"Не я"

«Главное, самому себе не лгите» Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»

Полный месяц отражался в серебре кубка, вино в нём оставалось нетронутым. Элисса сидела у окна, пальцы медленно скользили по резному подлокотнику кресла — движения были размеренными, почти ленивыми, как у человека, уставшего и смирившегося. Она была глупа. Глупа с самого начала, когда отец, предлагая ей женитьбу, с восторгом рассказывал о Протее: «Честный, справедливый, умен, сдержан и предан своей стране и своему делу». Она слушала — и влюблялась, как девчонка — не в человека, а лишь в ею вымышленный образ. Когда пришло письмо с предложением помолвки, она не попросила времени подумать. Не дождалась встречи, не попыталась узнать его. Просто сказала «да». Потому что была уверена. Решение было принято слишком быстро. А теперь… теперь она знала цену своей торопливости. Он был добр. Он был внимателен. Он был невозможен. Потому что каждый раз, когда он смотрел на неё, она видела в его взгляде кого-то другого. Любимую, потерянную и незабвенную. Марину. Элисса понимала: его вежливость — не равнодушие, хуже. Это ложь. И чем больше он старался не ранить её, скрываясь, тем больше ей хотелось кричать. Но Элисса не имела права на слабость. Назад пути не было. Отказаться от брака сейчас — позор, дипломатическая катастрофа. А ещё — это предательство её собственного народа, поверившего в мир, заключённый благодаря ее глупости. Она одна. Но ведь знала это заранее, не так ли? Нет, не так. Элисса никогда не мечтала о чем-то сверх ее возможностей, о великом и несбыточном, лишь хотела, чтобы ее жизнь была построена на любви и взаимоуважении. Впрочем, второе у нее есть, поэтому она постарается проглотить свои глупые чувства. И ухватиться лишь за то, что ей предлагают. Любви не будет. Зато будет уважение. А уважение — это почти половина. Почти. Она глубоко вдохнула, поднялась и, как часто делала в детстве, прошептала самой себе: — Элисса из Карфагена не плачет.

***

Он стоял в саду, между цитрусовыми деревьями и олеандрами, но запах цветов не чувствовался. Здесь всё напоминало о том, что он должен был забыть: каменные перила, вьюнки на колоннах, вид на башню, источающую свет. Её имя давно не произносилось вслух. Только осталось в мыслях, как шрам, который он старательно прятал под бронёй вежливости. Протей часто думал о ней. Ненамеренно. И его часто посещала мысль: «А чем я был плох? Чего во мне нет? Что делает меня хуже него?» Это не было ревностью, но часто после этого он чувствовал пустоту. Чувствовал, что все его старания бесполезны, сколько бы он ни прикладывал для этого сил. Да, для многих он был светлым, ярким и сострадательным человеком, но для скольких на самом деле был дорог? Протей хотел убежать от своих страхов и горечи, поэтому так самонадеянно согласился на предложение отца. Он хотел позволить себе забыть все, отпустить, но не был к этому готов. А теперь появилась Элисса. Хрупкая, тонкая, будто из пыли пустынь, из другого мира, чуждая, но настоящая. Такая доверчивая и уязвимая. Именно это и рвало его на части. Протей видел, как она поначалу искала в его взгляде отклик. Он пытался быть внимательным. Пытался дать ей ту теплоту, которую она так щедро дарила ему раз за разом, за каждую усталую улыбку, за мимолетный смех. Все стало осыпаться, когда однажды он нечаянно назвал её чужим именем, обрывая себя на полуслове. Элисса пораженно застыла, а после удалилась, молчаливо бредя по саду. Служанки говорили, что ночью она плачет, когда думает, что никто не слышит. А он? Он ненавидел себя. Потому что — хотел бы сказать ей правду: она не виновата в том, что у него нет сил отпустить прошлое, она ни в чем не виновата! Но в конце-концов загнал ее в ту же ловушку, в которой сидел сам. Он стал для неё тем, кем больше всего боялся стать — человеком, способным на предательство. Он стал тем, кто породил в ней сомнения в самой себе, и от этого было ещё больнее. Протей опустил взгляд, и на мрамор упала капля. Принц даже не заметил, как слеза вырвалась — горячая, неожиданная. — Прости, — тихо прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты страдала из-за меня.

***

Протей нашёл её под кипарисом, у фонтана, где вода текла медленно, будто застывала вместе с ее отчуждённостью. Она сидела с прямой спиной, словно статуя — неподвижная, идеальная, закрытая. — Принцесса Элисса, — начал он, подходя ближе. — Мне сказали, вы здесь. Я хотел вас навестить. Она подняла голову, взгляд был тихим, почти уставшим. — Ваше Высочество, — проговорила она с выученной вежливостью. — Надеюсь, я не нарушаю ваш распорядок. — Разве вы можете что-то нарушить? — улыбнулся он, но голос выдал его напряжение. Элисса опустила глаза. Несколько мгновений они молчали. Он хотел сказать что-то ободряющее. О свадьбе. О завтрашнем приёме. О чём угодно, только бы не о том, что распирало изнутри. Он хотел искренне извиниться. Но потом Элисса внезапно начала: — Марина, вы… Тишина после этого звенела. Элисса не смотрела на него. Сначала она будто оцепенела. Потом подняла на него взгляд. — Вы ведь любите её, верно? Протей замер. Губы приоткрылись, но слов не было. Он хотел объяснить, но всё, что мог выдавить — не имело смысла. Он бы солгал. Элисса кивнула, как будто уже знала ответ. В её глазах не было упрека или гнева — только боль. Яркая, резкая, как рваная лента, сползающая с разбитого украшения. — Элисса, вы… — Всё хорошо, — перебила она, отводя взгляд и обхватывая себя руками. — Я… знала в какой-то мере. Просто не хотела верить. Он шагнул ближе, неуверенно, словно боялся сделать хуже. Осторожно коснулся её плеча, утешающе, но Элисса вздрогнула, как от ожога, а потом резко поднялась. — Простите… мне нужно… Простите. И ушла. Почти бегом: служанка еле поспевала за ней. А он остался. Неспособный пошевелиться. Он словно сжимал в руке кинжал, который только что вонзил в невиновного.