Часть 1

      Очередная капля крови скатилась с пальцев, пополнив небольшую лужицу, скопившуюся у его ног. Лужица эта уже коснулась подошвы сапог, продолжая медленно обволакивать, растекаться… Что ж, ей было куда: даже если на сегодня он закончил, то скоро он превратит эту лужицу в реки, затопит кровью весь дворец.       И утопит в этой крови всех – приторного, как медовое лакомство, мягкого Исхана; его надменную шавку-раба, который всё чаще и слишком дерзко начал разевать на него свою пасть – видимо, поверил в себя и подаренную Исханом свободу; хранителя тайн с его раздутым самомнением и видом, будто знает всё на свете, а на деле не сумевшего разглядеть грядущий заговор…       И её. Он утопит в этой крови её. Нет, натурально – это не метафора, не яркий образ для красного словца: скоро он вернётся во дворец. Скоро никакие клетки, никакие законы, стражи… да хоть все войско султаната не посмеют помешать ему, наследнику, сотворить с ней то, что она сотворила с ним, с его душой…       Да, он уже поквитался с ней – прирезал вопящую девку.       «Мало! Мало! Мало!» - внутри до сих пор всё вопило от бессильной ярости, челюсть сжалась до боли в желваках. «Нужно было растерзать прямо там! А перед этим приказать всем солдатам развлечься в ней»…       Но тогда он не думал. Ни о чем не думал.       Лишь о дыре, что образовалась в груди, в голове, душе… В нём целиком. Малики больше не было. Его дитя больше не было. Его единственной любви больше не было. Вот, оказывается, какого это – иметь слабость. Опасно, рискованно…       Но в день, когда он впервые взял её крошечное тельце на руки, он и сам не понял, как пошёл на этот риск: раз! И он готов был весь мир разрушить до основания, а затем создать заново ради этого крохотного создания, что ещё и моргать-то толком не умело. Он ни с кем не хотел её делить. Мать Малики – рабыню, имени которой он не то, что не помнил, а даже никогда не спрашивал – вывели за пределы дворца и удавили, зарыв в безымянной могиле. Почему? Всё просто: он ни с кем не хотел делить кроху, которая сразу же по детской наивности поверила ему, безмятежно закрыв глазки и задремав на его руках. На руках отца.       На руках, которые баловали, ласкали, растили.       На руках, которые должны были защищать и оберегать.       На руках, которые держали мёртвое, холодеющее тельце, прижимая к груди, пока в горле зрел тугой комок ярости и злобы, питаемых отчаянием – у него отняли всё. Что ж… Отняли? Отняли то единственное, что как-то сдерживало его в семье; отняли то единственное, что было его границами. Отняли…       Отняла!       Что ж, сама напросилась!       От одного только воспоминания об отчаянном взгляде зелёных глаз, что взирали на его меч, пронзающий хрупкую плоть, внутри разливалась новая ярость. Ярость, похожая на агонию.       «Мало! Как же мало тебе, суке, досталось…».       Он только начал.       Фаяз стряхнул очередную каплю крови с рук, глядя на месиво у своих ног, которое когда-то было его шпионом. Новости он принёс… весьма странные. Кто-то напал на Исхана, попытался убить его, прикрываясь его именем. Однако этот кто-то упорно молчал даже под пытками. Новость занятная. Тем более зная, что он к этому не имел отношения. И дело не в том, что у него не поднялась бы рука на брата – он сам бы с радостью прирезал бы ему глотку. Или сделал бы это чьей-то другой рукой, после эту руку отрубив – никто не имел право прикасаться к семье султана. А Исхан, как ни крути, был его семьёй. Ну, здесь, скорее, вопрос власти и уважения, страха перед святостью крови наследников… Убийца попался глупо, за что теперь и расплачивался в пыточных – из доклада следовало, что шавка Исхана уж очень резво принялся за службу, не забыв между делом навестить шабихат в покоях…       И снова одна только мысль об этой суке раздирала всё внутри на части, сжигая то, чего, казалось бы, нет уже очень давно…       Эта новость его не тронула, хотя заинтересовала – то, что кто-то пытался прикончить Исхана от его имени, интриговало. Впрочем, не так сильно – если подумать, то такая шалость была выгодна не так уж и многим. Он с удовольствием задаст несколько вопросов хранителю тайн, когда вернётся. И, желательно, в той самой пыточной.       Одно он знал точно – в эти дни до Исхана ему не было никакого дела. Хотя, если говорить честно, попытайся Исхан спасти алмазарскую сучку, он прирезал бы его, не задумываясь. Любого бы прирезал. Что, впрочем, и сделал – какие-то шавки, стражи. Поди разбери, кому служили: Нардин, Исхану, Айману? Плевать!       - На всех плевать! – он прорычал сквозь зубы, глядя на безжизненное тело перед собой.       А вот вторая новость…       Вторая новость доказала, что ему было не плевать. По крайней мере, после второй новости ему захотелось выпотрошить в треклятом дворце всех и каждого – мать, брата с его подручной сворой…       Они отпустили алмазарскую суку! Поверили, что она невиновна! Вернули титул дихшат!       Как только он услышал это, то перестал сдерживать ярость – клинок в его руках действовал точно, быстро, смертоносно. Клинок в его руках никого не щадил. Клинок в его руках не уберегал.       «Не уберёг…» - ледяная мысль снова пронзила всё его естество, терзая мысли в горячей агонии почти бреда – он не спал и не ел уже несколько дней. Вся его ярость выплеснулась на шпиона.       Пора было брать себя в руки, сдерживать эту самую ярость – если он и дальше будет так карать всех, кто приносит плохие вести, служить ему никто не станет. Да и учитывая, что хороших вестей ждать в ближайшее время не приходилось, служить будет попросту некому!       «Невиновна?! Не верю! Не верю!» - клинок рассекал плоть, воздух наполнился столь привычным запахом крови и человеческого нутра – этот запах кишок, дерьма было сложно с чем-то спутать.       И вот теперь тело лежало перед ним на холодном каменном полу каземата. Ничего, заплатит другому.       Новость о невиновности дихшат свела его с ума, пробудив желание уничтожить всё, к чему она имела хоть какое-то отношение – полностью стереть её с лица земли!       «Даже если собственную память, себя стереть придётся… Уничтожу! Сломаю! Растопчу».        Однако вместе с новостью пришла другая – об истинном виновнике в смерти Ма… Имя. Единственное любимое имя он так и не решился озвучить даже в собственной голове – нет, ещё не одну ночь он проведёт без сна, пытаясь унять отчаянную тоску, отцовское горе и скорбь… И пока он не будет спать, он будет думать.       Он не будет мечтать о мести: какой в мечтах смысл? Он не привык мечтать. Не умел.       Он привык делать. И брать.       И вот теперь кто-то посмел забрать у него – якобы та девка, которая пыталась защитить его дитя… Оказалось, что она же и убила…       За что?       Он не считал нужным даже пытаться вспомнить – на счету его было столько смертей, стольких женщин он изнасиловал, по стольким судьбам прошёлся, вытерев ноги, что даже пытаться вспомнить было пустой тратой времени: плюнь в любую историю – не промахнёшься.       Изнасиловал? Отдал солдатам?       Что ж, на него похоже – он никогда не видел смысла отказывать себе хоть в чём-либо. Брал, что хотел. Иначе можно было всю жизнь прожить несчастным, раздираемым многочисленными желаниями. Ему никто и никогда не отказывал. Разве что отец, когда попытался забрать себе его шабихат. Вот только ему донесли, что старый ублюдок так и не уложил её в свою постель.       «Хитра, чертовка! Хитра, да никто не видит этого!»…       Он видел! Да, ярость часто слепила его, но лишь на мгновения. После в игру вступал порочный разум, пока остальные думали, что он всё ещё слеп. Для него она была виновна. Точка.       Даже если нож заносила не она – виновна!       И плевать, в чём!       «Виновна! Виновна! Виновна!».       Нужно было найти, вспомнить в чём именно её вина… Не получится, так придумать, иначе…       Он с животным рычанием встряхнул волосами, сбрасывая с них капли пота – день выдался душным, противным, липким. Собственно, как и все его последние дни. Ещё и от каждой мысли о шабихат его прошибало то ледяным холодом, то жаром.       «Виновна! Виновна! Должна быть хоть в чём-то виновной!» - он рычал сквозь сжатые зубы.       Он помнил волосы, что запутались между его пальцами, когда он в очередной раз подтащил девчонку к решетке, чтобы её сестра не упустила ни один момент… Помнил, как трещала ткань платья, когда он наступил на неё своим сапогом… Помнил, какой мягкой была нежная девичья плоть под его ногой…       Он бил и резал одну, а в голове до сих пор звучали отчаянные мольбы совсем другой.       «Я ненавижу тебя!...».       «Я невиновата! Это была не я!».       Этот скулёж он слышал в своей жизни столько раз, что стал к нему глух – обычные звуки, как шум воды, когда переливаешь искрящуюся жидкость из кувшина в кувшин; звук шагов, когда идёшь по мраморному, вычищенному до блеска слугами полу дворца, хозяином которого он скоро станет; влажные, чавкающие шлепки, когда трахаешь очередную девку… Привычно.       Как и мольбы.       «Умоляю… она ни при чём…».       И это он слышал уже сотни раз.       Почему же тогда именно этот голос, именно эти слова звучат сейчас в его голове так ярко, так отчётливо?       Он ещё раз посмотрел на тело у своих ног – падаль.       Отдав распоряжение избавиться от него, он перешагнул через тело, вытер руки с уже засыхающей кровью о шёлковую накидку, покрывавшую его же плечи.       Злость не унималась, не успокаивалась.       Тоска и печаль усиливались.       Усиливались с каждой бессонной ночью. С каждым затуманенным яростью и бессонницей днём – его дитя больше не было. Его семьи, существование которой изначально было обречено на трагедию права крови, тоже больше не было. Шабихат…       Его шабихат…       Что ж, она-то всё ещё была. И ничто не мешало ему продолжать хотеть её.       Да только что-то всё же мешало. Что-то помимо ярости, отчаяния и злобы, желания уничтожить, растоптать, унизить, подчинить упорно всплывало в голове, стоило ему только вспомнить густые чёрные локоны, мягкий гибкий стан, желанные губы.       Да он даже от зеркала шарахался теперь всякий раз, стоило только поймать собственный взгляд – зелёный, как и у неё… Теперь каждый раз, когда видел зелёные глаза, его одолевали ярость и гнев, а сквозь них, где-то глубоко на дне, он видел вину.       За что?       Сложный вопрос.       Все эти бессмысленные терзания, копания, вина – не для него: этим всем пусть Исхан занимается. Это может пригодиться, только если хочешь быть хорошим человеком в самом приторном и слащавом смысле этого слова. Он не хотел. Ему эта вся слащавость была чужда.       Исхану была дороже его поганая лицемерная честь, ему – …       Дороже всего ему была дочь. Теперь же осталась лишь власть. И он возьмёт её.       Да, нет больше той, ради которой хотелось сворачивать горы. Нет больше той, ради которой лет через десять он был готов сделать евнухами всех мужчин кругом. Особенно подобных ему – уж он-то хорошо знал, на что способна плоть! Нет больше той, ради которой хотелось вырезать всех кругом, чтоб даже смотреть дурно не смели… Он не был идиотом, он понимал, знал, скольким людям он внушал животный ужас, отвращение, страх. Знал и плевал.       Почему?       Нет, он всё же оказался идиотом – обманулся спокойствием и упоением собственной силы. Верил, что ореол страха вокруг него – лучшая защита для Малики. Лучше любой армии, любого дворца, любой крепости…       Ошибся.       И вот теперь его границ, его рамок, единственного, что связывало его с крохами любви, что теплились в холодном, защищённом ото всех сердце, больше не было. Так что теперь – лишь действия.       Он проложит себе дорогу к трону; он будет править; он будет мстить.       И он возьмёт её.