Часть 2

Комната по-прежнему оставалась  для неё чужой: чужим здесь было все. Запах, мебель, ткани. И все напоминало о несчастной маленькой девочке, которая рассталась с жизнью именно в этой комнате. Несправедливо, глупо, жестоко... Да, теперь она знала, почему Баррика так поступила с ними. Понимала... Понимала, что не заинтересуй она сама Фаяза, не будь она султанской благородной крови, ее ожидала бы точно такая же судьба, как и Баррику. От одной только мысли о том, что пережила эта спокойная на вид девушка, ее начинало тошнить. Впрочем, ее уже давно тошнило от всего происходящего. Теперь еще и каждая мысль о маленькой невинной девочке, которую жестоко убили в отместку  отцу, будет стоять у нее перед глазами каждый раз, стоит ей только на миг забыться. И Алиет... Ее милая, нежная, воздушная Алиет. По сути, такой же еще ребенок, который рос в любви, ласке, заботе... Под надежной защитой отца и старшего брата... И старшей сестры, которая... Которая не смогла – не уберегла единственное, что осталось от ее уничтоженной семьи. Хуже всего то, что корень у всех этих потерь был один. Исток один. Причина – одна. Фаяз. Именно его злоба, его ярость, его неоправданная жестокость, его жадность, раскрывавшаяся в желании брать все, что захотелось, сыграла со всеми ними злую шутку. Вот только плата оказалась слишком высокой. И, что хуже, плата оказалась несправедливой. Если бы вопрос стоял лишь в мучениях Фаяза, лишь в причинении ему не выносимой, лютой боли, она бы сама встала рядом с палачом, с радостью помогла бы проделать с мерзким ненавистным ублюдком что угодно. Еще бы и сама подсказала – благо, он сам не раз давал ей подсказки и уроки, рассказывал, что сделал бы с ней, будь его воля. Чем она хуже? Она тоже так могла. Вот только Фаяз, обожавший плотские развлечения, питавший страсть к необузданной жестокости, был непробиваем. Он-то хорошо знал, что такое боль – сам сколько раз её причинял. Поэтому был готов к ней. Да и никакая боль не сравнится с болью отца, потерявшего любимое, боготворимое дитя. Тут Беррика все верно подметила. Верно рассчитала – болью, физической болью и пытками Фаязу не отомстить – рана Беррики была куда глубже. А вот невинное дитя... Да, Беррика все отлично придумала, отлично спланировала. Даже ее кровь наследницы разоренного государства, которая спасла ее от похотливых лап Фаяза и «развлечений» с солдатами, сыграла с ней злую шутку, была обращено против нее самой. Смешно сказать – кровь ее и подвела, сделала идеальной убийцей маленькой девочки... Беррика нашла слабое место Фаяза, нашла его боль. И безжалостно воспользовалась этим. А Фаяз... Фаяз ничем не пользовался – он просто сметал все, что было на пути его всепоглощающей ярости. Ярости и боли, которые она, сама того не ожидая, разделила с ним в тот самый момент, когда он заметил тело дочери. Теперь перед глазами всегда будет стоять мертвое растерзанное тело Малики, растерзанное тело Алиет... и глаза Фаяза, обращенные к еще теплому телу дочери. Она была удивлена, впервые заметив, как  Фаяз обращается с дочерью - нежно, ласково... Такой страшный, пугающий, но притягательный контраст с тем, каким он был для всего остального мира. Ей, правда, по глупой наивности начало казаться, что и к ней у него было что-то иное. Тот случайный взгляд, не жестокий, не ненавидящий – просто хитрый, который он бросил на неё в этих же покоях после того, как она прижала его к постели, все никак не шел из головы... Но теперь этот взгляд был выжжен другим – взглядом рухнувшего, испепеленного мира перед телом дочери. Слабый, растерянный, убитый горем и болью – таким она даже не ожидала увидеть Фаяза в своих самых смелых мечтах о мести. В ее мечтах о мести, как бы сильно она ни хотела отомстить убийце своей семьи, который собственноручно перерезал горло ее мягкой и любящей матери, всегда была грань – да, хотелось сделать больно. Да, хотелось, чтобы Фаяз вопил от боли, умолял, извивался у ее ног, испытывая муки... Но всегда была грань – невинные в этом участвовать не должны. Невинный ребенок не в ответе за дела отца. Собственно, Баррика и не пыталась свалить вину за поступки Фаяза на Малику – она просто сделала ему больно. Смертельно больно. Можно ли говорить о том, что Фаяз все еще был? Она не знала. Да, существовал. Да, стал опаснее, чем когда-либо. Но был ли он живым, когда единственную его слабость, единственную любовь уничтожили так жестоко?   Малика была гранью для Фаяза. Тонкой, хрупкой. Гранью, которая, быть может, могла даже называться его совестью и сочувствием. А теперь её  не было. И яростный, полный боли крик, рык Фаяза, когда он обнаружил тело дочери, когда понял, что все кончено, до сих пор стоял в ушах. Зелёные глаза, в которых всегда было столько липкой похоти, жгучей ненависти и жестокости, потухли. Погасли в один миг, а слёзная пелена в них никак не уходила из головы. О, как же  она теперь его понимала! Теперь и он её поймет! Поймет её презрительное к нему отношение, поймет, что не только он может делать больно, не только он может быть жестоким. Быть может, изуродованный вывернутой наизнанку жизнью во дворце он поймет, что виноват во всем только он сам… Она тоже потеряла последнее, что у нее было. Она тоже потеряла  свою грань – Алиет... Одна жестокость породила другую, одна боль принесла в два раза больше боли – отвратительная математика, которой никогда не будет конца. Алиет тоже была невинной. Дитя. Для нее она навсегда останется ее младшей сестренкой, которую она защищала от шуточек Хайяна, которая завороженно следила за ее танцами, обещая, что научится танцевать не хуже. Она бы ее научила танцевать, научила бы отвечать дерзким мальчишкам, которые посмели хоть слово сказать юной госпоже, научила бы дурманить головы мужчинам... А потом они вместе слушали бы наставления и порицания отца, что негоже наследницам династии думать о подобных вещах, мама бы стояла за спиной отца, скрывая улыбку – старшая дочь научила младшую, но должен же был кто-то научить всему старшую; Хайян бы раздраженно фыркал в стороне, сложив руки на груди – ему всегда тяжело давались разговоры о «женских» штучках в присутствии сестер: он храбрился, но смущался. Сестры всегда были для него родным и святым... А теперь их не было. Не было больше защиты брата, покровительства отца, заботы матери, восхищения Алиет… И Фаяз тому виной. Их не было. А Фаяз – был! Конечно, своей рукой он не убивал всех, только мать. Но разве одного этого мало? Жизнь любимой матери была оборвана так... так легко, просто, безжалостно. Мимоходом… Будто никогда ничего и не стоила. Без тени сомнений и сочувствия: кому нужна немолодая уже вдова поверженного султана? Никому – теперь это просто кусок мяса, от которого проще избавиться, чем содержать. А вот молодые дочери, наследницы – другое дело.   В тот день Фаяз разрушил, испепелил ее мир. В этом пепле осталась только Алиет и жажда мести. Этим она и жила. Ради этого барахталась в интригах гарема. Ради этого терпела мерзкие прикосновения почившего султана. Ради этого взращивала месть. Ради этого все еще держалась. Больше было не для чего –  пустота! Фаяз сначала отнял ее страну, положение, титул. Теперь же он отнял последнее, что так бережно и трепетно удалось сохранить благодаря чуткому неравнодушному  сердцу Исхана. Вот только он тоже топтал и уничтожал её страну. Он и Исмаил… Где они были, когда шла битва за дворец? Скольких стражников убили сами? Их руки тоже в крови. Не меньше, чем руки Фаяза. Да только Исхан ещё пытался, всеми силами пытался остаться человеком… И отдать бы сердце старшему наследнику, да только оно было занято. Местью. Болью. Обидой. И злобой. Теперь она будет взращивать, холить и лелеять именно эти чувства и эмоции. Станет пустой и холодной. Слабостей у нее больше не будет. Значит, у нее будет неоспоримое преимущество перед другими претендентами на освободившийся трон. Перед всеми, кроме одного... Как бы ей ни было противно признавать это, с Фаязом они теперь близки как никогда ранее – ничто не связывает так сильно и вечно, как взаимная ненависть и боль. Он считал, что она убила его дочь; она знала, что он убил ее сестру. Её мать. Он не был идиотом. Если Сечиль не соврала о том, где он скрывался, то он был насмешливо близок к дворцу все эти дни. В насмешку над Исханом, Нардин и Айманом... В насмешку над ней. Она вернулась во дворец, не стала дожидаться возвращения Исхана и Аймана у Сечиль. Не было смысла – вездесущий Айман, обещавший безопасность и информацию, оказался не так вездесущ: не знал о шпионах среди своих же доносчиков, не знал о планах Фаяза, не предугадал его желание поквитаться. Не было смысла дожидаться и Исхана с Исмаилом, обещавших защитить хрупкую и нежную Алиет от дворцовых интриг: не защитили, не уберегли, не смогли остановить Фаяза. Ей же только и оставалось, что сидеть в клетке, заламывая руки, и надеяться на этих мужчин... Зря. Зря надеялась. Больше не будет. Впрочем, едва ли теперь подобное повториться – отнимать у нее больше нечего. Слабого места тоже больше нет. В ушах снова и снова звенели крики Алиет, перед глазами стояла страшная картина её истерзанного тела... Вот только не менее страшными оказались глаза Фаяза: до Алиет ему не было дела, он даже не  смотрел на нее, когда убивал. Все его внимание было сосредоточено именно на ней – ненавистной теперь шабихат. И она хорошо запомнила эти глаза – в них боль, желание причинить такую же в ответ. Страх. Отчаяние. Ненависть. Ярость. Непонимание. Горечь... Обида... И слезы.   Она никогда не забудет, как в этих глазах стояли слезы. Не забудет, но и не простит. Фаяз – с этим именем она теперь живет постоянно. Если раньше она старалась избегать встреч с ним, не пересекаться, не приближаться, то теперь... Теперь она сама жаждала встречи. Да, она всего лишь наложница, пусть и немного умевшая обращаться с оружием. Да, он – закаленный битвами и убийствами боец. Но отчего-то она больше его не боялась. Она перешла свою грань. У нее больше не было грани. Не было страха. Оттого-то она больше не боялась. Поэтому она вернулась во  дворец одна. Она знала, что ему доложат тут же. Знала, что он попробует завершить начатое – тогда он не смог добраться до нее, но непременно попробует добраться вновь. Пусть пробует. Она подождет его.