4. Разрушение.

Мы входим в его комнату, и, конечно, все как всегда: постель идеально заправлена – ни одной складки, будто он здесь не живет, а выставляет пространство на показ: шторы распахнуты, ровно, симметрично; пыль, если и есть, то только та, которую он сам одобрил. Маниакальная чистота. Я хмыкаю, разворачиваюсь к нему.  – Ты вообще спишь? – спрашиваю, прищурившись, и он едва дергает бровью.  – Ближе к делу.  Отлично. Без прелюдий. Я выдыхаю, складываю руки на груди, опираясь спиной на его аккуратную стену. Уверена, даже она вычищена, будто он целыми днями ее драит. Или он просто призрак, который не разгоняет пыль. Тоже вариант.  – Мое внушение влияет не только на сознание, – спокойно начинаю, – Оно поражает мозг. В прямом смысле. У того боевика были повреждения. Это не болезнь и не химия. Это я. За одну команду.  Светловолосый не сразу отвечает, хмурится, опускает взгляд в пол – не потому что прячется, а потому что анализирует. Я почти слышу, как по его мозгу идут сигналы, как он выстраивает логические цепочки, переоценивает последствия. Несколько секунд – и все. Он знает.  – Значит, мой мозг уже поражен. – не спрашивает, он утверждает, спокойно, сухо.  – Лучше не продолжать наши эксперименты над твоим разумом. – киваю я, – Пока не пойму, что с этим делать.  Это не забота. Просто знаю, что он откажется. Лучше его опередить. Но Чишия медленно делает шаг вперед, ухмыляясь. В его глазах не страх, не тревога, не сомнение. Только чертов интерес и вызов. Как оригинально. Сканирует меня взглядом – с головы до ног, как будто именно здесь, сейчас, ищет ответ.  – Продолжим. – уверенно произносит.  Я едва заметно хмурюсь. Он что, бессмертный? Или просто дурак? Я не понимаю. Ни его желания, ни его мотивации – позволять мне раз за разом вторгаться в самое уязвимое, разбирать его на части и снова собирать, зная, что с каждой попыткой он может стать другим. Или не стать совсем. Чишия, кажется, понимает мое непонимание и ему это нравится.  В дверь не стучат – конечно, просто вваливаются. Я поворачиваю голову и вижу, как на пороге возникает Нираги, будто всегда чувствует, когда можно испортить воздух. Он замирает, замечает нас рядом с Чишией, и, конечно, тянет губы в своей фирменной кривой ухмылке.  – Вот так поворот. – бросает он, – А я-то думал, у тебя фетиш только на уверенных парней, а не на молчаливых блондинов.  Я не отвечаю, молчу. Но внутри – вспышка, как раскаленный гвоздь в солнечном сплетении. Это не раздражение. Это злость. На Чишию, на самого Нираги, на эту комнату, на саму возможность того, что хоть кто-то из них может представить нас вместе.  – Когда ты успел ее соблазнить? – хохочет Нираги, – А ты шустро метнулась. – обращается ко мне, – Вижу, долго на одном парне не задерживаешься.  Чишия чуть двигается в сторону, но не вмешивается. Он просто наблюдает. Я делаю шаг вперед – не к Нираги, а к собственной ярости. Ненависть к Чишии вперемешку с этим давлением Нираги. Убийственное комбо. Медленно, без жеста, без звука втягиваю мысль.  Почувствуй. Боль.  Нираги не сразу понимает. Улыбка еще держится на лице – а потом гаснет, как лампочка. Он вздрагивает, морщится, сжимает зубы, цепляется за косяк. Плечи опускаются. Он кашляет – рвано, будто легкие сжались в кулак. Лицо наливается красным, глаза дергаются.  Я смотрю спокойно, почти с наслаждением. Никто не смеет говорить такое обо мне. Тем более сводить меня с этим умником, который довел меня до агонии. Нет. Никто. Чишия наблюдает. Его взгляд уже не безразличие – это точная фиксация. Он видит, как Нираги сгибается пополам, как я стою с прямой спиной, словно ничего не делаю. И видит то, что не скрыть – удовлетворение в моих глазах.  – Ты убиваешь его. – спокойно говорит он, без укоров, без крика.  – Может, я этого и хочу. – отвечаю резко, честно.  Потому что в этот момент – да, хочу. Их двоих хочется раздавить, мне мешает лишь то, что умник полезнее, чем этот ходячий пирсинг. Чишия качает головой – не осуждает, просто утверждает.  – Ты убьешь его, Рин. Остановись.  И я замираю, словно врезаюсь в невидимую стену. Потому что он назвал мое имя. Рин – не «ты», не «Нацумэ», не «монстр». Просто имя. Как будто он знает. Как будто всегда знал. Я отпускаю – в одну секунду, без пафоса. Просто мысль исчезает, как сигнальный огонь, поглощенный водой. Нираги хрипит, откашливается, выпрямляется, держась за живот.  – Что это, черт возьми, было? – шипит он, словно только что выбрался из-под льда.  Чишия бросает на него короткий взгляд и хмыкает, будто его это на самом деле тоже потешило. Садист.  – Подопытный. – кидает в его сторону.  Уходи. Забудь об этом.  Мысль – быстрая, четкая, мощная. Я не улыбаюсь, внутри слишком остро. Глаза Нираги стекленеют на миг, он моргает, потом поворачивается, медленно, будто задумался, и без лишних слов выходит из комнаты, оставляя за собой только шорох шагов. Я оборачиваюсь к светловолосому, не с яростью, а с холодом.  – Откуда ты и Мира знаете мое имя? Он не отвечает, просто смотрит, как будто я – чертов эксперимент, интересный случай в лабораторных условиях. Как будто внутри меня сейчас все не рушится – пластами, стенами, основами.  – Не скажешь - я заставлю тебя сказать. Ты это знаешь. – произношу я, ровно, почти устало, словно это очевидность.  Чишия не реагирует, ни тенью, ни мускулом. Только взгляд становится чуть тише, глубже, и выжидающе точным. Он что-то высчитывает. Меня? Эту комнату? Или последствия, которые я не вижу?  Я прикрываю глаза, медленно, на вдохе. Пытаюсь прогнать чувство – гнев, раздражение, ненависть – но нет. Все остается. Оно не отпускает. Оно никогда не отпускает, когда он рядом.  Ненависть. Отчаяние. Ненависть.  – Мира что-то знает, – говорю я уже тише, – Она необычная. Ты тоже странный. И раздражающий. Рассказывай.  Чишия не шевелиться, только уголок губ ползет вверх – почти насмешливо. Он выгибает бровь, как будто предлагает: а ну-ка догадайся сама. Ему даже нравится эта игра. Мне – нет.  Рассказывай. Правду.  Мысль звучит четко, как команда. Но Чишия не замирает, не выпрямляется, как обычно. Только улыбка становится шире – и спокойнее.  Я хмурюсь. Это новое. Это неправильно.  Он делает шаг – уверенный, медленный. И приближается почти впритык. Смотрит в глаза. Слишком близко. Слишком мягко, почти тепло, словно между нами не ненависть, а что-то живое, сложное, слишком опасное, чтобы назвать его.  – Тебе еще рано об этом знать. – говорит он тихо, словно это забота.  И это – самое отвратительное. От заботы горит сильнее, чем от злости и равнодушия. Я сжимаю кулаки, Чишия даже не вздрогнул, когда я попыталась внушить. Он не подчинился. Он смотрит, как будто давно понял правила и просто позволяет мне проиграть.  – Ты специально заставил меня чувствовать? – резко спрашиваю, – Тебе не внушение было нужно, а эмоция? Ты уже знал, что для силы нужно топливо. Сильное чувство. Я права?  Он почти не меняется в лице, только легкая тень насмешки. Чишия опускает голову, смотрит в пол. Словно признание – это уже неважно. Но я не останавливаюсь.  – Ты посадил меня на цепь, чтобы вызвать ярость? Чтобы разжечь ненависть? Откуда ты знал, что гнев - это топливо? Отвечай.  И в этот момент что-то ломается. Где-то внутри, под ребрами – как будто вздох, который не случился. Я стою прямо, подбородок поднят, но грудная клетка не справляется с весом.  Мне… больно.  Мне не было так больно уже много лет.  Что-то давит в горле, подступает к глазам, и я злюсь еще сильнее – уже на себя. На слезы, которые выступают непрошено. Я не плачу. Я не плачу. Я ненавижу. Только это. Но сейчас это… слишком.  Я тону. В эмоциях. В ярости. В ощущениях, что меня использовали – не ради власти, не ради эксперимента, а просто чтобы вытащить наружу ту Рин, которую я убила много лет назад.  Чувствую, как по щекам стекают дорожки – теплые, раздражающие, предательские. Но я не отвожу взгляда. Не позволяю себе даже моргнуть. Чишия тоже не отводит глаз – просто становится чуть серьезнее, молчит, смотрит на мои слезы, словно изучает не меня, а механизм, который вдруг дал сбой.  – Зачем тебе я? – голос хрипит, но я не повышаю его, – Противостоять внушению? Бред.  Смеюсь – резко, хрипло, без радости. Только с горечью, которая скребет по дну груди. Мне должно быть все равно, но это ощущается слишком реальным. Не стоило выпускать ее. Не нужно было слушать.  – Ты бы не полез в это. – продолжаю я, – Не стал бы меня вытаскивать. Зачем?  Он смотрит чуть дольше, будто колеблется, но потом говорит ровно, почти без интонации:  – Мне нужна твоя сила. И я хочу противостоять внушению.  – А разве ты не это только что сделал? – перебиваю, слишком резко, слишком честно, – Я же внушила тебе рассказать правду. На тебя вообще действует мое внушение?  Отвечай. Правду.  Чишия замирает. Мгновение – тишина. Его глаза, как всегда, становятся стеклянными, выражение лица – пустым. И я уже не понимаю, он настолько хорошо играет, или это все правда. Потом он медленно, ровно произносит:  – Действует.  – Откуда ты знаешь мое имя? – спрашиваю и поджимаю губы.  – На шестерке бубен оно было указано на экране. А ведь, и правда. Ладно, допустим. Он дрожит, почти незаметно, только по линии челюсти можно понять – зубы сжаты. Сопротивляется. – Почему ты заставил боевика издеваться надо мной? – голос ровный, но внутри болезненно пульсирует, – Зачем тебе моя ярость?  – Чтобы ты развивала внушение. – отвечает он, тихо, не отводя взгляда.  Я усмехаюсь. Горько. Не весело. Вообще не весело. Все внутри скребется, выворачивается, будто я не из кожи, а из тонкой пленки, которая вот-вот лопнет.  – Откуда ты знал про топливо?  – Я читал про внушение. Когда увидел, что ты делаешь с людьми. Книга под подушкой.  Я хмурюсь, подхожу к кровати, поднимаю подушку. Книга действительно там. «Метапсихология внушения: От рефлекса к намерению». Хорошее название. Даже я бы заинтересовалась. Закрываю книгу, ставлю на стол и возвращаюсь к нему – ближе. Смотрю в упор, и спрашиваю уже тихо, почти шепотом:  – Что ты и Мира знаете?  Чишия напрягается. Видно, как мускулы под кожей подрагивают. Снова сжимает челюсть, снова это «нет». Сопротивляется. Только теперь уже не молчание, а прямо:  – Я не могу сказать. Тебе рано знать.  И я бью его. Без предупреждения, резко. Рука звучно встречается с его щекой – звонко, чисто, с хрустящим шлепком. Он слегка отшатывается, но быстро выпрямляется. Не теряется, не отвечает тем же. Просто смотрит и усмехается. Как будто именно этого и ждал. Потому что именно этим я снова вернула его в зону контроля. В его поле. И в этот момент я ненавижу его еще сильнее. Потому что он не проигрывает. Даже когда я бью.  – Хорошо. – спокойно выдыхает он, – Теперь ты чуть ближе к тому, чтобы понять.  Чишия проводит ладонью по щеке, там, где остался след от моей пощечины. Не с возмущением – с интересом, как будто собирает данные.  – Пытаешься наказать меня за то, что я сильнее тебя. – он не спрашивает, он утверждает, – Но тебе ведь это и нужно, Рин, – продолжает, с вкрадчивой усмешкой, – Чтобы кто-то держал тебя в узде. Чтобы ты не снесла все своей ненавистью. И отчаянием.  Я не отвечаю, потому что если открою рот – сорвусь. Он не просто задел – он врезал. Отворачиваюсь, резко, будто меня снова ударили, но на этот раз изнутри.  – Ты не выиграл. – бросаю сухо, на выдохе, даже не глядя на него.  И ухожу. Просто открываю дверь и выхожу в коридор. Потому что если останусь – скажу лишнее. Сделаю больше. А он все еще стоит в своей комнате, в своей крепости. И, черт возьми, в своей правде.  Проходит два дня. Хаос на Пляжа не меняется, как будто время здесь не движется. Веселье, которое больше похоже на предсмертную истерику, гремит через стены, как чума. Пьяные вопли, музыка, танцы – в коридоре словно вечеринка на Титанике, и только я вижу, что айсберг уже пробил дно.  Анн остается серьезной – она не улыбается, не смотрит по сторонам, просто работает. Иногда я ловлю ее взгляд – сосредоточенный, отстраненный, и в нем всегда скрытое напряжение. Мира, напротив, продолжает играть в свои переглядки: улыбается, скользит по залу, как призрак в черном купальнике, останавливается рядом будто случайно. Я никогда не верю в ее случайность. Агуни молчит, как камень. Кажется, информацию из него не выбить даже если приставить к его виску ствол. Абсолютно непробиваемый. Шляпник и Нираги не помнят ничего про подвал. Нираги не помнит, как корчился от боли, как задыхался и кашлял. Это внушение – как ластик по грязной доске. Работает. Слишком хорошо. Кудзурю продолжает смотреть на меня так, словно я странное уравнение, в котором он уже почти нашел ошибку, но боится подтвердить.  Я не использую внушение. Вообще. Ни разу за эти пару дней. И по ночам, в этой тишине, когда веселье уходит на спад и комната наполняется собственным дыханием, я думаю – стоит ли продолжать? Стоит ли использовать его дальше? Или мне просто повезло? Или это сделает из меня чудовище?  Но каждый раз мысли сворачиваются в одно: я их уничтожу. Они не поймут даже как. Я сотру эту систему, сотру всех, кто считает, что может приказывать. Особенно – со своей силой.  А потом Шляпник собирает всех. Собрание руководства. Видимо, они так и не нашли труп боевика, и теперь пришло время поговорить о «важном». Мне передают приглашение через кого-то из его клоунов с оружием. Как всегда: с театральной пафосностью, как будто он устраивает бал, а не собирается обсудить просто чье-то пропавшее тело.  Надо идти. Надо посмотреть им всем в глаза. Потому что я еще помню. И не простила ни одного из них. Я захожу в кабинет. Все уже почти в сборе, но сажусь на свое место медленно, спокойно, словно мне некуда спешить. Хотя внутри – дрожит пульс. Вскипает что-то, тихое и вязкое, притаившееся под кожей. Я замираю, выравниваю дыхание. Нормальная. Просто нормальная. Как говорил Нираги: «Ты странная. Тебя могут заподозрить. Так что веди себя более… нормально». Ладно.  Слева от меня – Чишия. Он приходит так, будто его сюда ветром занесло. Садится, чуть наклоняется вперед, сцепив пальцы. Даже не смотрит в мою сторону, но я его чувствую – как разряд, как металлический привкус на языке. Пытаюсь не чувствовать ненависти. Напрасно.  Справа – Нираги. Тот, кто выл от боли. Теперь сидит с привычной ухмылкой, будто ничего никогда не было. Он поворачивает голову, бросает на меня взгляды время от времени. Хочет, чтобы я ответила, но этого не произойдет.  Шляпник в этот раз не шутит, не хохочет, даже не пьет. Сидит в своем кресле, как дирижер перед симфонией смерти, и пальцами отбивает ритм по подлокотнику. Его голос глухой, с металлическими нотками.  – Тело не нашли. Это уже не просто ошибка охраны. Кто-то посчитал, что может утащить труп прямо из лаборатории, не оставив ни следа. – он прищуривается, – А мозг был… испорчен. Не химией, не болезнью. Что-то другое. Воздействие, целенаправленное.  Он оглядывается всех, делая паузу. Я не двигаюсь, смотрю в пол. Вроде бы.  – Кто бы это ни был, он или она, – продолжает Шляпник, – Это опаснее, чем оружие. Опаснее, чем перебежчик. Это новый уровень угрозы. Скорее всего, это существо и украло тело.  Я внутренне усмехаюсь. Не потому, что мне весело. Потому что он даже близко не понимает, что происходит. И потому что впервые я не виновата. Мозг повредила я, да. Но тело не трогала.  Остальные начинают говорить. Нираги первым перебивает всех, вываливает свои теории, как будто они кому-то интересны. Кудзурю указывает на логические нестыковки. Анн что-то уточняет, сухо, деловито. Агуни молчит, но внимательно смотрит, словно собирает улики по взглядам. Мира говорит мягко, почти ласково, но это ласка змеи перед укусом. Последний Босс мямлит что-то несвязное.  Гомон. Шорох голосов. Слова, слова, слова. А я сижу и чувствую, как внутри все начинает кипеть. Как будто вся эта пустая болтовня – шорох тараканов. Я чувствую, как мои пальцы вцепляются в подлокотник стула. Из бокового зрения – движение. Чишия усмехается. Не мне, не кому-то конкретно, просто себе.  Словно все это для него просто спектакль. Словно он уже знает, чем закончится. Словно я – снова в его поле. Гнев внутри меня нарастает все больше с каждой секундой. Ярость. Ненависть. Голоса. Гомон. Слова.  Лампа начинает мигать. Резкие вспышки бьют в глаза, как сигнальные ракеты. Я не обращаю на нее ни малейшего внимания, ни одной мысли ей не отдам. Потому что вся я – внутри пульсирующего, горячего, почти дрожащего клубка ярости, который с каждой секундой расползается все шире.  Как же громко они говорят. Ненавижу шум. Чишия замечает. Я краем глаза ловлю, как он смотрит на мои руки, на пальцы, вцепившиеся в подлокотник так, будто я пытаюсь выжать из него хоть каплю самообладания. Словно если отпущу – рвану.  Убить их всех. Убить-убить-убить. Вот бы все просто замолчали.  Я дышу – глубоко, с нажимом, но это не помогает. Я вдыхаю ярость, пропускаю ее через грудную клетку, сквозь горло, сквозь кожу. Это не эмоция, а воздух. Я ей дышу, ей становлюсь.  Треск. Лампочка не выдерживает, лопается с тонким хрустом. И в какой-то момент не выдерживаю уже я. Заткнитесь. Замрите. Все. Тишина. Абсолютная. Словно весь мир выдохнул, и забыл вдохнуть. Я поднимаю глаза – люди за столом сидят как куклы, без звука, без движения. В глаза у всех – пустота. Мира застыла с полуулыбкой; Анн – с нахмуренными лбом; Шляпник замер, рот чуть приоткрыт, будто пытался пошутить; Нираги будто вот-вот хотел бросить реплику, но замер с приподнятой бровью.  Я медленно опускаю голову и выдыхаю. Впервые за эти пару дней – вдыхаю по-настоящему. Никаких голосов. Никакой пустой болтовни. Только я и тишина. Я сделала это. Разом. Всех. Превосходно. Молча откидываюсь на спинку кресла, не для позы, просто теперь могу. Первым шевелится Чишия. Медленно поворачивает голову, взгляд – пронизывающий, но не враждебный. Он не боится, он фиксирует. Как всегда.  – Это ты сделала? – шепчет он.  И этот шепот меня раздражает. Глупость вопроса. Его банальность. Очевидность. Я поворачиваю голову и усмехаюсь. Ладно.  – Нет, просто вы решили дружно заткнуться. – тяну я, – Разве это удивительно? По-моему, прекрасно.  Он улыбается, не широко, одними уголками губ. Снова эта его легкая, ленивая усмешка, будто это не гипноз, не подвластность, а интересный химический эксперимент.  – Тебе нужна помощь. – шепчет с уверенностью.  И это злит. Я закатываю глаза, становится смешно от того, насколько он уверен, что видит меня насквозь. Смешно, и немного мерзко. Но на полуслове что-то меняется.  Треск. Хруст. Стекло за моей спиной – я слышу, как оно трескается по диагонали, будто кто-то невидимый сжал его слишком сильно. Чишия машинально пригибается, быстро, как животное, отработавшее угрозу. Я не двигаюсь. Смотрю на стол.  Папки, бумажные распечатки, блокноты – все разлетается вверх, словно в комнате прорвало атмосферу. Воздух завихряется, шумит, как вода в затопленной шахте. В лицо бьет горячий ветер, под ногами становится невыносимо жарко – как будто пол дышит огнем.  Небо. За окном не синеет, не темнеет. Оно пылает красным. Цвет сверкающей крови, цвет предчувствия. И деревья. Я замечаю их краем глаза. Стоят – увядают. Прямо сейчас. В середине лета. Листья ссыхаются, ветви чернеют, будто их пережевывает воздух. Чишия уже смотрит прямо на меня – резко, внимательно. Он понимает. – Твое внушение выходит из-под контроля. Расслабься.  Я пробую выдохнуть – и не могу. Слишком густо, слишком жарко. Мои пальцы дрожат, пульс выбивает бешеный ритм, как будто я проглотила собственную ярость. Пространство вокруг начинает плавиться, как перегруженный экран – все двоится, стулья изгибаются, тени живут собственной жизнью.  Ветер. Он режет, хлопает дверьми, срывает чьи-то крики из глубин Пляжа, как будто я слышу чужие разговоры, забытые мысли, чужой страх. Все сразу. Все во мне. Чишия резко хватает за руку. Тепло ладони – реальное, живое, и взгляд слишком близкий. Плохо.  – Успокойся. Это слишком. – говорит он, глядя мне в глаза, – Ты сорвешь не только себя.  Я смотрю на него, но уже не вижу. Контур его лица растворяется, вибрирует, как в мареве. Моя грудная клетка будто становится слишком узкой. Сердце выстукивает «бей или беги». А я сижу.  И тогда я закрываю глаза. Просто на секунду. И в следующие мгновение – тишина. Ни гомона, ни ветра, ни жары, ни холода. Я стою в абсолютной белизне. Не просто в комнате. В пространстве.  В пустоте, без теней, без границ, без веса. Будто я – одна на белом фоне ничто. Мне не больно, не страшно. Но я чувствую: что-то не так. В этой белизне звук не разносится – он раскалывается. Сначала едва слышный, словно внутри черепа кто-то прошептал с обратной стороны.  – Ненависть. Отчаяние.  Я не замираю. Замирают жертвы. А я поворачиваюсь, вглядываюсь, вслушиваюсь. Слушаю. Себя? Нет, не совсем. Мой голос, но не мой. Оттенок другой – глубже, скользкий, как стекло, как что-то из зеркала, но потрескавшегося. Внутренний голос. Конечно.  – Всемогущая Рин. – шепчет он, или она, я уже запуталась, – Тебе нравится управлять людьми?  Он звучит отовсюду, и одновременно ниоткуда. Не могу понять, что это внутри меня. Я? Другая я? Почему она сидит во мне уже несколько лет?  – Ты можешь их сломать. – продолжает голос, – Ты просто ждешь подходящий момент. Они все будут страдать. Ты причинишь им боль. Ты убьешь их всех до единого.  Реплики сливаются, нарастают, не оставляя воздуха. Они не спорят – утверждают. Я стараюсь сосредоточиться, но выходит паршиво. Шум раздражает. Усиливает ярость. Я не могу успокоиться.  – Ты сделаешь это по моей воле? Или ты сама хочешь этого?  Не знаю. Я не знаю.  – Как давно ты сломалась? Бедняжка Рин. Ты выпустила меня, чтобы не страдать. Ненависть и отчаяние - лучшие эмоции, не так ли?  Нет. Не так.  – Тебе нравится находиться в агонии? Слова лупят, как пули. Прямо в лоб, в затылок, в грудную клетку. Я сжимаю зубы, пальцы – в кулаки. Слишком чисто. Слишком громко. Слишком вкрадчиво. Я не боюсь. Я раздражена. Эта белая, мертвая гладь, как отражение, липкое, упругое, пытается проглотить.  – Разве сейчас ты не на грани смерти?  Я закрываю уши руками, накрываю голову, как будто могу вытолкнуть этот голос, будто можно надавить на виски и выжать его, как гной.  – Заткнись! – почти кричу.  Тишина? Нет. Она только смеется. Как я. Только хуже. Как я, если бы не остановилась никогда. Я насмехаюсь над собой. Жестоко, однако.  – Ты уже давно обречена, Рин. – продолжает она, – Я пришла к тебе в нужный момент. Ты сама позволила мне выйти.  Смех-смех-смех. Раздражающий смех. Злорадный, садистский, издевательский. Хочет сломать меня. Я сама хочу себя сломать? Ради чего?  – Тебе нравятся последствия? Разве ты не этого хотела? Страдания других.  Плевок в лицо. Каждая фраза – наждаком по нервам. Я вдыхаю сквозь стиснутые зубы, почти крича изнутри. Хочется ее заткнуть.  Заткнись. Закрой. Рот.  – Думаешь, твое внушение действует на меня? – смеется она, – Думаешь, ты можешь повлиять на саму себя? Глупышка. Я и есть ты.  И я понимаю: нечто внутри меня раскрылось. Это не голос во мне. Это не демон. Это не эффект. Это я, распавшаяся, свернувшаяся, ждущая, пока маска спадет – и останется только суть.  – Ты недостаточно жестока. Тебе не хватает силы. В тебе все еще осталось сострадание. Убери его. Оно мне мешает.  – Нет. – резко отрезаю, – Ты уже заставила меня почувствовать ненависть и отчаяние. Я не дам тебе поглотить меня всю.  – Рано или поздно это случится. Когда тебя заменю я, в этот мир придет тьма. Ты оттягиваешь неизбежное, Рин.  – Откуда ты вообще взялась? Откуда ты во мне?  – Откуда? Ох, ты хочешь знать откуда? Посмотри на себя.  Вдруг передо мной появляется девочка. Маленькая, с косичками, в розовом платьишке. Она напугана. Трясется от страха, дрожит, хнычет и смотрит на меня, как на спасение. Я понимаю: это не просто ребенок. Это я.  – Помоги мне. – просит она.  Я подхожу ближе, присаживаюсь на корточки перед ней, вытираю слезу с ее щеки – бережно, осторожно, чтобы не спугнуть себя. – Как я могу тебе помочь? – спрашиваю мягко, с легкой улыбкой.  – Я хочу спрятаться там, где никто не кричит. Где мама не плачет… – ее голос дрожит, мой собственный голос, – Там, где никто не сможет меня найти. – Ты не боишься быть одной? – заглядываю ей в глаза, как будто пытаюсь понять саму себя.  – Нет… – всхлипывает, – Я хочу защитить себя. Но я боюсь… что могу сделать себе больно. – Почему? – говорю мягко, осторожно.  – Не знаю… – продолжает она, – Мне почему-то больно… Забери это, пожалуйста… Я тянусь к ней, чтобы облегчить боль, чтобы забрать ее. Моя рука почти касается ее щеки. Но вдруг – она растворяется, словно ее никогда и не было. Остается только слабое эхо в голове, и тот же белый фон. Пустота. Ничего. Я поднимаюсь, смотрю вверх, ища ответ.  – Теперь ты понимаешь? – снова раздается голос. – Она про Пограничье? – Не она, Рин. Ты.  Резко просыпаюсь за столом в кабинете Шляпника, судорожно глотая воздух, будто задыхаюсь после долгого погружения в воду. Рука Чишии сжимает мою, и это странно – он держит меня, а я не отталкиваю. Плохо. Шляпник тут же выгибает бровь, бросая на меня взгляд, полный тихого вопроса, словно хочет понять, что случилось, но не произносит ни слова. Нираги вдруг толкает меня в бок – как раз туда, где болит.  – Уснула на таком интересном месте. – шепчет он, с ехидством.  В комнате все так же, будто ничего и не было: стекла целые, бумаги аккуратно лежат на столе, руководство спорит между собой, небо за окном – ровное, голубое, а деревья не дрожат и не увядают.  Я поворачиваюсь к Чишии, ища в его взгляде хоть какой-то ответ – видел ли он то, что видела я, или это все сон? Хотя его рука на моей красноречиво говорит ответ. Его глаза напряжены, и он едва заметно кивает.  Головная боль начинает пульсировать в висках, заставляя меня жмуриться, чтобы заглушить ее. Не выходит. Она усиливается. Тогда я впиваюсь пальцами в руку светловолосого – машинально, не подумав. Черт с ним, сейчас это неважно. Потом еще успею подумать об этом.  – Мы выйдем, – тихо говорит Чишия, обращаясь к Шляпнику, – Нацумэ стало плохо.  Шляпник хмурится, но без лишних слов кивает. Чишия помогает мне подняться. Какой вежливый. И мы вместе выходим коридор. Я опираюсь на холодную стену, вдыхая прохладный воздух, от чего становится чуть лучше.  – Это был сон или ты тоже видел? – не могу сдержать вопрос.  – Видел. – он качает головой, голос низкий, серьезный, – Это было странно.  – А белое пространство? – поднимаю на него взгляд, но голос стараюсь держать ровно.  – Нет. – чуть хмурится, – Какое белое пространство?  Я позволяю себе выдохнуть. Хоть что-то радует. Ему об этом знать необязательно. Но в голове крутится одно: это не просто сон. Что-то прорвалось сквозь ту тонкую грань между реальностью и моим внушением – и теперь мы стоим на пороге чего-то куда более опасного, чем просто Пограничье. – Сейчас это была иллюзия, а в следующий раз будет реальность. – тихо говорит он, взгляд все еще цепляется за мое лицо, будто ищет подтверждение догадке, – Это лишь доказывает, что ты можешь сделать с миром непоправимое, если не научишься контролю.  Боль в висках, та пульсирующая, тупая тяжесть, вдруг отпускает. Исчезает, словно кто-то отпустил тугой жгут на голове. Я киваю. Да. Это действительно опасно. И, возможно, единственный, кто выдержит весь этот груз – это Чишия. Но что-то внутри меня упрямо не хочет этого делать.  – Как? – устало произношу, почти шепчу, – Как мне научиться контролировать то, чего я сама не понимаю? Я не знаю, как это работает. Я даже не знаю, когда это появилось. Может, я заметила слишком поздно. Может, раньше это выходило неосознанно. Может, оно вообще было до Пограничья.  Слово за словом я будто вытаскиваю из себя этот страх – тонкой нитью, раздраженно, с усилием. Пальцы сжимаются в кулак, лоб ноет, и я машинально его потираю, будто этим можно стереть это раздражение и усталость от всего.  – Это все не имеет значения. – ровно, спокойно произносит, – Ты должна научиться это контролировать. – Может, я больше не хочу продолжать. – резко поднимаю взгляд.  Тишина, и в ней чьи-то шаги. Где-то сбоку, по лестнице вверх, медленно проходят двое. Голоса, смех, какая-то ерунда о кофе и списках. Я продолжаю чуть тише.  – Лучше вообще не использовать это. Я только что одной командой буквально убила какую-то часть мозга всего руководства.  Мне не жалко их. И он это знает. Я просто бросаю эту фразу, как повод, как щит. Но Чишия только качает головой, почти с сожалением.  – Ты без этого уже не сможешь. Запретный плод сладок. Ты же не глупая, чтобы это отрицать.  И это бесит. Потому что он прав. «Запретный плод сладок». Я бросаю взгляд на свою руку, хмурюсь. Там нет следов. Ни синяка, ни пореза, ни ожога – ничего. Но я все равно стираю, пальцами, потом ребром ладони. Оттираю кожу, не пыль, не кровь. Я пытаюсь стереть его. Его прикосновение. Его странную, липкую заботу, которую не просила. Его молчаливое присутствие, которое медленно разъедает броню.  Лучше бы он меня ударил. Лучше бы кто-то схватил за горло. Ссадины – это понятно. А вот его рука – это я не могу объяснить. И в момент, когда я провожу по коже в третий раз, Чишия замечает. Бросает на мое движение взгляд – спокойный, отстраненный. Выгибает бровь.  И, как назло, касается того самого места пальцем. Мягко, одно короткое движение. Ровно настолько, чтобы я почувствовала. Ровно настолько, чтобы захотелось заставить его забыть об этом. Я резко поднимаю на него глаза, хмурюсь, смотрю без слов, в упор. Но он не уходит, не извиняется, не издевается. Или все-таки издевается?  – Ты ведь не чувствуешь боль. – тянет он, – Только последствия.  И я застываю.  Это моя фраза. Не его. Моя. Я сказала ее. Я бросила ее тому, кто был хуже всех, в лицо, с холодом, когда в комнате не осталось ничего, кроме пустоты. Он не должен был знать.  – Откуда ты… – начинаю, на замолкаю, потому что он уже разворачивается и уходит.  Без объяснений, без оглядки, без смысла. И я стою, смотрю ему вслед, не двигаюсь. Просто не могу пошевелиться. Внутри все сковано, будто каждое движение – пытка.  Что ты делаешь, Чишия? Что ты пытаешься во мне сломать? Или… починить?  Я не знаю. И это, как всегда, раздражает. Отлипаю от стены, как будто она держала меня до последнего, и иду. Медленно, плавно, немного покачиваясь, словно ноги не мои, а тело все еще где-то в той пустоте. Может, и правда там. Может, еще не вернулось. Неважно.  Коридоры кажутся слишком светлыми, воздух – слишком ровным. Мгновение назад мир горел, и я в нем тоже. А теперь все опять стерильно, безопасно, фальшиво. Я захожу в свою комнату, и дверь глухо захлопывается за спиной, как капкан.  Первые секунды просто стою перед зеркалом, смотрю, прищуриваюсь, будто смогу рассмотреть в собственных зрачках какой-то ответ. Ничего. Только я. Та же, но уже не та.  Медленно опускаю взгляд. Рука. Та самая. Его прикосновение не жжет, не колет, не оставило синяков, и именно в этом вся проблема. Он не сделал больно. И я бы, наверное, предпочла, чтобы сделал.  Потому что боль – честная, открытая, ее не надо дешифровать. А вот это – мягкость, забота, тепло – оно подкрадывается. Как яд, от которого не сразу умираешь, а сначала начинаешь сомневаться: я еще жива или уже что-то потеряла?  Я стираю пальцем ту самую точку. С нажимом. Механично. Снова и снова. Не ссадину, не рану, а след от него. Он ничего не оставил, а ощущение все равно есть. Как так?  Ты ведь не чувствуешь боль. Только последствия.  Моя фраза, сказанная почти с презрением. Почему Чишия знает ее? Почему он использует ее? Почему с ней на губах он прикасается так, а не по другому? Что он делает? Что он пытается сделать? Разобрать меня на части? Показать, что знает, как я устроена? Или, наоборот – хочет проверить, не сломаюсь ли я, если дотронется не прикладом автомата, а кожей?  И главное – почему я не могу его прочитать? Все остальные, как на ладони. Их страх, алчность, предательство – все просто. А Чишия как закодированный файл, который я не могу открыть. Он – закрытая игра. Он – шепот, который звучит чуть позже. И он далеко не так прост, как я думала вначале.  И вот что ужаснее всего: мне это не просто интересно, мне это начинает нравиться. Я отдергиваю ладонь, будто мысли могут прожечь кожу, и плюхаюсь на кровать, закидывая руку на глаза. Нет, это не то, что я хочу. Не то, что должна чувствовать. Не то, что могу позволить. Он не больнее врагов. Чишия опаснее.  Ненависть. Отчаяние. Где они? Давай, выходи, внутренний голос. Покажи мне, что я должна чувствовать. Где там жестокость? Где ярость? Проглотила, да?  Ужасно раздражает. Я заставляю себя вспомнить. Как он спокойно говорил, даже не моргнув: «прострели ей колено», как будто просил официанта принести чашку кофе. Как наблюдал, не вмешиваясь, когда меня избивали. Как ждал, пока внутри меня что-то сломается – или проснется.  И вот, пожалуйста, проснулось. Холод, тьма, голос, ненависть. Наконец. Пора принять ее, а не бежать. Я цепляюсь за это чувство, как за веревку, когда висишь над пропастью. Да, вот оно. Привычное. Плотное, настоящее. Все на своих местах.  Ты не друг, ты угроза. Ты не спасение, ты катализатор. Так легче. Так безопасней.  Я зажмуриваюсь, сжимая челюсть до боли. Тонкий пульс в висках, все снова под контролем. И именно в этот момент дверь распахивается без предупреждения. Конечно, кто же еще.  – Чишия тебя выгуливал, как собачку? Забавно. – ухмыляется Нираги, опираясь на косяк. Его голос приторный, тянущийся, с ядом под кожей. Даже не удосужился постучать. Естественно. Чего он там не видел. Чего ему стесняться то. Я резко открываю глаза, взгляд сверкает сталью.  – Ты что-то хотел? – ровно спрашиваю.  Снова испытать боль, например?  – Решил проверить, как ты. Тебе же плохо стало. – бросает он, чуть пожимая плечами.  Как будто это нормальное поведение – проверять состояние человека, в которого ты уже раз десять целился. Странно он себя ведет в последнее время. Особенно тогда, с бинтами. Я откидываюсь на подушку, не удостаивая его даже полуслова. Потом все же бросаю через плечо, резко, чтобы не было желания остаться:  – Я в порядке.  Он мнется. Вот это особенно приятно. Стоит на пороге, хочет выйти, но не может. Что-то его держит. Может, мой взгляд. Или собственные желания. И, к моему удивлению, Нираги все-таки разворачивается и уходит. Молодец. Почти не скрипнув дверью.  Я снова остаюсь одна. Вроде бы победа, но усталость от всего наваливается почти физически. Словно все, что было сегодня – это не за один день, а за год. Или за несколько жизней.  Еще одна дурацкая игра. Еще один глупый сценарий на выживание, как будто весь мир сговорился проверять людей на прочность. Пятерка пик, кажется. Побеждаю, кто бы сомневался. Когда можно внушить страх, боль, забвение – все становится слишком просто. Слишком неинтересно. Почти жалко тех, кто стоит напротив. Почти.  Чишию я избегаю. Почти не смотрю в его сторону, а если и смотрю – только мельком. Через танцы на Пляже, через кровь на играх, через весь коридор. Но его взгляд я чувствую всегда. Он не просто наблюдает. Он анализирует, выжидает. Ждет, когда я сломаюсь, или когда подойду сама. Стану уязвимой, скажу: «помоги». Не дождется.  На Пляже все мельтешат, уже никто и не вспоминает про труп боевика, все быстро забылись в алкоголе и тусовках. Какие они глубокие и человечные. До слез. Внезапно в какой-то момент ко мне подходит Шляпник.  – Нацумэ, – произносит спокойно, но глаза у него острые, – Мы кое-что нашли в лаборатории. Волос. Белый.  У меня внутри чуть замирает, но я внимательно слушаю дальше.  – Провели анализ. ДНК совпало с Чишией. – продолжает он, будто это что-то незначительное, – Проследи за ним, хорошо? Докладывай мне каждый его шаг. Я хочу быть в курсе, чем он занимается.  Очень хочется сказать: «Почему бы вам просто не схватить его и не привязать цепью? Можете еще колено прострелить», но я только молча киваю.  Внутри – каша. Следить за Чишией? Этого мне только не хватало. Когда я всеми силами пытаюсь держаться подальше, меня официально ставят на хвост. Превосходно. А он что, украл тело все-таки? Мог зайти в лабораторию, да, вчера. Они обнаружили волос только сегодня? Свести сегодняшний волос с кражей трехдневной давности – просто гениально, аплодисменты.  Но и стирать Шляпнику память мне не хочется. Придется таскаться со всеми, кто знает. Вычислять, выяснять, ходить вокруг да около. Скучно. Но и быть личным наблюдателем умника – последнее, что мне нужно. Он и так под кожей. А теперь еще и в прицеле. Улыбка натягивается само собой – тонкая, кривоватая, от усталости и абсурда.  – Конечно, – говорю уже вслух, – Как скажешь.  И иду прямиком в главный зал, чтобы не думать, чтобы просто двигаться, пока внутренний хаос не сожрет меня окончательно. Там, конечно же, толпа, гул голосов, смех, фальшивая эйфория, слипшаяся от алкоголя и страха, который они все так отчаянно пытаются забыть.  Меня раздражает все – от музыки до того, как один игрок неправильно держит бокал. Хочется кого-то впечатать в стену просто для равновесия. И, естественно, в этот момент появляется Нираги. Как всегда – внезапно, слишком близко, почти касаясь дыханием уха.  – О, Нацумэ. – тянет он, с такой мерзкой веселостью, что сразу хочется убить, – А что ты выберешь, если придется между ним и Шляпником?  Я медленно поворачиваю голову, смотрю на него снизу вверх, выгибая бровь. Усмешка выходит кривая, тягучая. Сарказм выливается из слов, как яд. Достал. – Тебя. – бросаю, почти лениво.  Он откидывается назад и хохочет, будто это лучший комплимент за день. Конечно. Кто же еще будет ему комплименты делать. Бедненький.  – А ты прикольная. – весело говорит.  Я резко отворачиваюсь, отхожу, словно от чего-то грязного. Устраиваюсь у барной стойки, хватаю ближайший коктейль – яркий, липкий, фальшиво-веселый – и пью через трубочку. Гадость. Приторная, химическая. Но я делаю вид, что мне нравится. Смотрю в зал, чтобы не казаться лишней. Надо же казаться «своей». Особенно с таким поручением от Шляпника.  Все танцуют, ржут, кто-то уже наполовину валяется под столом. Шум давит. Но вдруг я замечаю его. Чишия снова с этой девушкой в синем купальнике. Она смеется, что-то говорит, он чуть улыбается – едва заметно. Я прищуриваюсь, слежу, смотрю. Он меня не замечает. И хорошо.  Хватит с меня странных диалогов на сегодня. Хватит наводящих фраз. Хватит прикосновений. Сегодня я не игрок, а просто наблюдающий. И тут ко мне подходит еще один идиот. Молодой, пьяный, с глазами, в которых уже нет даже мысли.  – Познакомимся? – тянет он, шатаясь.  Я даже не говорю ничего, просто выгибаю бровь. Ага, еще чего. Нашелся тут альфа-самец, который скоро начнет клювать носом пол.  Уйди.  И он уходит, послушно, как кукла, даже не оглянувшись. Ладно, это очень удобно. Я пью коктейль до конца, терпя вкус. Пусть не будет видно, что я злюсь. Пусть никто не видит, как мне противно. Пусть думают, что я просто одна из них. Такая же.  Я бросаю взгляд в сторону, туда, где только что стоял Чишия. Пусто. Моргаю. Еще раз. Никакой тени белых волос, никакой ленивой ухмылки, никакой этой бесчувственной, читающей насквозь пустоты в его взгляде. Он просто исчез. Как всегда.  А девушка в синем купальнике все еще там. Переливается, уже болтает с кем-то другим, смеется. Он оставил ее? Интересно. Или она тоже просто реквизит? Как и все тут.  Я хмуро оглядываюсь, пробегая глазами по толпе. Игра в прятки началась без моего согласия. Отлично. Слишком много лиц, движений, и все это плывет, как вода, слишком быстро и бессмысленно. Я даже не замечаю, как напрягаются пальцы, обхватывая пустой стакан. Он не может знать. Не может же? – Следишь за мной, Нацумэ?  Он знает. Я резко поворачиваю голову. Конечно, Чишия здесь, за моей спиной, уже стоит так близко, будто всегда стоял. Этот умник способен появиться, как тень, только тень бы не смотрела на меня с этой своей спокойной усмешкой. Улыбкой человека, который уже знает ответ на вопрос, прежде чем его задал.  Я не отвечаю, просто молча отворачиваюсь, чтобы не выдать раздражение. Берусь за второй коктейль, который кто-то оставил на стойке. Холодный, воняет вишней и спиртом. Медленно пью через трубочку. Фальшивую улыбку натягивать не собираюсь, но пусть все видят: я занята. Хотя на вкус – снова гадость, будто бы кто-то налил яд в сироп и обмотал все это жвачкой. Отлично. Прямо под настроение.  – Ты хорошо подумала над моими словами? – продолжает он, все еще стоя рядом.  Все еще не уходит. Естественно, Чишия не уходит, пока не решит, что ты ему больше не интересна. Я молчу, потому что пришла сюда следить, а не диалоги вести. Он ждет, но терпеливо. Почти снисходительно. Так ждут, когда крыса догадается, что дверца клетки давно открыта – просто за ней тоже капкан.  – Я знаю твои мотивы. – говорит уже мягче, словно между прочим или в шутку.  Не смешная шутка. Ну и что он знает? Мысли читать умеет или просто притворяется всемогущим? Я снова молчу, но чувствую, как внутри меня уже дрожит – нет, вибрирует, как струна. Может, гнев. Может, то самое внушение, которое жаждет вырваться и заткнуть его. Или вообще всех.  – Твои мотивы насчет Пляжа. – повторяет он чуть громче, четче, как будто специально, чтобы я точно услышала.  Или чтобы внутри что-то дрогнуло? Ну да, дрогнуло. И что теперь? Я вскидываю бровь, потом отвожу взгляд от толпы и утыкаюсь глазами в пол. Блики от дешевого света бегают по плитке, как комары, зудящие под кожей. Ладно, заинтересовал. Поворачиваюсь к нему, говорю коротко, сухо:  – Говори.  Чишия ухмыляется. Конечно. Любит, когда я теряю контроль. Любит эту игру, в которой все равно считает себя победителем. Даже если мы еще не начали соревноваться.  – Ты же хочешь отомстить всем, я не прав? – произносит спокойно, почти обыденно, словно речь идет не о резне, а о чашке чая.  Отомстить. Всем.  Слова застревают в груди, расползается иглами по ребрам. Я не отвечаю, но чувствую – что-то пошло не так. Сердце – будто кто-то схватил его и начал сжимать, резко, болезненно. Почему? Почему я так реагирую? Воздух становится тяжелым, словно в помещении упал уровень кислорода. Музыка хрипит, сбивается, перескакивает на полуслове, как сломанная запись. Сначала это просто диссонанс. А потом – тишина.  Я поднимаю глаза – люди застыли. Каждый. Один за другим. Кто-то с бокалом, кто-то в танце, кто-то с открытым ртом. Как будто вся эта сцена поставлена на паузу. Я даже не успела ничего приказать. Даже мысли не сформировала до конца. Как это работает?  – Давай без этого. – спокойно говорит Чишия, но в голосе слышится первое напряжение.  А я ничего не могу ответить. Мое тело – словно чужое. Легкие не слушаются, дыхание сбивается, в ушах звенит. А во мне бурлит что-то, слишком живое, слишком горячее, будто я – сосуд, который больше не вмещает собственную силу.  Меня трясет. Пальцы дрожат. Губы пересохли. Я не понимаю, что происходит. Что я такое? Кто поместил меня сюда? И почему-то вопрос, который раньше не имел важности, теперь отбивает в голове пульсирующим эхом: почему я не видела фейерверков, как остальные?  И вместе с этим всем приходит и осознание. Я не управляю этим. Это оно – управляет мной. Плотнее сжимаю пальцы на стакане, он трещит в ладони. Секунда – и осколки впиваются мне в руку. Я не контролирую даже физическую силу.  – Что со мной? – почти не слышно, но губы двигаются.  Я разваливаюсь.  Эта сила убивает меня. Не поэтично, не красиво – медленно, безжалостно, как яд, разлитый в крови. И теперь я понимаю: бежать уже бессмысленно. Она не подчиняется, не замирает по щелчку, не ждет моего разрешения. Она сама вырвется наружу – сквозь кости, кожу, нервы. Слишком долго я пыталась ее запереть.  Все пульсирует. Даже воздух – он звенит, как перед бурей. Чишия обходит меня, останавливается напротив, смотрит на мою руку, из которой тонкой линией стекает кровь, как будто это его касается. Как будто ему не плевать.  Я почти не слышу звук шагов по коридору. Но он слышит. Чишия резко разворачивается, словно щелкает тумблер в голове, и тянет меня за собой – вбок, в коридор с другой стороны, туда, где темно, тесно и хотя бы на минуту нет чужих глаз.  Я не сопротивляюсь. Я вообще сейчас ничего не могу, кроме как держаться на ногах. Он останавливается, хватает меня за плечи – крепко, но не больно. Голос почти не слышен, но доходит сквозь гул в голове:  – Внуши всем расслабиться. Нельзя, чтобы кто-то увидел. – говорит спокойно, но с нажимом.  Я резко качаю головой. Не могу. Не сейчас. Во мне все дрожит, гремит, разрывается – так, что кажется, мир вот-вот лопнет вместе со мной. Почему-то на глаза наворачиваются слезы. Не от боли. Я даже не чувствую больше, где болит. Просто невыносимо. Слишком много всего. Внутри.  – Черт. – тихо выдыхает он.  Чишия выглядывает обратно в зал. Время уходит. Еще минута – и кто-нибудь войдет. Увидит. Все. Застывших людей. И тогда уже не отвертеться.  – Рин, посмотри на меня. – не приказывает, просто просит.  Я поднимаю взгляд, едва фокусируюсь. Чишия смотрит прямо в глаза – внимательно, почти мягко.  – Дыши глубже. – говорит он, – Тише… Я вдыхаю. Судорожно, но все же – вдыхаю. Выдыхаю. Еще раз. Прикрываю веки, на секунду прячусь внутрь. Туда, где тишина, если очень сильно захотеть.  – Вот так. – почти шепчет Чишия, и странно, мне становится чуть-чуть легче, – Дыши.  Я дышу. Пытаюсь. Горячий воздух жжет горло, как будто я вдыхаю пепел. Слезы текут сами по себе – не истерично, не срываясь, а ровно, тихо, по щекам, словно тело решило само расплавиться от перегрева. Я их даже не вытираю. Мне все равно.  Вдруг в зале снова оживает музыка, будто ничего не случилось. Словно мир просто решил вернуться на круги своя. Но люди по-прежнему не шевелятся. Они молчат.  – Умница. – шепчет Чишия.  Голос почти ласковый. Почти. Не сейчас. Не могу думать о том, зачем он это делает. Почему строит из себя такого хорошего. С добрым голосом, с правильными словами, с этим вечно спокойным лицом. Но я знаю – позже, когда все стихнет, именно это будет разъедать меня изнутри. Он – слишком не тот, чтобы быть «хорошим». И я – слишком не та, чтобы в это верить.  Я стискиваю челюсть, отгоняю лишние мысли. Надо сосредоточиться. Чишия прислушивается, буквально на секунду, к звукам из зала. Затем снова смотрит мне в глаза, все так же близко, так же нагло и спокойно.  – Попробуй. – говорит тихо, почти мягко.  Я киваю. Сосредотачиваюсь. Стараюсь откинуть боль, страх, дрожь в мышцах и мокрые щеки. Слышу только собственное дыхание и стук крови в ушах. Нужно просто сказать. Не вслух. Внутри.  Расслабьтесь. Словно ничего не было.  Но – пусто. Мир не слушается. Ничего не происходит. Зал по-прежнему стоит, и до меня доносится только музыка – уже не такая громкая, как раньше. Люди стоят, как манекены. И я понимаю – это не сработало.  Потому что я не чувствую гнев. Я чувствую слабость. Вдруг резко бросает в жар. Я машинально подвожу руку к лицу и вижу: на пальцах кровь. Из носа. Теплая, липкая, как доказательство – я перегорела. Перенапряглась. Энергии нет. Сила – как дикий зверь, который сорвался с цепи, а теперь валит и меня вместе с собой.  – Черт, – выдыхает Чишия и снова ловит меня за плечи, – Смотри на меня.  Я поднимаю глаза. Мне трудно фокусироваться, перед глазами все будто в легкой дымке, но я цепляюсь за его голос, за его взгляд. В нем – ровная сталь, никакой паники, никакого страха. Даже сейчас.  – Сконцентрируйся. – говорит медленно, словно вбивает слова в мое сознание, – Только на мне. Прикажи вернуть всех.  – Я… я не могу… – губы едва двигаются, голос хриплый, как после крика.  – Можешь. – произносит это с такой твердостью, будто это не допущение, а свершившийся факт, – Внуши мне.  Я смотрю на него, на его лицо, на глаза, которые не отводят взгляда. На губы, которые все еще ждут ответа. Он уверен. Спокоен. Непробиваемый, как всегда. И почему-то это внушает мне больше, чем все мои способности. Я вдыхаю, глубже, чем раньше, прикрываю веки. Сосредотачиваюсь. Верни всех.  Открываю глаза, зрачки все еще плавают в красном шуме, в остатке прежнего жара. Но Чишия все тот же – как якорь посреди шторма. Он спокойно качает головой – не осуждающие, не с жалостью. Просто факт.  – Это работает. – говорит он, глядя прямо в меня, – Но ты слишком слаба. Сейчас ты не сможешь охватить их всех.  Я застываю. Слишком слаба? Это слово от него режет сильнее, чем то стекло в моей руке. Слишком слаба. Он говорит это так спокойно, будто просто сообщает температуру воздуха. Будто смотрит сквозь меня и видит – пустоту. Не силу, не гнев. Пустоту. Откуда он вообще может знать, насколько сильно работает мое внушение? Чишия не такой как остальные. Что-то не так.  Я отвожу взгляд вниз, в пол, в темноту под веками. Во мне все кипит. Не от обиды. Не от боли. А от упрямства. От желания доказать, что он не прав. Что это моя сила, и я ее возьму. Даже если она меня разорвет. Стискиваю зубы до хруста. Вдыхаю. Выдыхаю. Где-то внутри будто что-то смыкается – два острых края во мне находят друг друга. Все собирается в одну точку.  Очнитесь. Все.  Без крика, без эмоций – просто как приказ судьбы. Мир вокруг будто замирает, прислушивается – и начинает снова дышать. Слышу, как в зале кто-то смеется, кто-то зовет кого-то по имени, кто-то спорит с барменом, музыка набирает ритм. Секунда – и никто даже не помнит, что только что стояли, как манекены, посреди вечера.  Чишия выдыхает – негромко, но с заметным облегчением. Я не шевелюсь. Не хочу двигаться. Пока еще не могу. Я – словно склеенная на честном слове, и если пошевелюсь, снова развалюсь.  Он смотрит на меня. В глазах – тот самый взгляд, как будто он все знал заранее. Чишия едва-едва усмехается, с той своей раздражающе спокойной уверенностью, которую хочется встряхнуть.  – Смогла. – говорит он просто, как констатацию.  А я не улыбаюсь, не благодарю, даже не киваю. Потому что в следующий момент чувствую, как из носа хлещет кровь – уже не тонкой дорожкой, а сразу потоком. Словно что-то внутри лопнуло. Или выгорело до конца. Я хмурюсь, подношу ладонь к лицу, уже не реагируя на липкость, на красноту. Все скользит, все плывет.  – Со мной… что-то не так. – выдыхаю едва слышно.  Ноги слабеют. Мир кренится. Пол уходит из-под ног. Я не успеваю даже подумать. Руки. Он ловит меня. Чишия – тихо, быстро, точно. Хватает за талию, придерживает под спину. Его движение – будто заранее отрепетированное. И перед глазами – все. Тьма. Падает, медленно, как занавес. Я отключаюсь.