24/32

У меня в носу уже как пару дней что-то свербит, чешется и уверенно ползёт в носоглотку. Что же это? Хм-м. Аллергия на летний, пропитанный цветением воздух или же последствия перебежек от кондея домашнего до кондея магазинного под палящим, душным солнцем? Ну, я да-а-а-же «не» знаю. А так всё хорошо начиналось. После шашлыков. Комар, вдоволь проржавшись, всё-таки дал зеленцу мой номер, не забыв позвонить мне и подстебнуть глупую многоходовку. Добавил, что парень очень просил и очень старался не оплошать, будто друг мне и брат, и сват, и батёк в одном лице… И что сам неплохой и, о Боже, готовит отлично – мне, рукожопой, такой очень нужен. Нехотя, очень скрипуче, но после недели стабильных приветов добавила незнакомые цифры в контакты. Прошу не любить и особо не жаловать: Молочный приставуч. По началу писал излишне аккуратно: со всеми знаками препинания, с заглавной буквы и строго по одному смайлику на сообщение. Оспадя-я-я, куда бы деться. Чуть позже, не успевая чопорно реагировать на мои: «а чё», «слышь мышь» и «хули-срули» – человек соизволил потеснить знаки препинания в сторону матов, а смайлики заменить забавными стикерами. Интересное, не-а, просто наблюдение: имеет особую слабость к фотографиям городского окружения. Нет-нет да и пришлёт вечером фотку какого-нибудь старого, поросшего плющом здания с мини-историей. Иногда кажется, специально интересные ищет. Не привыкнуть бы, как к сказке на ночь. И к лёгкой улыбочке во время переписок… – Так. Пару раз порывался позвонить, но был отшит моей нелюбовью к словесно-зрительному контакту. В целом, мальчонка неплохой, но откуда меня знает – не признаётся. Сучёныш. Сколько бы кручок не забрасывала – то наживка не та, то рыба дюже изворотлива. Но рук не опускаю, хотя у терпения ножульки потихоньку подкашиваются. У своих-то выведать не рискну – начнутся допросы, а я не Штирлиц, я сразу спалюсь. Пришлось умолять Комара во имя Отца и Сына, и чьей-то Матери не забывать прикрывать варежку при Синице и на работе. Особенно там. Комаров работает с очень опасным «по секрету всему свету» Кириллом, от которого такие вещи стоит умалчивать. Ещё на шашлыках всё было понятно. Больше всех в этой ситуации меня радует Илюха, который провожая у машины похлопал по плечу и сказал: «В случае чего, ребром ладони в шею, ногой по голени и побежала» – приободрил, так сказать. То-то я смотрю, тебе-то это помогло, ага. Тем не менее. В какой-то момент, между фотками ночного неба и заброшкой на окраине города, я «невзначай» согласилась на прогулку по нашей благородной, но скромной набережной вдоль небольшой речушки в северной части города… О, как? Да если б я знала. Смелый и оригинальный подначивал взять необходимое и укатить к озеру на денёк: свежим воздухом подышать, по лесу прогуляться, в озере поплескаться. И всё моё нутро прям на месте вывернулось, завопив: СВИДАНИЕ. На озере, в глуши… в дремучем лесу… Да ну бы это всё нахуй, да? Но вроде и точки соприкосновения уже нашли, и вроде отказывать не хочется… В общем, сторговались на прогулку по городу, рискуя попасть под прицел знакомых и очень любопытных глаз, зато в безопасности. Надеюсь, додумается не трепаться об этом на каждом углу… Тяжёлые раскаты грома будто бы вовремя щёлкают по ушам и вытаскивают из сауны раздумий. – Ох ты, как потемнело… Мрачное жёлто-серое месиво затянуло небо за считаные минуты. Ветер нехило так потряхивает ветви деревьев, не говоря уже о прохожих. Даже машины реагируют на звуковые эффекты природного шоу, на которое попали против своей воли. Ну, что ж-ж. Мне бы и дальше валяться тюленем под штормовой аккомпанемент да разжижать мозг мыслями про романтику, коей в моей жизни было маловато. – Но как же хочется…

***

– … Блинчиков, – шепчу перед витриной с готовой заморозкой. Вот они, мои спасительные круги в море голода и безнадёги. Красочные упаковки с разнообразной начинкой на этикетке и в шаговой доступности в любую погоду. Бегаю глазами по пластиковым прямоугольникам; пошмыгиваю носом, ощущая холод по голым лодыжкам. На сегодня в вечернем меню блинцы с курицей, а на десерт – с творогом. После кассы, за автоматическими дверями, меня ждёт эстафета по потемневшей улице с жидким градом и всё-таки отменой планов на ближайшие недели полторы – заболела. И ладно, чего я там не видела, на набережной этой.

***

– Привет? М-м-м. П-ри-ве-т, да? Слово-то какое. Чуднóе. – Ты какими тут? – Экстренная доставка для болеющей, Димас разве не писал? – А… А-а-а. Писал, ага. Вчера вечером. Что утром привезут еды для моего старческого иммунитета… Я было подумала про доставку из ресторана и даже успела обрадоваться. А тут вот это вот. М-м-м. Всё такое… Такое. С улыбчивыми глазёнками и натянутой маской по самый нос. С огромным пакетом в протянутой руке. И излишне радостное для того, кого отправили отпаивать больного. Больную. А напротив него я: лохушка, заболевшая в разгар лета, после потной температурной ночи с… оу. О-о-у. Ну вот он – день моего триумфа. Картина, значит-с, такая: леворукий партак в дверном проёме и я с инновационным решением от насморка – повязанным шнурком на шее рулоном туалетной бумаги. Стоит ли уточнять, что карманы шорт забиты этой самой туалеткой, только уже использованной, ну, по лор-назначению? Лучше и не придумаешь. А что говорить-то? И надо ли? – Впустишь? Повторюсь: а надо ли? Отрываю очередную носозатыкательную бумажку и отхожу в сторону: – Ну заходи, коль не шутишь… Что у путника в пакете? – Хах. Волшебное снадобье от лихорадки, – хмыкает, пока разувается. – Кухня? – Тама, – тычу пальцем в обитель лекарств и недееспособной электроплиты. Гнусавлю похлеще дикторши на вокзале. Ну, той, что обычно не чуток за сорок, потому что людей помладше микрофон к себе не подпускает. Он зверь горделивый, ему опытных подавай. Кажется, из-за болезни даже внутренний голос стал максимально отвратным, с булькающими соплями на фоне. Гадство. Вяло плетусь следом за уверенной походкой и валюсь на стул. Клянусь, минуту назад я чувствовала себя вполне сносно, но при виде «этого» резко поплохело. Говорю же, аллергия на красавчиков. – Я надеялась, Комар мне просто из ресторана что-нибудь отправит, – задумчиво перебираю таблетки. – Он и отправил, – не отрываясь от распаковки пакета, так же отстранённо отвечает. Почти спина к спине. А, ладно, для продолжения огрызаний не то настроение… – Еба. А этот холодильник живые продукты когда-нибудь видел, не? Погоди… это что, заводская плёнка на полках?! Опа. – Нет-нет, – причитаю, – закрой дверцу. Я ему запрещаю незнакомые предметы в себя пихать. Не по-христиански, знаешь ли. Начинаю смеяться с собственного остроумия и тут же захожусь сухим, режущим изнутри кашлем. Немного суеты по кухне, недовольное цыканье – и мне вручают стакан воды. Сквозь стеклянные стенки отлично видно, как гость, скрестив руки на груди, оглядывает помещение и даже чему-то кивает. Не хочу знать чему. И спрашивать не буду. – Не люблю готовить, не моё это. – Прям совсем? – Прям сов… – кривляясь, почти срываюсь и выдыхаю. Ай, сил нет. – Могу фрикадельки приготовить. Вопросительно задранные брови требуют конкретики. – Когда пельмени на столе забываю. В упаковке. Мои потупленные глазки и его снисходительный вздох отлично скрашивают соседство свежака из пакета и горки блистеров на столе. И сиропы от кашля. И градусник, к которому тянусь на автомате. – С ночи скачет, – киваю на ртутный раритет, – устала. – Давай-ка, иди спать. Извини, что без приглашения, но меня реально Комар попросил. Недоверчиво хмурюсь: – Проверить, не сдохла ли? – И это тоже, но в основном забить тебе холодос, – кивает назад, – домашней едой. – М-м, путь к сердцу через желудок? – натянуто улыбаюсь. – Разрешаю. Отмахиваюсь и кхекая, бэхая, и шмыгая носом почти на четвереньках отступаю к белому флагу – кровати. Как же паршиво болеть летом, в разгар отдыха и вкусных сезонных напитков со льдом, совершенно одной. Допиваю давно остывший и уже бесполезный фервекс, заваливаюсь в смятое одеяло, подтягиваю к себе все подушки вокруг. Засыпая под шорохи на кухне, ощущаю себя как будто бы даже счастливой. Совсем чуть-чуть. Хорошо, почти «не совершенно одной».

***

Хотела бы сказать, что спалось мне отлично и чувствую себя получше, но. Затяни-ка ты, Сонька, свои хотелки потуже да поглубже упихни, чтоб ещё недели две ощущать скорое приближение смерти. Спалось отвратно, сон был ужасный, лучше бы вообще не просыпалась. Фу. – Х-а-а-а… – ворочаюсь туда-сюда, морщусь. Но есть и плюс: нос перестал идентифицировать себя водопадом – ура! И пересох нахрен. Совсем. Не ура. Предсказываю в скором времени кровавые корки. Кстати, обоняние ушло вслед за соплями – нихрена, кроме странного, будто железного в носу запашка, не ощущаю. Класс, обожаю. Сквозь прикрытую дверь просачиваются редкие бренчания посудой и шум воды. Сколько я провалялась в сонном параличе…? – Ёмаё, уже почти вечер, капе-е-ц, – устало потираю глаза. Надо вставать и тащить свою тушу в сторону неизвестных кулинарных открытий... Или закрытий, тут как повезёт. – Поспала? – Буэх, – зависаю в проходе, придерживая голову руками. – Хуёво? Температура? Чай? – Хуёво в квадрате, – проползаю на засиженное местечко у окна. – Хочется то ли сдохнуть, то ли сдохнуть. Прикрыв глаза, добавляю: – Да, чай бы не помешал, и это, – протягиваю аспирин, – водички бы для больной при смерти. Пожалуйста. Кивает, поворачивается обратно, принимается организовано хлопотать по хозяйству. Зеваю под шипучий перфоманс в стакане, пока тело в безразмерной потёртой футболке мелькает перед глазами. Что-то мнёт в руках и… кидает в кружку. И ещё что-то… – Чай в шкафчике над вытяжкой. Ну, это так, к слову. Молочный Павел, не обращая внимание на замечание, заливает какую-то зелёную кашу кипятком и ставит передо мной: – У тебя в меню сегодня травяной с малиновым вареньем и облепихой. Могу мёд добавить, будешь? – Не, у меня на мёд аллергия, – бубню, качая головой. – А ложку можно? В выдвижном прямо за тобой. – Да я уж… – Уже всё нашёл и изучил? – хмыкаю. – На чужой-то кухне. – Хах, да, есть такое, – протягивает чайную ложку. – Горячий, аккуратней. Поесть не хочешь? Киваю. Конечно, за то время, что я провалялась в коме, он точно успел все ящики перелопатить, чему тут удивляться? Но, на самом деле, чужая готовка на моей кухне – скорее исключение, нежели желанное событие. В стенах этой квартиры есть правило: умеешь готовить – готовь за пределами и приноси с собой. Неча мне тут шумиху поднимать и на совесть феминную давить. Гостей с руками из плеч не так уж и много, но правило есть правило. Единственная поправка, пожалуй, относится к Синице. Та дико любит всё рыбное да по дну ползающее, потому ей даже с готовым приходить запрещено – только доставка или заморозка. И, может быть, вяленое, ладно. А он? Ну. Я всё-таки болею, и за продукты башляли вне моего кармашка… Так и быть, сегодня то самое редкое исключение. Выгоды ради. Тем более, смотрю: посудка аккуратно расставлена на сушилке, аж сверкает; поверхности, вроде, без пятен, и в целом на кухне как-то даже поуютней стало, что ли… Моя сычья натура-то вечно в полутьме восседает, сейчас же, я даже своё отражение на глянцевых фасадах рассмотреть могу – так ярко вдруг стало. Ух ты, и сосчитать светильники на потолке. Ну вау, ну слов нет. … У меня всегда была эта сковородка…? А чай оказался приятным, хотя на вид бурда бурдой: розовато-бурая жижа с распухшими семенами малины, шкурками облепихи и листиками мяты, то и дело заплывающими в рот – прям зелье, а не чай. Там на дне ещё пакетик с ромашкой. Занятно. Мозг всё ещё прибывал в изумлении и вялых попытках поразмышлять о незваном госте, когда перед носом материализовалась супница с чем-то горячим и наверняка ароматным. В надежде почувствовать хотя бы какой-то намёк на запах, прислонилась носом к тарелке и, сквозь хрип и мерзкое забитое сопение, принялась вдыхать пар, исходящий от яства. Ноль. Ничего. Сраный нос, сраная простуда! – Вкусно пахнет? – явно с надеждой поинтересовался мастер на все кухонные руки. – Не знаю. Запахов не чувствую, – просочилось обидное замечание. – А если ковид? Пару секунд гляжу на него, на тарелку. На него. В тарелку. Выдыхаю, беру ложку: – Да не, простуда. Температура мерзкая, сопли… были, горло чутка саднит – не ковид… А что это? Парень усаживается напротив меня, наглым образом принимается мешать МОЙ чай: – Это наваристый, жирнючий говяжий бульон. Мама мне такой готовила, когда болел, – улыбается. – А я думала, больным варят куриный с лапшичкой, – разглядываю поданное блюдо. – Это каждый дурак может, – хмыкает. Ага-да, как же, «каждый». – Здесь пара луковиц, моркови, куча чёрного перца и зелёный лук с пекинкой. Говядина мягкая, даже жевать не нужно, поэтому просто ешь, как обычный суп. Разглядывая бульон, вылавливаю зубчик чеснока, вопросительно пялюсь на собеседника. – И головка чеснока, да. А ещё перед подачей можно свежий натереть – тоже вкусно. Хотя, ты сейчас вряд ли что-то распробуешь, но через пару дней – вполне возможно, – довольно потягивается. – Как раз настоится. Под пристальным взглядом, пробую бульон и моментально обжигаю язык: – Кха-кха! Г-горяч-чий, – закашливаюсь и краснею. – Перца ты не по-кха-жалел, к-конечно. Смеётся: – А то! Каким ещё должен быть бульон? Горячим и перчёным, чтобы пробрало до самых костей. Поверь, это реально работает. – Только если горло здоровое, – угрожаю ложкой. – Так ты подуй, прежде чем в рот тянуть-то, – ворчит, склонив голову на бок. – Ну, как тебе? Как мне. Меня поит и кормит юное непонятное в своих умыслах существо. Улыбается и вовсю лучезарит – аж от стен рикошетит. На моей невинной кухне, за всю свою жизнь ничего серьёзней яичных гренок не видавшей. Я тоже не отстаю: в своей наипрекраснейшей бомж-униформе с опухшим носом, слезящимися глазами и першением где-то на уровне мозжечка. В броне из блистеров с таблетками и пакетиков фервекса. Да нормально мне, чё уж. Сижу, дую на ложку по виду очень вкусного бульона, нихера кроме соли не чувствую и внутри от этого рыдаю горькими слезами. Зато нос отошёл: совсем чуть-чуть, но слышу приятный, съестной аромат, повисший в воздухе. И немного мяты – это если прям сильно ноздри поднапрячь. Ну, какая неудачница, чесслово. – Солёно… и тепло, – расстроенно киваю на тарелку. – Но выглядит вкусно, спасибо. – И точно лучше заморозок. ...Мы ролями взрослый-ребёнок поменялись, или что? – Докопался-то, – хмуря брови бубню, продолжая есть. – Сам-то, часто болел? – Можно и так сказать. Любил по-крутому с пацанами во дворе на холоде без шапки гонять, а иногда и без куртки, – пожимает плечами. – Маме или сёстрам потом со мной сидеть приходилось. Даже с пневмонией в больнице лежал – важная жизненная ачивка, между прочим. Про болезни, признаюсь, слышу впервые, а вот про сестёр уже звучало. «Молочный» он не просто так: младший в семье, с разницей со старшими в девять и вро-о-де двенадцать лет. Имена не запоминала – даже не старалась, но вроде семья у него: – У тебя же все медики, да? – снисходительно кивает, уже предчувствуя. – А тебя как туда-сюда занесло? В переписке влом было спрашивать, а сейчас – самое то, хоть глазеть перестанет. – Да как-то занесло. Сначала именинные торты: помогал то маме, то Ленке – средней сестре, Милка у нас не любит у печки тусоваться, – улыбается. – Позже, классе в седьмом может, захотелось самому попробовать, ну и закрутилось. Он когда написывать начал, я и значения его выбору профессии не придала… Если честно, я и ему-то в уме три из десяти влепила, и то – авансом. Ну парень, ну вроде что-то где-то крутится, главное не на «ставках темки мутит» и в сомнительные «пирамидки» не зазывает. Не у мамки на шее сидит и бывших во всех бедах не винит… А то что фотки присылает, так не Эйфелевы с Пизанскими башни 18+ же. Так, здания да закаты. Сижу, ложкой в почти пустой тарелке крестики вывожу, слушаю, как тепло о детстве и семье рассказывает, и… чутка завидую. Улыбается, про маму там что-то болтает, как она в командировку уехала, а он, в обмен на деньги, обещал не сдавать сестринские тусовки. А она всё равно обо всём узнала, и все знатных люлей отхватили. Ой, ладно! Не чутка. Сразу видно, что из хорошей семьи, красавцем вырос, с манерами и годным воспитанием… Ну, либо у меня температура и я брежу. Иначе, чего эт я ему личную извилину на похвалу выделила? – Ты чего? – А? – У тебя лицо, будто под нос насрали, – обеспокоено оглядывает. – Что-то не так с бульоном? Горло болит? Может, молока погреть? Да Господи! Неведомая сила так и тянет обернуться к четвёртой стене, схватиться за голову и завопить как в дешманских сериалах: НУ?! А Я О ЧЁМ? ДО ОМЕРЗЕНИЯ ИДЕАЛЬНЫЙ! Ой, всё! Мотаю головой и ровняю эмоциональный мегаполис с землей: – Да нет, всё ок. Перчинка попалась, – запиваю ложь травяным нечто. – И как родные на белый китель отреагировали, приняли? – Как видишь, – пожимает плечами, – чего тут принимать-то? Меня никто особо в медицину-то не зазывал, наоборот – отговаривали. – Во как. Неожиданно. Знаешь, обычно происходит наоборот – солидно же, врачевать и всё такое. Парень обыденно хмыкает: – Ну, мне, наверно, так повезло, не знаю. У всех на этот счёт разные мнения. Врёт? Не знаю. В любом случае, нить разговора рвётся от неохотных ответов наотмашь. Неловко. Смени тему, смени тему, смени тему. – А... каким врачом работает мама? Да ёб твою мать, Врáнова! Утопись ты уже этим чаем и заткнись! – Акушер-гинеколог, – щёлкая пальцами, указывает на меня. – Предугадывая последующие вопросы: старшая, Милана – пульмонолог; средняя, Ленка – фтизиатр. Лучше своим вопросом я ситуацию не сделала, конечно. Молодца. – А ты? – Что, я? – А кем ты работаешь? Немного притупился, нахмурился, заморгал: – Так кондитером же... – Ну, каким? У вас же тоже бывают разные направления там, свои чины и так далее? Как долго учился, или как долго ещё предстоит? Говорю, а сама наблюдаю за расцветающим лицом напротив – вот оно. То, что ему не достаёт в таких разговорах – он сам. Немудрено. И как я сама раньше-то не поняла: где медицина, а где те пироженки-мороженки? Конечно, всем интересна солидная семья, он на её фоне – белая, сахарная пташка. – Я, ну, если честно, после девятого почти было свалил в шарагу. Там вообще история весёлая была: меня выгнать из-за одного учителя хотели... Но Милка уговорила на мировую, чтобы школу закончить и свалить в универ на общепит. Мол, если не кондитер, так технолог с вышкой. От оно, зашевелился. Устраиваюсь поудобней, внимаю во все уши: голос у него такой… мелодичный, что ли. Почти не раздражает. – Получил бакалавра, потом пошли разряды, первые подработки. Пару раз от рестика в Питер и Москву гонял, потом повышение квалификации, все дела. Сейчас ещё полгода отработаю и на пятый разряд пойду, – недовольно вздыхает. – Вообще, мог и раньше, но шеф упёрся: «Год практики, год практики», – цокает. Цокает он, а должна я. Вы только посмотрите на это: глазки засверкали, ручонки в воздухе замахали, языком тараторит так, что мой болеющий мозг еле поспевает. Радость в чистом виде. – А почему в ресторане работаешь, а не пекарне или кондитерке? Мне кажется, так больше возможностей для развития, нет? – Это, – убирает пустую посуду со стола. – Так-то да, но у нас шеф собирается кондитерскую открывать. Вот мы и договорились: он мне обучение и всякие классы, я ему лет шесть верной службы. А потом, может, и о своём деле подумаю. – Тебе ж всего двадцать четыре, а уже столько планов, так далеко продвинулся, – почтительно киваю головой. – Похвальн-! Кхм-кхм! – Оу, эй, полегче. Слушать похвалу от болеющих – это, знаешь, – суетит стаканом воды, – как принимать последнюю волю умирающего – такое себе. – Ща погоди, до завещания дойдём, – недовольно хмыкаю. – Какого завещания? – На приданое в холодильнике, – вдруг понимаю и указываю пальцем. – А кстати, что там? Молочно-Павел, будто опомнившись, открывает белую глянцевую дверцу и, загораживая собой внутрянку, молча рассматривает полки сверху вниз, затем поворачивается ко мне, чуть отходя в сторону. И я охреневаю: на каждой полке стоят ровными столбцами прозрачные контейнеры с едой. Всё битком – яблочку не упасть… а куда…? – Фига се. – Итак, – торжественно начинает, – у тебя на ближайшую неделю-две: макароны по-флотски, рис с ёжиками в томатно-сметанном соусе, салаты винегрет и витаминка, творожная запеканка… Каюсь, сделал дома и привёз уже готовую, – подмигивает. – Морс брусничный и-и-и бульон! – И-и-и куда же ты его поставишь? – передразниваю, разводя руками. Ловко вытаскивает по паре контейнеров из холодильника, производит некую перестановку и горделиво заключает: «Сюда!». На мой немой вопрос открывает морозилку и добавляет: – Часть еды можно и нужно заморозить на чёрный день, – брезгливо достаёт непонятную заморозку. – А это… что это? Короче, надо выкинуть. Пока ты спала, я только приготовить и остудить успел, а вот до морозильника добраться нет. Тут быстро. Не, ну, я в шоке, конечно, но как будто неискренне: глупо ожидать чего-то другого от человека, работающего в рестике, даже если на позиции кондитера. – Пельмени не выкидывай. Там где-то леж-. – Эти? – не поворачиваясь, достаёт мятую пачку некогда случайно размороженных мясных изделий. – Эти, – улыбаюсь, созерцая мурашки по чьей-то спине. – Вот так заявится ко мне кто-нибудь без предупреждения, а я ему из них пиццу мясную сделаю, с кепчуком. Вздыхает: – А если предупредят? – Суп. Из них же. – … Продолжает копошиться, оставив без похвалы за оригинальность. Ну и ладно. Довольная я, после чайной бурды и горяченного бульона, напичканная таблетками по самое не балуй, наблюдаю как непонятного происхождения мужик – ах, простите, мала-адой чела-а-век – органично мельтешит на моей кухне. Ещё и с едой. Причём, сам приготовил. Для меня. Довольная, значит… Я? Не, это лекарства мозг разжижили. Да, и вообще, жарко тут. Тянусь к форточке. – Прыгать собралась? – интересуется, прикрывая морозилку. – Ага, только мелковато, – заминаюсь в неловкой позе, – мыльце не подашь? Протиснуться бы. – Ну, ты это… если жарко, можешь там, кондей включить, к примеру? Мысленно закатываю глаза вокруг матушки Земли. И правда. Лето на дворе, какая форточка, больная твоя голова? А он прям пыжится, делает вид, что картинка пред глазами не смешная. – Не, свежий воздух тоже важен, согласен, – улыбается. – Ну давай-давай, топи больную старую женщину. У тебя отлично получается, – прищуриваюсь, усаживаясь обратно. – Так наоборот же: возрождаю из пепла, тёть, – оглядывается. – Я закончил и лучше свалю, пока в окно выпинывать не начали. Всё наглее и наглее, глядите-ка. Это из-за болтовни за тарелкой бульона, да? Вот поганец, а глазёнки сверкают, словно нашкодил и не поймали. Решаю завершить ненужные саркастические выпады и избавиться от полезного гостя. – Да ты уж постарайся, милок, – и встаю проводить драгоценность из своих хором. Наспех зашнурованные кроссы, почти на глазах рвущийся пакет мусора и небольшой чёрный рюкзак – всё идеально в этой картине. Мне нравится. И это его немного задумчивое: «Когда в себя придёшь, может, всё-таки прогуляемся?». «Не знаю», – говорю, – «Посмотрим». Чуть нахмуренное лицо и неловкий кивок, будто заранее моё «не знаю» принято за явное «нет». – Пока на улице выше двадцати пяти – даже в здравом уме и ясной памяти никуда не выйду, – хмыкаю. Кивает уже поэнергичнее и за порогом, после прощаний, выдаёт: – Кстати, на Али видел футболки с кармашком для пачки салфеток. Апгрейд туалетки на шее, так сказать, – ухмыляется. – Ты пиши, если что, а то негоже стариков без помощи-то оставлять. Подмигивает и очень быстро захлопывает дверь перед самым моим носом. Остаюсь наедине с эхом от топота по лестнице и осознанием, что меня сейчас уделали… да? – Вот пиздюк. Да чтоб у тебя пакет порвался. Да.