Часть 5

Неделя растаяла, как дым над утренним костром. Гарем жил своей размеренной жизнью. Девушки уже привыкли к отсутствию звонкого смеха Дарьи, хотя забыть о ней им было ещё не скоро. Но тот, кто вспоминал о ней чаще всех, с горьким, едким послевкусием, была Марина. Сидя в своей просторной, но от этого лишь более пустой комнате на этаже фавориток, она грызла ногти — дурная привычка из детства, вернувшаяся вместе с тревогой. Она рано радовалась той победе, что досталась ей без боя. Да, соперница исчезла. Но её собственная жизнь от этого не заиграла красками. Напротив, она будто замерла в тяжком, неловком ожидании. На следующее утро после изгнания Дарьи, нарядившись в самое изысканное платье, она отправилась в покои Сулеймана. Её цель была ясна: быть рядом, напомнить о себе, мягко показать, что именно она — та самая, кто может понять и поддержать. Но путь ей преградила стража. «Приказ Повелителя. Никого не впускать». Она расстроилась, но тут же нашла утешение: он ещё зол из-за вчерашнего провала, но скоро остынет. Она ошиблась. Неделю подряд она, как намагниченная, приходила к его дверям. И неделю подряд получала отказ. «Повелитель никого не принимает». «Его нет в покоях». Тревога, поначалу лёгкая, как паутина, сплела вокруг её сердца плотный, удушливый кокон. Неужели разлюбил? — терзала её мысль. Но тут же находилось утешение: ведь и никто другой не удостоился его внимания. Она была не просто забыта — он отгородился ото всех. Эта мысль была горьким, но лекарством. Сегодня, сжав в кулаке последние остатки надежды, она вновь шла по знакомому коридору. В груди колотилось не от волнения, а от накопленной за неделю унизительной досады. Она уже почти дошла до тяжёлых резных дверей, как впереди возникла знакомая высокая фигура. Ибрагим-паша. Она попыталась проскользнуть мимо, опустив глаза, но его голос, спокойный и ровный, остановил её, словно невидимая стена. —Повелитель тебя сейчас не примет. Возвращайся в гарем, хатун. В его интонации, всегда безупречно вежливой, уловилась тончайшая, почти неуловимая нить раздражения. Ему надоело видеть её здесь, бесполезную и назойливую. —Я хочу видеть Повелителя. —Нельзя являться к Султану, когда вздумается. Для этого есть своё время, — его голос стал чуть холоднее. — Хватит приходить, когда тебя не зовут. Возвращайся. Придёшь, когда позовут. — Но, может быть, если я… —Ты слов не понимаешь? — он не повысил голос, но каждое слово упало, как камень. — Тебе велели вернуться. Гордость, подогретая неделей унизительного ожидания, затмила рассудок. —Мне не нужно указывать! — вырвалось у неё, голос задрожал. — Я фаворитка Султана и имею право его видеть! Она сама испугалась собственной дерзости, но отступать было поздно. Ибрагим, его лицо оставалось непроницаемой маской, уже открывал рот для ответа но вмешательство пришло откуда не ждали. —Марина! Вот где ты! Озге Калфа, запыхавшаяся, с лицом, на котором читалась одна лишь суровая досада, решительно шагнула вперёд. – Ага, прошу простить её навязчивость. Немного загордилась с новым статусом, — Затем она резко повернулась к Марине, и её хватка на руке девушки стала железной. — А ты — со мной. Немедленно. Не давая Марине возможности ни возразить, ни извиниться, Озге потащила её прочь. Калфа искала её повсюду, и Татьяна, потупив взгляд, пробормотала, куда та направилась. Когда они свернули в безлюдный боковой коридор, Озге резко остановилась и отпустила её руку. Её пальцы оставили на коже Марины красные следы. —Ты хоть понимаешь, что натворила, глупая? — её шёпот был резким и шипящим. — Это хранитель покоев! Друг нашего Повелителя! С ним нельзя говорить таким тоном! — Но он начал… Он грубил! — пыталась оправдаться Марина, всё ещё кипя обидой. — Я фаворитка, я .. —Фаворитка без ребёнка — это красивая картинка, которую в любой момент могут убрать со стены! А он — друг Султана, его доверенное лицо, у которого впереди весь путь к вершинам власти! Если хочешь выжить в этих стенах, тебе нужны такие сторонники, как он, а не враги! Завтра же пойдёшь и извинишься. Ясно? Марина молча кивнула, глокая ком унижения. Разум кричал, что калфа права. Но где-то глубоко, в укромном уголке души, змеёй извивалась мысль: «Зачем он мне? Что может этот выскочка? Я стану любимой женой, матерью шехзаде, и он будет кланяться мне в ноги…». Озге, выждав паузу и видя её потухший, но всё ещё непокорный взгляд, вздохнула. Её голос стал чуть мягче, но не менее настойчивым. —А сейчас тебе лучше всего спуститься в Ташлык. Пообщаться с девушками. Ты заперлась в своих покоях, как в склепе. Кроме Ольги и Татьяны, ты ни с кем не говоришь. Это плохо. Тебя должны если не любить, то уважать и принимать. А начинается всё с наложниц. Иди. Хоть вид покажи, что ты не забыла, откуда пришла. Особого желания идти на поклон к «подругам» у Марины не было. Они и раньше не были близки, а после её возвышения между ними лёг лёгкий, но ощутимый холодок. Однако перечить Озге сейчас было себе дороже. Кивнув, она направилась в сторону Ташлыка.

***

Вступив в Ташлык, Марина ощутила смену воздуха — будто попала в другое измерение. Здесь пахло не её дорогими благовониями, а воском, свежей выпечкой и лёгкой сыростью. И здесь ей явно не рады. Желание развернуться и уйти возникло мгновенно, но она заставила себя сделать шаг вперёд. Нужно держаться, — мысленно приказала она себе. А держаться она никогда не умела. Одна язвительная реплика от Насти или Надежды могла разбить её хрупкую уверенность в прах. Она это знала. Здесь, в Топкапы, став фавориткой, уверенности прибавилось, но всё равно недостаточно, чтобы сравниться с их спокойной, почти презрительной устойчивостью. Заметив девушек, сидевших в дальнем углу на расстеленных коврах, она направилась к ним. Алёна, обычно первая бросавшаяся в разговор, демонстративно углубилась в вышивание, сделав вид, что не заметила её приближения. Катя, встретившись с ней взглядом, мягко кивнула — в её глазах была не прежняя теплота, а осторожная, вежливая отстранённость. Самый ясный и беспощадный был взгляд Елены: холодный, оценивающий, без тени былой фамильярности. Он, казалось, говорил: «Что ты здесь забыла, госпожа? Твоё место теперь наверху. Или его там уже нет?». По их молчанию было понятно: начинать придётся ей. Марина почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. —Привет, девушки. Как ваши дела? — прозвучало неловко, голос будто застрял в горле. Анастасия продемонстрировала своё отношение наиболее красноречиво — демонстративно отвернулась к Айше-хатун, заведя с ней громкий, ни к кому не обращённый разговор о сложности узора. Елена и Лидия, обменявшись быстрым взглядом, продолжили свой тихий разговор, будто Марина была невидима. Лишь Катя, слишком добрая для такой жестокой обструкции, отозвалась, словно бросив спасательный круг в ледяную воду. —Всё нормально. Как у тебя? —У меня тоже. Живу, не жалуюсь, — попыталась улыбнуться Марина. — Конечно, не жалуешься, — раздался язвительный голос Насти, хотя она по-прежнему не смотрела в их сторону. — На что тебе жаловаться-то? От соперницы избавилась. Слова ударили точно в цель. Последняя капля уверенности, что оставалась у Марины после стычки с Ибрагимом, испарилась. Внутри всё обвалилось, оставив лишь пустоту и жгучую неловкость. Они ведь все так думают. — Настя, перестань, — с лёгким укором сказала Катя. — Марина ведь ничего не сделала. — В том-то всё и дело, — раздался наконец спокойный, отчётливый голос Елены. Она подняла глаза и прямо посмотрела на Марину. — Она ничего не сделала. Воздух в углу стал густым и колючим, будто заряженным статическим электричеством перед грозой. Алёна, заметив, как побледнела Марина, решила хоть как-то переломить ситуацию. Её улыбка была немного натянутой, но искренней в своём желании сменить тему. —А мы с Катей приняли ислам! — сообщила она, пытаясь вдохнуть в разговор жизнь. Услышав это, Марина слегка растерялась, но тут же сообразила, что и ей давно пора было это сделать. Мысль пронзила её с новой силой: Они уже двигаются вперёд, строят свою жизнь, а я застряла в пустых покоях и бессмысленных ссорах с Ибрагимом. —Правда? Поздравляю вас! — поспешно сказала она, и в её голосе наконец прозвучал искренний, живой интерес. — А какие имена вам дали? —Теперь я Айсун, — улыбнулась Алёна. — А Катя — Джансу. —Очень красивые имена. А кто их вам выбрал? —Сюмбюл-ага, конечно. Он всё устроил. Разговор продлился ещё несколько минут, но Марина чувствовала себя так, будто сидит на иголках. Каждое её слово будто взвешивалось на незримых весах, а осуждающие взгляды Анастасии и холодная наблюдательность Елены прожигали её насквозь. Она больше не могла этого выносить. — Что-то я устала, — сказала она, первая нарушив паузу, и её голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. — Пойду, отдохну немного. Никто не стал её удерживать. Лишь Катя-Джансу ещё раз мягко кивнула. Марина встала и, стараясь не смотреть по сторонам, быстро вышла из зала. Она чувствовала, как десятки глаз следят за её спиной, пока она не скроется за поворотом. Поднимаясь по лестнице в свои покои, она понимала, что её маленькая попытка «вернуться к своим» провалилась с треском. Она потеряла Дарью, оттолкнула Ибрагима, и теперь для девушек из Ташлыка она стала чужой — не подругой и не госпожой, а непонятной фигурой, которой не место ни здесь, ни, как всё яснее показывала неделя одиночества, наверху, рядом с Сулейманом. Её золотая клетка становилась всё теснее, а выходов из неё она не видела.

***

Тишина в личных покоях Сулеймана контрастировала с только что закончившимся шумным заседанием Совета Дивана. Сулейман сидел за столом, но его мысли были ещё там, в большом зале, где визири один за другим докладывали тревожные вести. Венгерские отряды активизировались на границе. Шпионы доносили о готовящемся вторжении. И самое опасное в этих докладах было даже не количество вражеских солдат, а тон уверенности, который они уловили. Враги почуяли слабину. Они знали, что султан потерял наследников и погрузился в траур, пренебрегая делами государства. Эта мысль жгла его сильнее всего. Он, Султан Сулейман, допустил, чтобы личное горе стало угрозой для целой империи. Он вёл себя как ребёнок, а не как правитель. Сегодня на Диване это стало ясно как день. Его молчание и бездействие обошлись дорого. Сейчас в комнате с ним был только Ибрагим. Друг молча ждал, понимая, что в Сулеймане происходит перелом. — Я слишком долго отступал от своих обязанностей, — наконец произнёс Сулейман, его голос был низким, но твёрдым. — Враги уже строят планы, думая, что род Османов прервался. Этому должен прийти конец. Он поднял взгляд на Ибрагима. —Передай Валиде Султан мой приказ. Пусть выберет трёх девушек из гарема. Я приму их по очереди, в течение трёх дней. Выбрать нужно достойных. Он не стал уточнять, каких именно. Величие и ум подразумевались сами собой. После случая с Дарьей это было очевидно. — И сегодня, — добавил Сулейман, отводя взгляд к окну, — я желаю видеть Марину. Пусть придет. Это был не порыв чувств, а часть нового распорядка, возвращения к долгу. Сначала — текущая фаворитка. Затем — новые кандидатки, чтобы обеспечить будущее династии. Ибрагим, выслушав, молча склонил голову в знак согласия и вышел выполнять приказы. В его поклоне читалось не только повиновение, но и уважение к правителю, который наконец-то взял бразды правления обратно в свои руки. В покоях снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — напряжённой и деятельной. Решение было принято. Маховик событий, остановленный горем, снова пришёл в движение.

***

Вечером того же дня Марина летела в покои султана на крыльях счастья. Известие от Озге-калфы — «Повелитель желает видеть тебя» — заставило ее сердце биться как птице в клетке. Она потратила все оставшиеся часы на подготовку, и теперь сидела рядом с ним за низким столиком, ужиная. Сулейман был молчалив, как обычно, но в его взгляде теплилась легкая улыбка, и этого Марине — нет, теперь ей хотелось думать о себе как о ком-то ближе к нему — хватало с лихвой. Сегодня она решилась на главный шаг. Отложив виноград в сторону, она произнесла: —Повелитель, у меня к вам просьба. Сулейман поднял на нее вопросительный взгляд. —Какая же? —Я хочу принять ислам. С вашего позволения. Эти слова, казалось, на миг смягчили привычную сдержанность в его глазах. Не говоря ни слова, он встал, подошел к резному сундуку у стены и достал оттуда ткань ослепительной белизны — тонкую, словно дымка, вуаль. Вернувшись, он сел рядом, и его пальцы, привыкшие держать саблю и перо, неожиданно нежно накинули покрывало ей на голову. —Повторяй за мной. Это слова шахады, — голос его звучал серьезно и мерно. — Ашхаду алля иляха илляллах. Ва ашхаду анна Мухаммадан абдуху ва расулюх. Свидетельствую, что нет Бога, кроме Аллаха. И свидетельствую, что Мухаммад — раб Его и посланник. Марина повторила. Каждое арабское слово на ее языке звучало непривычно, но она вкладывала в них всю душу. Когда последний слог затих,Сулейман наклонился и легонько, почти по-отечески, поцеловал ее в лоб. —Теперь ты одна из нас. И я даю тебе новое имя, — он откинул край вуали, чтобы видеть ее лицо. — Отныне ты — Гюльбахар. Новая весна в моей жизни. Этим вечером не было во всем дворце, а может, и во всем мире, счастливее Гюльбахар. Она перешла в его веру, получила имя из его уст и провела с ним всю ночь, чувствуя себя не просто фавориткой, а избранницей. Будущее виделось ей бесконечным садом в цвету. Она не знала, что весна бывает короткой, а за ярким цветением часто следует жаркое, беспощадное лето.