос становится тише, – И начинается то, что ты делаешь с людьми.  Ответ режет быстро, будто я – всего лишь разлом, а он копается внутри, раздвигает края, чтобы понять, что там, под кожей. В голове. Я резко дергаю руку, вырываясь. Боль взрывается огненной полосой, но я не кричу, не показываю.  – Ты давно потеряла эмоции? – не успокаивается светловолосый, в голосе только наблюдение и анализ.  Я дергаюсь, будто от пощечины. Это должно быть безразлично, но в горле что-то сжимается. Видимо, это бонус от «внутреннего голоса». А я то думала, что меня ждет только ненависть и отчаяние. Жаль. Побочные эффекты мне сейчас мешают.  – С тобой уже происходило что-то похожее. – тянет он, слишком уверенно, – Я прав?  Мои пальцы сжимаются в кулаки, я смотрю мимо него, в пол, в никуда, но внутри все вскипает. Бешеный, колючий гнев – нет, ярость. Не потому, что он ошибается, а потом что он слишком близко. Чишия внимательно смотрит, чуть наклоняет голову, и наверняка понимает, что попал.  – Ты не хочешь это вспоминать. – говорит так, будто это ничего, пустое место, пустой звук.  Ненависть. Ненависть. Ненависть.  Он заставил меня пройти через агонию, пробудиться. Он был инициатором, смотрел, как меня ломают. А теперь играет в психоаналитика? Я чувствую, как к голове подступает жар, белки глаз становятся красными, сердце снова ускоряется. Он не понимает, каково это. Так пусть поймет.  Почувствуй. Агонию.  Чишия замирает. Его тело чуть дергается, как будто по нему прошел электрический разряд. Он отшатывается на полшага, лицо пустое, но я вижу. Я чувствую: внутри него все горит. Каждая клетка орет. Он хочет кричать.  Молчать.  Светловолосый сжимает челюсть, его губы белеют, он закрывает глаза и делает рваный вдох, словно тонет. Так и есть. Он тонет в своих страданиях.  – Хватит. – хрипло шепчет.  Я вскидываю брови, ухмыляясь, чувствую наслаждение от каждой секунды просмотра этого зрелища. Ему еще хватает сил на то, чтобы просить меня, на то, чтобы ослушаться моего внушения. Какой же сильный. Я буду ломать его с огромным удовольствием.  Заткнись. Тварь.  Он легко, почти незаметно дрожит, но держится. Стоит, молчит. Глаза опущены, плечи сведены, но Чишия на ногах. Он борется со мной.  – Остановись. – почти не слышно выдыхает.  Я тоже хотела, чтобы тот боевик остановился. Но это длилось слишком долго. Им двоим даже удалось заставить меня чувствовать – не то, что нужно. Ненависть. Отчаяние. Разве я этого хотела? Стой. Смирно.  Чишия молча замирает, внутри него бушует пожар – я знаю, чувствую это. Моя воля. Моя месть. Мой контроль. Я делаю шаг, подхожу к нему почти вплотную. Он выше, но сейчас – ниже, потому что я управляю. Провожу пальцем по его подбородку – не нежно, а просто проверяя, не сломалась ли игрушка.  – Вот так. – шепчу, не убирая пальца, – Точно так же дрожала я. Почувствуй, какого это.  Я еще пару секунд просто стою, глядя, как Чишия держится, как не падает. Мне не нужно приказывать ему страдать – он делает это и сам, и в этом есть что-то особенно извращенно прекрасное. Скольжу по нему взглядом, оценивая: где трещина, в каком месте удобнее всего нажать. Но не сейчас.  – Можешь расслабиться. – бросаю спокойно, даже лениво, словно это не жест милости, а акт равнодушия.  Чишия почти сразу слабеет: дрожь исчезает, плечи расслабляются, губы приоткрываются – он втягивает воздух, как человек, вынырнувший после долгого погружения. Медленно открывает глаза, поднимает взгляд – и на его лице нет благодарности или страха, только напряженная тень интереса. И выгнутая бровь. Он изучает меня так, будто я не только едва не сожгла его изнутри, но еще и оставила послевкусие.  – Значит, ты можешь заставить чувствовать то, чего на самом деле нет. – говорит, и в голосе слышится восхищение, – Неплохо.  Я хмыкаю, склонив голову и чуть ухмыляясь. Ни облегчения, ни разочарования. Только игра. Кто бы сомневался, что ему это доставляет удовольствие.  – Тебе, смотрю, даже понравилось. – холодно тяну, словно констатирую диагноз, – Ты прямо мазохист.  Он приближается медленно, как будто не торопясь в пасть зверю, а наоборот – дразня ее. Еще шаг, и между нами не остается ничего, кроме воздуха. Если он захочет – достаточно просто наклониться, но Чишия хочет только надавить.  – Это же ты отвлекла Нираги на себя. – тихо говорит он, – Ты хотела, чтобы тебя заставили что-то почувствовать. Я добился этого.  Мой взгляд темнеет, меняется. Губы уже не ухмыляются, я смотрю прямо ему в глаза, и в этой тишине – лед. Он прямо гордится собой. Какой же молодец.  – Каким путем? – произношу холодно, без эмоций.  Чишия не отвечает. Просто смотрит. Близко. Слишком близко. Его дыхание касается моей щеки, будто проверяя границы. Я не двигаюсь, не позволяю себе даже вздохнуть глубже. Пульс гремит в ушах, как шаги по пустому коридору – каждый удар будто предупреждение: не заходи дальше. Рано его ломать. Он может пригодиться.  Светловолосый медленно, бесстыдно скользит по мне взглядом – по моему лицу, по губам, ниже – не с вожделением, а с тем самым своим омерзительно-внимательным интересом, словно я – механизм, в котором он ищет ошибку. И все же сердце упрямо продолжает биться. Этого еще только не хватало. Я ловлю себя на том, что снова хочу ничего не чувствовать. Ни ненависти, ни отчаяния. Лучше довольствоваться пустотой.  – Ты ведь чувствуешь не только ненависть. – тихо говорит он, и его голос чуть глуше, будто сказал не в ухо, а внутрь головы, – Это ты тоже чувствуешь.  Я снова улыбаюсь – хищно, перекошено, без удовольствия. Умник слишком много на себя берет. Думает, что весь такой особенный, что я без него не справлюсь. Смешно. Запросто.  – Думаешь, если я смотрю на тебя, значит, ты мне нужен? – делаю паузу, вскидывая брови, – Я просто думаю, в каком месте ты сломаешься легче.  Чишия усмехается, осторожно поднимает руку – не касается, просто застывает на полпути. Уверена, он снова хочет вцепиться в больное место, чтобы увидеть мой гнев. Только то и делает, что издевается.  – Попробуй. – говорю, едва слышно, – И я снова заставлю тебя испытать агонию.  Отхожу на шаг – медленно, чтобы не разрушить хрупкую грань между его самоконтролем и моей властью. Пауза – как острый вдох перед выстрелом.  – Ладно. Раз уж ты решил быть подопытным кроликом, – говорю холодно, будто обсуждаю не человека, а функцию, – Я протестирую на тебе свои возможности.  – Договоримся: без боли. – хмыкает он, – В этот раз.  Чишия говорит это как равный. Смешно. Я киваю, не потому что соглашаюсь, а потому что сегодня у меня другие цели. Наблюдательность светловолосого, его аналитичный ум – это может мне пригодиться. Такой подопытный куда ценнее любого истекающего кровью охранника.  – Попробуй отличить собственные желания от моего внушения. – спокойно произношу, – Я буду использовать базовые вещи. Проверю, как работает глубина. И где твои границы.  Он кивает, чуть поворачивает голову – выражение лица открытое, но глаза напряженные. Следит. Оценивает. Правильно делает.  Бойся. Меня.  Я внимательно смотрю ему в глаза – радужка на долю секунды подрагивает, едва заметно; зрачки расширяются, но он все еще держится – собранный. Слишком собранный. Сделаем иначе.  Говори. Правду.  Он мгновенно замирает, плечи чуть напрягаются, дыхание меняется, но я вижу, как Чишия пытается меня вытолкнуть. А затем – переходит в режим ожидания моего вопроса. Глаза – стеклянные, как у куклы, которую подвесили на тонкую нитку.  – Зачем ты помогаешь мне? – спрашиваю ровно, ни капли эмоций.  – Ты оружие, – отвечает он так, будто каждое слово дается ему с трудом, – Которому я хочу противостоять. Или использовать.  Я хмыкаю, перекошенно, словно в горле застряло что-то горькое, криво улыбаюсь, не скрывая язвительности. Оружие, значит.  – Очень мило. Почти трогательно. – тяну.  Чишия медленно вертит головой – жест механический, как будто возвращает себе контроль через движение, ощущение тела. Его пальцы сжимаются, потом разжимаются, и он приходит в себя. Достаточно быстро.  – Ты проникаешь в мое сознание. – тихо говорит, – Я чувствую. Но вытолкнуть тебя сложно.  Я смотрю на него и думаю, что даже если бы он мог – не стал бы. Потому что уже интересно, как глубоко я могу пробраться в его голову. И как долго он сможет это выдержать.  – Ты быстро приходишь в себя. – замечаю, скрещивая руки на груди, – Я не могу контролировать длительность внушения. Пока что.  – Расскажи, как ты это делаешь. – чуть склоняет голову, – Я хочу понять.  Конечно, хочет. Они все хотят – понять, разобрать, положить на стеклянную полку, как экспонат. Только со мной такое не работает. Я вздыхаю, чтобы на мгновение выключиться, собраться. Все тело болит, ребра саднят, как будто под кожей вплавили ледяные пластины, подбородок ноет тупо, где остался след от приклада автомата. Сажусь на край кровати – медленно, стараясь не скривиться. Не при нем.  Он не двигается, остается стоять, почти как тень. Не торопит, не требует – просто ждет, спокойно, словно мы обсуждаем что-то бессмысленное, а не мою власть над разумом. Поднимаю на него взгляд.  – Обычно я думаю короткими фразами. Они срабатывают. – говорю с нажимом, – Еще зависит от эмоций. Раздражение, например. Или гнев. Я не знаю, скольких людей могу гипнотизировать одновременно.  – Попробуй на мне что-то сложнее, чем вопрос-ответ. – одобрительно кивает.  Задумываюсь. Он просит. Ставит себя под удар. Интересно. Смотрю на него долго, почти изучаю. Чишия ничего не делает, не отводит взгляда, но в нем растет напряжение – тонко, неявно, по изгибу шеи, по едва заметному движению пальцев. Попробуем. Почувствуй, что мое прикосновение тебе приятно.  Бросаю эту мысль в его голову мягко, как яд в воду – без всплеска, без шума, но с полным пониманием того, что оно начнет действовать. Сначала он хмурится – что-то внутри явно сопротивляется, и я едва сдерживаю смешок. Посмотрим, насколько он сильный. Потом его зрачки расширяются, ресницы начинают дрожать, и Чишия делает вдох – слишком медленный. Дыхание учащается, будто от жара, щеки вспыхивают румянцем. Ничего резкого – все тонко, как нерв под кожей.  А я даже не прикасаюсь. Наверняка в его голове это еще хуже, чем я бы сделала на самом деле. Забавно. Вскидываю брови, наблюдая за ним, как за химической реакцией в пробирке.  Ну что, умник, чувствуешь?  Он быстро приходит в себя, моргает, прищуривается – смотрит на меня не с подозрением, а с чем-то почти раздраженно-восхищенным. Но я лишь усмехаюсь – широко, спокойно, потому что это весело. Потому что теперь он знает: я могу влиять даже на желания, на удовольствие.  Смотри, как быстро исчезает твой контроль, Чишия. И как быстро я могу взять его на себя.  Он не улыбается, не отшучивается – слишком серьезно смотрит. Немного дольше, чем нужно.  – Интересный выбор. – голос тихий, почти без эмоций, но с оттенком иронии, – Это ощущалось слишком реальным.  Бросает взгляд на мои руки. Не на губы. Именно на руки. Он понял, что я использовала и как. Но если мое внушение ощущается настолько реальным, то прекрасно. Это радует.  – Я могла внушить тебе, что боль - наслаждение. И ты бы принял это за истину. Так что радуйся, что я начала с мягкого. – улыбаюсь, плавно, без тепла.  Он делает шаг ближе – не угрожающе, а как будто хочет протестировать, ощущается ли что-то еще. Вошел в азарт. Как интересно.  – А если я попрошу внушить мне что-то, чего ты не хочешь? – говорит он медленно, словно пробует слова на вкус.  Вот как. Хочет проверить, подчиняюсь ли я своей власти. Глупо. Но любопытно. Я прищуриваюсь, смотрю на него, как на хрупкую конструкцию, которую интересно разобрать не молотом, а иглой – медленно, методично, вытягивая одну деталь за другой. Чишия хочет знать, как глубоко я могу зайти в его сознание. Он, может, и думает, что держит дистанцию, но чем дольше смотрит – тем заметнее, как его тянет в пламя.  – А ты не боишься, что внушение имеет последствия? – холодно спрашиваю, – Ты можешь привыкнуть к этим ощущениям.  Встаю, делаю шаг мимо него – не отдаляясь, а будто бы обвожу, осматриваю его с другого ракурса, как хищник, который выбирает, с какой стороны будет проще нанести удар.  – Сегодня я заставила тебя чувствовать удовольствие. Завтра - потребность. А потом тебе станет трудно понять, где заканчиваешься ты, и где начинаюсь я.  Смотрю на него в упор, ни капли мягкости. Чишия не отступает, не ломается, но плечи уже не такие расслабленные, как были. Внутри у него идет работа. Интенсивная. Инстинктивная.  – Ты ломала людей внушением? – вдруг интересуется он.  А вот это уже личное. Я не отвечаю, просто смотрю на него, чувствуя внутри легкий отклик. Он и сам ломается. Только не замечает. Пусть гадает, сколько я ломала. Пусть не знает. Пусть сам решит, бояться ли.  – Неправильный вопрос. – тихо говорю, подходя еще ближе, – Надо спрашивать не «ломала ли», а «когда начнешь снова».  Он усмехается краешками губ, словно уже принял игру. Хорошо. Тогда посмотрим, насколько он готов. Как глубоко я могу изменить его сознание.  Почувствуй, что мы давно знакомы.  Я внедряю образ: разговоры, прикосновения, наши с ним взгляды – где-то между, в других комнатах, в других тенях, в других моментах. Я создаю ложные воспоминания, как мозаику из крошечных искр.  Мы уже сидели вот так. Мы уже говорили вот это. Ты доверяешь мне. Ты чувствуешь ко мне привязанность.  Он на секунду хмурится – непонимание, сбивчивость. А потом – смена в выражении лица. Плечи слегка опускаются, губы приоткрываются, будто он вспоминает нечто теплое. Чишия смотрит на меня уже не как на оружие, а как на близость. На давно знакомую. Грудная клетка поднимается в чуть большем вдохе, челюсть расслабляется. Мгновение – и я почти слышу, как его тело хочет сделать шаг ко мне.  – Это внушение. – опережаю его, все-таки не стоит заходить слишком далеко.  Он тяжело сглатывает, молчит, глядит с вызовом. Затем отступает на шаг, разрывает эту иллюзию, отрывается от нее – но не сразу. Слишком реалистично. Слишком глубоко. И я делаю еще шаг вперед, уже без улыбки, уже без показной игры.  – Смотри, – шепчу, – Даже это можешь принять за свое. Как быстро ты поверил.  – Тогда придется научиться, – говорит медленно, глядя мне прямо в глаза, – Как сопротивляться даже тому, что приятно.  Глупец. Хочет учиться на себе. Убедить себя, что может устоять. Пусть. Мне даже любопытно, как долго он протянет. Это даже лучше, чем я думала. Чистая жестокость, без удовольствия, без злобы, просто как тест.  Уходи. Я устала.  Бросаю ему в голову – утомленно, почти без нажима. Как щелчок пальцев, как команда, которую даешь собаке. Сил, и правда, не осталось. Чишия поворачивается, медленно, неохотно, будто тело еще спорит с разумом. Доходит до двери, почти касается ручки, и вдруг замирает. Оборачивается.  – Это не по моей воле. – голос низкий, немного хриплый, но взгляд все такой же ясный - прищуренный, напряженный.  И в этом прищуре что-то мягко раздражающее: он осознает, насколько легко я им управляю, и все равно остается. Я вскидываю брови, оценивая насколько глубоко проникла, сколько еще смогу вытянуть.  – Хватит на сегодня. – выдыхаю, – Во мне не осталось гнева. Я хочу смыть кровь и отдохнуть.  Отворачиваюсь, словно он уже неинтересен, хотя глазами все еще слежу, как он дышит, как напряжены его пальцы. Светловолосый тихо хмыкает – почти про себя, невесомо, но этого звука хватает, что понять: он уходит не потому что согласен, а потому что понял правила.  Чишия выходит, дверь закрывается мягко, почти вежливо. Я остаюсь одна, и наконец позволяю себе рухнуть на кровать. Тело отзывается сразу: ребра тянут болью, пульс в висках пульсирует глухо, подбородок саднит. Холод под кожей. Сухая ярость где-то в глубине. Усталость в костях. Пустота – выше шеи.  Ненадолго закрываю глаза, просто чтобы выдохнуть, ощутить, что я все еще здесь, что не скончалась в подвале. Потом встаю, подхожу к вешалке, хватаю полотенце. Движения четкие, резкие. Я не дам себе расслабиться.  Душ – к сожалению, общий; к счастью, пустой. Я захожу, автоматически оглядываюсь. Дверей нет, конечно – Пляж все видит. Все запоминает. Как будто я приду делать бомбу сюда, а не останусь в своей комнате. Гениально. Тело должно быть выставлено, как оружие, или как предупреждение.  Скидываю одежду, какой-то дурацкий купальник – без стыда, без мыслей. Кожа под тканью влажная, липкая от крови, пота и чужих взглядов. Прохожу к дальнему краю – под струи холодной воды, как в ритуал, как в обряд. Пусть смоет все.  Я замираю под водой, прикрываю глаза. Ребра ноют, плечи гудят. А внутри – тишина, холодная, как камень на дне. И все равно в голове остается одно лицо – Чишия, говорящий: «это не по моей воле». Глупец. Это всегда – по моей.  – В душ и без меня? – голос проносится возле уха, как комар перед укусом - противный, липкий.  Узнаю, конечно. Кто же еще. Я медленно оборачиваюсь. Ну разумеется, Нираги. В одном полотенце, наглый, довольный, с тем самым выражением лица, как у того, кто считает себя подарком судьбы. Какое клише. Голая девушка в душе, и он – с вечной самоуверенностью и отсутствием стыда. Аж скучно.  Он даже не пытается отвести взгляд. Напротив – бессовестно скользит им вниз, как будто право на это у него подписано кровью. Смотрит, оценивая, словно я – витрина, товар, тело.  – Кто ж об тебя так руки помарал? – слова капают грязью на пол - сладко, медленно, с ленцой.  Нираги тянет удовольствие, как жвачку – знает, что его выкинут, но хочет насладиться вкусом. Я выгибаю бровь, внутренне усмехаясь. Интересно. Он ведь действительно забыл. Нираги как чистый лист – ни намека на тот труп, или то, что он поймал меня в кабинете Шляпника. Смешно, и даже удобно. Мое внушение сработало. А на Чишии оно держалось недолго – как вода на коже. Странно.  – Тебя ничего не смущает? – спрашиваю лениво, сквозь шум воды, даже не пытаясь прикрыться.  Нет смысла. В этой игре уязвимость – только декорация. И я снова могу заставить его забыть. Он ухмыляется, грязно, так, как умеет только он – снизу вверх, глядя не в глаза, а куда-то ниже. С желанием, нажимом и откровенным животным инстинктом.  – Нет. Очень даже ничего.  И вдруг я вижу, как на плитку ложится тень. Похоже, у нас гости. Поворачиваю голову – и, конечно, это он. Чишия стоит у входа, не говоря ни слова, просто смотрит. Выгнутая бровь, прищуренный взгляд, лицо – как всегда без эмоций, но под этой пустотой читается вопрос. Он будто изучает сцену как картину. Я – мокрая, голая, пуд струей воды, и рядом Нираги – с полотенцем на бедрах и глазами, в которых пульсирует желание, граничащее с голодом.  Я только что сказала ему, что хочу смыть с себя кровь, и вот он – тут как тут. Жаль, я не умею читать мысли, чтобы понять, о чем он думает. Но именно от его присутствия во мне нарастает гнев. Он – как спичка, что разжигает мой внутренний огонь. Ненависть. Интересно. Этого он и добивался?  Нираги первым вскидывает презрительный взгляд. Он не любит, когда внимание смещается. Особенно – от него. Прямо альфа-самец.  – Пришел посоревноваться? – бросает он, лениво, но с нажимом, как камень в воду.  Потом разворачивается ко мне, демонстративно впиваясь взглядом, словно подчеркивает, кому здесь есть что показать. И проводит языком по нижней губе. Нарочно.  – С ним тебе вряд ли будет так… жарко. – усмехается.  Грязь – чистая, тягучая. Чишия отрывается от наблюдения, не меняя позы, и ровным голосом, почти вежливо, но с тем самым ядом, что прячется в самых тонких интонациях, поизносит:  – Ты уверен, что хочешь запомнить это?  Нираги моргает – почти незаметно, но это сбой. Он понимает, что это не просто фраза. Это угроза, завернутая в шелк. А я, конечно же, улавливаю налету. Чишия говорит это не ему. Он говорит мне.  Я вскидываю брови, чуть наклоняю голову, и в уголке губ расползается легкая, почти колючая усмешка. Я читаю между строк, но не даю ему удовольствия. Он хочет, чтобы я стерла. Чтобы подчинилась, будто мы уже на одной стороне. Я не играю по его сценариям, даже если они изящные. Пусть запоминает. Это тоже пригодится. Нираги хотя бы не хотел прострелить мне колено. Ты сам-то уверен, что хочешь запомнить?  Чишия ловит мой взгляд. Долгий, бесшумный обмен. Потом медленно разворачивается и уходит – ни звука, ни жеста, ни даже шагов не слышно. Исчезает, как пришел. Нираги хмыкает, как будто это было странно. А я стою под холодными струями и знаю: с Чишией что-то не так.  Темноволосый все еще смотрит. Слишком внимательно. Не просто жадно – изучающе. В этом взгляде нет ни стыда, ни попытки спрятаться. Он пьет меня глазами, как будто собирается выучить по частям: ключицы, ребра, изгиб бедра. Не как мужчина – как убийца, которому дали нож и разрешили выбрать точку входа.  Я выключаю воду. Плитка под ногами холодная, мокрая. Волосы липнут к коже. Делаю шаг к нему – медленно, голая, с ранами и ссадинами, которые не скрыть. Ни капли уязвимости – только осознанный, намеренный жест.  Он высокий, и когда я подхожу слишком близко, мне приходится поднять голову, чтобы встретиться с его взглядом. Нираги прищуривается, будто не уверен: я сейчас ударю или что-то другое.  – А ты можешь быть послушным, если сильно захочешь. – сладко тяну, почти шепотом, – Или если я сильно захочу.  Нираги усмехается – почти беззвучно, но уголки губ поднимаются, как будто он понял шутку, которую никто не озвучивал. Склоняет голову чуть набок, и взгляд становится опасно внимательным, словно копается в смысле, не веря в пустоту слов.  – Послушным? – повторяет он, пробуя слово на вкус, – Может. Если ты научишься говорить так, чтобы мне этого действительно захотелось.  Он делает шаг ближе – теперь между нами почти нет воздуха, и я чувствую жар его тела даже сквозь холодную воду на своей коже.  – Но что-то подсказывает мне… – говорит ниже, интимнее, не отрывая взгляда от моих глаз, – Что ты не хочешь послушного. Ты хочешь того, кто знает, что делает. Даже когда делает это по твоей команде.  Нираги замолкает. Не давит, не тянет – просто смотрит, ищет реакцию, потому что ничего не понял, но чувствует, что под поверхностью что-то есть. Как запах крови, который еще не показался из-под бинта.  Я тихо хмыкаю. Может, он и прав. Смотрю на него еще секунду, потом поворачиваюсь, закутываюсь в полотенце – неторопливо, без смущения, по привычке. Спина прямая, шаги медленные. Кровавую одежду явно не стоит забирать. И, не оглядываясь, выхожу.  Коридор встречает меня пустотой и эхом, как будто весь этот бетонный улей наконец затих, перестал враждебно шептаться за спиной. Я иду медленно – не потому что устала, а потому что думаю. Вода еще капает с кончиков волос на плечи, полотенце чуть подрагивает от каждого шага, но мне плевать. Это место видело и хуже.  Мимоходом цепляю взглядом приоткрытую дверь лаборатории. Свет режет глаза, все слишком стерильно, слишком чисто, словно кто-то пытается стереть правду с поверхности стола. Внутри – Анн, сгорбилась над чем-то, копается, приговаривает себе под нос.  – Странно… – говорит ясно, отчетливо.  Я приостанавливаюсь, и в следующий миг уже вхожу – тихо, без стука. Анн поднимает взгляд, прищуривается, лицо напряженное, серьезное, рабочее – не для публики.  – Тут не СПА, если ты перепутала. – сухо говорит она, отрываясь от трупа.  – Я не перепутала. – отвечаю с ленивым спокойствием и подхожу ближе.  Воздух в лаборатории прохладный, пахнет металлом, формалином и чем-то еще – чужим, человеческим. На столе тело – парень из подвала. Тот, которому я приказала застрелить себя. Отлично. Нираги принес его в лабораторию, вместо того, чтобы просто избавиться. Конечно. В следующий раз надо формулировать свои мысли четче.  – Что с ним? – спрашиваю мягко, хотя внутри уже собирается волна раздражения.  Анн выдыхает, смахивает что-то с перчатки, берет скальпель и указывает на голову бывшего боевика.  – В его мозге… что-то не так. Посмотри, видишь?  Я наклоняюсь – не слишком близко, чтобы не выглядеть сильно заинтересованной, но достаточно, чтобы уловить: там, где должен быть обычный цвет – пятно. Словно копоть, чернота, неестественная, почти живая.  – Может, у него была какая-то болезнь? – бросаю с нарочитым равнодушием, просто заполняя паузу.  Проще притвориться глупой, чем выдать: «ах, да, не обращай внимания, я всего лишь влезла в его сознание». Анн коротко и уверенно качает головой.  – Я проверила анализы. Это не болезнь. Это… произошло сегодня. Его мозг был поражен буквально за несколько минут, или даже секунд до смерти. И, вот что странно: это не химия. Это… похоже на вмешательство.  Она снова смотрит на меня, изучающе, не враждебно, но слишком уж внимательно, словно прицеливается к мысли, которая еще не оформилась. Я не дергаюсь, но внутри уже начинает копиться. Мое внушение работает. Но оно не чистое. Оно оставляет следы. И если одна команда уже так влияет на мозг – то что будет, если использовать ее снова и снова?  Анн умная, не просто исполнитель. Она из тех, кто роет до конца, пока не нащупает кость. И даже тогда не остановится, пока не сломает ее и не заглянет внутрь. Это делает ее ценной. И опасной. Но пока что – полезной. Если оставить ей память, если не мешать – возможно, она сама раскроет то, чего я еще не поняла. Найдет закономерность, вычислит побочные эффекты, даст мне оружие против самой себя. Поэтому я наклоняю голову, делаю шаг ближе, будто действительно вникаю.  – Это странно. Может, в Пограничье такое происходит со всеми? – тяну с легкой дрожью в голосе и даже округляю глаза, театрально, как по школьной постановке.  Пусть думает, что я испугана. Пусть расслабиться.  Считать меня глупее – удобно. Анн не ведется, но и не возражает, просто морщит лоб, чуть нахмурившись.  – Нет. Я уже вскрывала трупы. Такое только у него. Просто не понимаю, с чем это связано.  Отлично. Прекрасно. Она ищет не то – и это спасает ее. Я на долю секунды позволяю себе расслабиться – плечи чуть опускаются, вдох делаю глубже, будто от нервов. Надо же показать поддельные эмоции, чтобы Анн поверила мне.  – Расскажи мне, если узнаешь о чем-то, ладно? – голос приглушенный, почти вкрадчивый, – Если у нас тут начался зомби-апокалипсис, я бы хотела быть в курсе событий.  Анн усмехается краешком губ, еле заметно кивает и снова возвращается к трупу. Скальпель блестит в ее руках как продолжение мысли. Я разворачиваюсь, спина прямая, шаги мягкие. На пороге позволяю себе короткую, довольную усмешку. Пусть копается. Все, что она найдет – в итоге будет моим. И выхожу из лаборатории, не оборачиваясь.  Я иду, как будто не босая, не в одном полотенце, не вся в синяках и царапинах, а в полном вооружении – и то, пожалуй, выглядела бы мягче. Некоторые оборачиваются, кто-то хмыкает, кто-то задерживает взгляд чуть дольше, чем следует. Пусть смотрят. Им же хуже. Я слишком близко подошла к огню, чтобы теперь смущаться жара.  Пора бы замести следы, после того, как нашли тело. За поворотом дверь Шляпника, поэтому я уверенно шагаю туда. Меня встречает охрана у входа – двое парней, напряженные, как струны, но чуть ленивые от уверенности, что их тут бояться. Я направляюсь к ним, не сбавляя шаг. Один из них собирается встать, чтобы остановить меня.  – Мне нужно поговорить с ним наедине. – спокойно, коротко говорю.  Они отступают. За дверью, как всегда, полумрак. Шляпник оборачивается, прищуривается, тут же вскидывает брови. Он смотрит на меня в полотенце, задерживает взгляд на ссадинах, синяке под ключицей. Складывает руки на груди, разваливаясь в кресле.  – Ты должна быть в подвале. – лениво бросает, – Чишия решил тебя выпустить?  – Об этом я и хотела поговорить. – говорю, подходя ближе.  Он молчит, пристально вглядывается, взгляд тяжелый. Переводит глаза с полотенца на мое лицо, хмурится, словно пытается что-то вспомнить. Отлично. Самое время. Я сосредотачиваюсь. Ни одной эмоции наружу – только намерение.  Отдай. Мою. Карту.  Мужчина чуть вздрагивает, взгляд становится мутным, в нем что-то проваливается. Медленно поднимается, идет к столу, отодвигает старинную лампу, под ней – тонкая карточка, чуть загнутая на краю. Двойка червей. Он берет ее двумя пальцами, будто не понимает, зачем, и протягивает мне.  Я беру ее, засовываю в полотенце, прижимаю к боку, как будто это просто бумажка, а не что-то важное. Потом снова поднимаю взгляд на Шляпника. Его лицо пустеет, но в нем все еще что-то борется, едва-едва.  Забудь об этом. И о том, что меня поймали в твоем кабинете. Меня здесь не было. Ты никогда не видел эту двойку червей.  Он застывает. Секунда, две, три. Потом делает легкий вдох, словно проснулся посреди дня и не может вспомнить, что снилось. Я отворачиваюсь, выхожу из комнаты. Уже за дверью чувствую прилив. Победа. Не абсолютная, но своевременная. Пора проверить сколько людей могут поддаться моему внушению одновременно.  Те же два охранника все еще дежурят, будто и не пошевелились. Один прислонился к стене, другой крутит зажигалку в пальцах, но когда слышат мои шаги, оба почти синхронно поднимают на меня глаза.  Я обхожу их, останавливаюсь прямо перед ними, позволяю взгляду скользнуть по лицам – юркие, нервные, но все еще уверенные, что контролируют ситуацию. Ошибаются.  Вы оба. Забудьте, что я здесь была.  Парни замирают, на секунду становятся каменными, почти медленно прикрывают глаза. Когда открывают – в их взгляде что-то ломается. Стеклянный блеск, пустота под зрачками. Мутные, без фокуса. Они не пытаются остановить меня. Даже не смотрят толком. Я для них – уже никто.  Я расплываюсь в еле заметной усмешке – спокойной, тихой, опасной. Поворачиваюсь и иду прочь, шаг за шагом. Мои следы в этом месте – больше не мои. Заворачиваю за угол и вхожу в комнату бесшумно – словно это логово, а не жилое пространство. Закрываю дверь. Ни звука. Ни паузы.  Скидываю полотенце – как кожу, лишнюю, ненужную. Вытираю остатки влаги, надеваю сухой купальник – черный, с более плотной тканью. На бедра набрасываю пареи – легкую, полупрозрачную ткань, которую девушки иногда повязывают на пляже. Выглядит почти прилично. Я не извиняюсь перед зеркалом.  Карту кладу под подушку, не прячу. Пусть будет там, просто как напоминание, как зуб в десне: острый, давящий, но мой. Ложусь сама, уставшая, но довольная. Закрываю глаза и погружаюсь в сон.  Утро приходит не светом – болью. Ребра саднят, будто кто-то уже выстелил ими лестницу и ходил всю ночь. Колени тянут, бок гудит, как испорченная лампа. Тело не мое. Или слишком мое.  В дверь стучат – чуть громче, чем надо, настойчиво, уверенно. Как будто за дверью человек, который не знает, зачем пришел, но точно решил, что войдет. Я не встаю.  – Да. – отвечаю.  Дверь приоткрывается. Нираги. Стоит в проеме, словно сомневается, входить ли. В руке бинт – нелепо белый, больничный. Не оружие. Удивительно. – Это… Ну… – он мнется, почесывая затылок, голос почти неуверенный, – Я подумал, может, тебе нужно… Я улыбаюсь – не доброжелательно, скорее с интересом. Он не тот, кто приносит заботу. Он тот, кто приносит кровь. Но бинт – в его руках. И это почти забавно. Он проходит ближе, протягивает мне его, пальцы длинные, как у вора.  – Болит? Могу помочь… если нужно… Я медленно вскидываю брови, все еще улыбаясь, словно это шутка. Словно он – шутка. Какой интересный.  – Я сама. – отвечаю, почти ласково.  Он, кажется, решает, что моя вежливость – это приглашение. Увереннее садится на край кровати, чуть ближе, чем нужно, так, чтобы я чувствовала вес его взгляда, даже если не смотрю.  – Лежи и не дергайся. – произносит уже не мямля, а почти с ухмылкой.  Я чуть хмурюсь, выгибая бровь – медленно, вопросительно. Приказ? Интересно. Но я не двигаюсь. Пусть. Посмотрим, что будет дальше. Нираги разворачивает бинт, ткань шелестит, он проводит им по животу, осторожно, будто примеряется, будто вдруг решил, что я из стекла. Его пальцы не касаются кожи, но тепло от них чувствуется. Неуместное. Странное. Человеческое.  – Выгни спинку. – просит он, и его тон уже ниже, медленнее.  Я молча подчиняюсь, без слов, без взглядов – выгибаюсь, словно это просто физика. Он заводит бинт за спину, снова тянет через живот, обвивает, слишком аккуратно для человека, который умеет только разрушать. А потом завязывает. В бантик. На боку.  Бантик.  Откладывает остаток бинта в сторону, словно все закончено. Я смотрю на него в упор, холодно, но без злости. Непонятно.  – Я же не истекаю кровью. Это лишнее. – ровно произношу.  Нираги не отводит глаз. Ухмылка появляется медленно, как поднимающийся пар от чего-то раскаленного.  – Не лишнее. – говорит просто.  А потом – проводит пальцем по свежему бинту. Медленно, почти невесомо, будто проверяет насколько туго, насколько прочно. Насколько я настоящая. Тело выдает меня мгновенно. По животу проходит легкая дрожь, словно ток проскочил под кожей. Машинально. Рефлекторно. Без разрешения. Я не двигаюсь, но знаю – он точно почувствовал.  И он ухмыляется – уже шире, увереннее. Слишком довольный собой. Я все еще не шевелюсь, потому что если дернусь – он подумает, что победил. А я еще не решила, кого Нираги сейчас бинтует – раненую девушку или опасность под кожей. Его палец задерживает на бинте, словно он уже не проверяет, а рисует. Или читает. Плотность. Температуру. Реакцию.  Я смотрю на него прямо, не моргая. Нираги улыбается, как мальчишка, который ткнул палкой в лужу и увидел, что вода ответила. Интерес. Простой, грубый, живой.  – У тебя мурашки. – произносит почти с извиняющимся весельем.  И снова проводит пальцем чуть выше, по ребрам. Касается бинта, не кожи, но ощущение, будто внутри. Я не отвечаю, просто держу его взгляд. Лишнего не нужно. Он и так все считывает. Смотрит не туда, где кожа – смотрит туда, где начинается слабость. Или азарт. Или и то, и другое. Склоняется ближе, теперь тень его лица падает на мое плечо.  – Ты же не такая холодная, как делаешь вид, да? – шепчет он, и дыхание обжигает ухо, – Внутри… там все кипит.  – А ты не такой безумный, как притворяешься. – медленно улыбаюсь, – Иначе давно бы залез под одеяло.  Он усмехается, понимает, что я вижу его насквозь, но его это не злит. Наоборот, подстегивает.  – Может быть. Может, я просто умный. Знаю, когда трогать, а когда - говорить.  Нираги откидывается чуть назад, опираясь ладонью о край кровати. Молчит секунду, смотрит на меня. Глаза темные, будто в них скопилось больше мыслей, чем можно позволить себе произнести.  – Ночью пропал труп. – произносит, словно вбивает гвоздь в разговор, – Прямо из лаборатории Анн. В главный зал лучше не суйся, пока все не уляжется. Там шум, паника. Наверное, скоро Шляпник соберет всех, будут обсуждать. Я медленно приподнимаюсь, упираясь на локоть. Очень вовремя. У меня только появился шанс узнать что-то большее о своем внушении, и тут же исчез. Значит, кто-то знает. Кто-то мешает. И этот кто-то хочет, чтобы я не поняла, как работает мой дар. – Ты странная. – продолжает он, – Тебя могут заподозрить. Так что веди себя более… нормально.  – Ладно. – усмехаюсь, – А ты всегда приходишь бинтовать людей, когда кто-то крадет труп? – Нет. Только когда кто-то очень… интересный.  Он встает – не быстро, не резко, так, как будто не хочет, но знает, что пора. Отступает на шаг, бросает последний взгляд – не на тело, а на лицо. И выходит, не оборачиваясь.  Я остаюсь лежать еще секунду, пальцы медленно сжимают простынь. Кому понадобилось красть тело? Про мое внушение знает только один человек. Один. Чишия. И это делает все еще более запутанным. Зачем ему мешать, если он сам вызвался помочь? Или он с самого начала планировал держать все под контролем? Или это не он? Ничего не сходится. Может, я слишком зациклена на себе? Может, тело украли вообще по другой причине? Но зачем его тогда красть?  Я отбрасываю одеяло, сажусь на край кровати, и боль во всем теле тут же напоминает о себе – тугая, пульсирующая, почти живая. Но я не стону. Просто медленно встаю, надеваю ту же накидку на бедра, которая слетела, пока я ворочалась во сне. Поправляю волосы и открываю дверь.  Коридор полутемный, гулкий, с первого этажа доносятся громкие голоса, и как бы я не хотела тишины, нужно быть в курсе событий. За поворотом к лестнице – тень, мягкая, опасная своей спокойной формой. Мира. Она словно ждала, и когда я почти врезаюсь в нее, девушка отходит на шаг – вежливо, с мягкой полуулыбкой, словно я ее чуть не раздавила, а она не держит зла.  – Что? – произношу, с ровным раздражением.  – Ты уже слышала о том, что произошло. Конечно. – спокойно говорит она.  А потом делает этот свой фирменный шаг ближе. Не агрессивно. Почти интимно, как будто делится чем-то, взвешивая воздух между нами.  – Все здесь играют. А ты… – продолжает Мира, – Ты наблюдаешь за всем со стороны. Не как зритель. А как кто-то, кто все это уже видел.  Я медленно выгибаю бровь. Боль в боку вдруг кажется не такой раздражающей, как это фраза. Мира – загадка из тех, кто думает, что она единственная с секретом. И слишком любит, когда ее не понимают.  – Интересно… – она склоняет голову вбок, рассматривая меня под другим углом, – Когда ты это поймешь… изменишься ты? Или изменится весь расклад?  Внутри я смеюсь – не громко, глухо. Это не веселье, скорее, острое ощущение скуки. Сколько можно плести свои иллюзии и хороводы из загадок? Говорила бы прямо. Но нет. Ходит кругами. Намекает. Глотает суть.  Странная девушка. Слишком странная, чтобы быть просто игроком. Я смотрю на нее с холодной улыбкой и медленно прохожу мимо, не отвечая. Если Мира так хочет смотреть на мир сквозь занавеску из метафор – пусть. Я вытащу свое – изнутри.  Спускаюсь в главный зал, вопреки словам Нираги. Воздух здесь густой от голосов – все говорят, спорят, делятся слухами. Кто-то смеется, кто-то ругается, кто-то уже пытается строить версии, будто дело касается их лично. Мельтешат, как мухи над падалью – не из страха, а из желания первым сорвать кожицу с сенсации.  Меня никто не трогает, наоборот, пропускают – я же в числе руководителей, конечно, таких уважают. И, в какой-то степени, это даже приятно. Удобно. Я прохожу к середине зала, не торопясь, прислушиваюсь. Вижу мелькание лиц, обрывки фраз – «тело», «исчезло», «Анн», «это ненормально» – но все звучит приглушенно.  Потому что я вижу его. Чишия стоит у дальней стены, чуть в стороне от общей толпы. На нем как всегда – светлое, чистое, стерильное, ни одного пятнышка крови. Как будто он никогда не бродит среди грязи и паники. Рядом с ним – девушка, волосы собраны в высокий хвост, купальник синий, с узором белых цветов. Ее я раньше не видела, но она смеется, говорит что-то с блеском в глазах, а он отвечает – ровно, спокойно, с оттенком равнодушного интереса.  Я прищуриваюсь. И снова это. Как щепка, брошенная в огонь. Он – огонь, в котором горит все. Ненависть. Чистая, гладкая, оглушающая. Ему даже не нужно делать ничего особенного, но внутри уже начинает тянуть кожу, ломать кости.  Я медленно сосредотачиваюсь, вытягиваю мысль, как нить – острую, тяжелую, направленную только на него. Чишия и есть топливо для внушения. Конечно. С ним проще всего. Как иронично. И бросаю сквозь зал мысль, без голоса, без движения.  Подойди.  Слово обрушивается, как взрыв внутри черепа. Только для него. Только в его голове. Чишия замирает. На долю секунды – как сломанный кадр. Затем переводит взгляд, находит меня глазами. Я стою спокойно, не шелохнувшись, но внутри – пламя.  Он отходит от девушки – просто, послушно, как будто это его собственное решение. Она поворачивается за ним, удивленно хмурится, губы приоткрыты, хочет что-то спросить, но не успевает – светловолосый уже уходит.  А я жду. Потому что если он слушается – значит, внушение срабатывает все быстрее. И все сильнее. И теперь мне нужно понять, где пролегает грань между влиянием и властью.  Чишия подходит ближе, чем положено, как будто не знает границ, ну или ему просто все равно. Затем чуть стряхивает головой – неуверенно, словно смывает остатки чужой воли. Оборачивается. Девушка в синем купальнике все еще смотрит – натянуто, настороженно, будто ждет объяснений. Но Чишия не объясняет. Он уже здесь. Поворачивается обратно ко мне, спокойно, без вызова, но в голосе – то самое, от чего дергается внутрення жилка.  – Твое внушение сработало через весь зал. Впечатляет.  – Это потому что ты вызываешь ярость. – хищно усмехаюсь, даже победно, потому что довольна.  Он вскидывает брови, улыбается в ответ – медленно, лениво, словно это греет ему эго. Конечно. Ему нравится вызывать эмоции. Даже негативные.  – Значит, я твое топливо? – самодовольно спрашивает.  Мой взгляд становится холоднее, ухмылка спадает сама по себе. Меня раздражает, что он доволен. Ему нравится быть частью этого. Нравится, что я не могу его выключить. Он вовсе не боится – и это делает его только опаснее.  – Иди за мной. – не прошу, приказываю.  Я не смотрю, идет ли он. Просто поворачиваюсь и выхожу из зала. Шум, голоса, всплески чужого волнения остаются позади. В коридоре – почти тишина, шаги гулко отдаются от стен. За углом – лестничный пролет, никого. Я останавливаюсь, а Чишия идет следом. Послушно. Как и должен.  Светловолосый останавливается в двух шагах от меня, не ближе, не дальше, словно вымерено по линейке. Смотрит с тет самым вечным выражением – будто я очередной интересный объект на витрине, не человек, а уравнение. Чуть выгибает бровь, прищуривает глаза. Его спокойно-занудная манера действует на нервы, особенно когда я знаю – он не так прост, как хочет казаться.  Отвечай на вопросы только правду.  Он мгновенно замирает, лицо теряет ту заинтересованность, тот тонкий налет живого. Оно становится пустым, очищенным от выражений, как стертая доска. Рабочее состояние.  – Ты украл тело боевика из лаборатории? – спрашиваю вслух, глядя прямо в глаза.  – Нет.  Я на несколько секунд опускаю взгляд, хмыкаю. Ошиблась. Может быть. Но что-то не складывается. Все не так просто в этой истории.  – Ты причастен к пропаже тела боевика?  – Нет.  Выдыхаю, не потому что легче, а потому что – значит, искать нужно в другом направлении. Не там копаю. Напрасно. Но если о моем внушении знал только он, то труп украли не из-за этого. Возможно. Либо Чишия со мной нечестен, и рассказал кому-то. Но это сомнительно.  – Ты говорил кому-то о моих способностях?  – Нет.  – Можешь расслабиться.  Он моргает, лицо оживает, пальцы шевелятся, глаза скользят по коридору, будто тело возвращается после отключки. Потом снова смотрит прямо на меня и прищуривается.  – Ты думала, я украл труп? – ухмыляется, словно ему это льстит.  – Нужно было проверить.  – Почему? Что не так с телом? – чуть хмурится он.  Я напрягаюсь. Лестница живет своей жизнью – за поворотом звучат чьи-то шаги, плавные, медленные, чужие.  – Не здесь. – бросаю.  Он тут же послушно кивает, плавно разворачивается, а я иду первой – вверх, туда, где можно говорить без свидетелей. И все же в голове продолжают нарастать вопросы. Непонятно. Зачем кому-то понадобился этот чертов боевик. И почему именно тогда, когда Анн обнаружила темное пятно в его мозге?