Глава 1: Знакомство в лекционной

      Экзамен по судебной психиатрии закончился позже обычного — последние студенты выходили из аудитории под тусклый свет коридорных ламп. Одри с трудом сдерживала дрожь в пальцах, крепко сжимая ремешок сумки. У неё вышло… хуже, чем хотелось бы.       Во дворе уже сгущались сумерки. Тепло, выдохшееся за день, оставило после себя лишь вялую влажность и сонную тишину. Студенты расходились по домам или в бар, Рут куда-то исчезла ещё в середине дня, сдав автоматом.       — Вы часто хотите «просто уйти», — холодно сказал он, приподнимая бровь. — И знаете… в этом нет ничего страшного. Только вот знания не приходят к тем, кто от них уходит.       Он подошёл ближе. Совсем. Теперь их разделяло полшага. Его взгляд скользнул вниз, к её карману.       — Загляните в Blackboard, наконец, — тихо добавил он. — Я не люблю недосказанность.       Одри сглотнула. Пальцы нервно вытащили телефон и открыли приложение — медленно, будто оттуда мог вылететь чёрт. Она увидела аккуратную С. Ни завала. Ни пощады.       Малек всё ещё смотрел на неё.       — Это было предупреждение, — сказал он. — Не шанс.       Они оказались на ступеньках университетского крыльца. Он — стоящий рядом, она — сидящая, обхватив колени. Потом была пауза. Потом разговор — не о предмете, не об экзамене. Об усталости. О том, как мозг перестаёт соображать от кофе. О том, как странно вообще жить в общежитии. О бессоннице. О запахе пыли в библиотеке. О детских привычках. Они говорили слишком долго, чтобы это было просто обменом фраз.       И всё же — в какой-то момент — она просто закрыла глаза. А потом… Запоздалый зевок смазал последнюю грань между усталостью и отрешённостью. Одри, шатаясь, взяла из его рук бутылку с водой. Горло саднило после экзаменационного напряжения, и прохладная жидкость с мягкой горечью показалась почти благом. Малек наблюдал, как она глотает, и не отвёл взгляда даже тогда, когда её пальцы дрогнули.       — Расслабьтесь, — прошептал он не то ей, не то себе. — Всё под контролем.       Он подхватил её, когда тело окончательно обмякло — будто выдохнулось изнутри. Аккуратно уложил её в машину, не забыв положить куртку на сиденье и проверить пульс. Улицы были пусты, ночь — молчалива. Квартира, куда он её привёз, пахла новой отделкой и отличалась стерильностью. Здесь ещё не жила никакая история, кроме той, что собирался вписать он сам.       Он не снял с неё одежду — лишь осторожно распахнул рубашку у лопаток, предварительно натянув медицинские перчатки. Под светом фонарика кожа казалась мраморной. Он провёл пальцами вдоль позвоночника, не касаясь. Затем остановился. Его дыхание задержалось.       На правой лопатке, немного уходя под лямку, был тот самый знак: крохотный бутон розы, выжженный на коже, будто не шрам, а печать. И внутри бутона — крошечные, почти каллиграфические заглавные буквы, идущие по кругу: S, L, G, W, P, E, R.       — Rosa peccatorum, — шепнул он.       Роза грешников.       Он не знал, кто сделал это с ней. Отец ли? Но теперь сомнений не оставалось. Одри — та, кто нужен. Жертва не для смерти. Жертва для раскрытия. Для великого обновления.       Каждая заглавная буква обозначала один из 7 смертных грехов:       S — Sloth (Лень)       L — Lust (Похоть)       G — Greed (Жадность)       W — Wrath (Гнев)       P — Pride (Гордость)       E — Envy (Зависть)       R — Ravenousness (Прожорливость)       Он снял перчатки и на секунду позволил себе взгляд — долгий, изучающий, почти жадный. Потом тихо отошёл к окну и остался в темноте, наблюдая, как ночь ложится на город, в котором началась его новая глава.       Утро грезило быть нехорошим. Потолок был чужим, запах — не общежитский, и даже простыня под ладонью — не её.       — Вы что-то потеряли? — раздался голос сбоку от постели. Тихий. Насмешливо спокойный.       Она села. Синнер стоял у окна, расстёгивая манжету рубашки. Солнечный свет мягко скользил по его плечу.       — Нет, нет… — Она запнулась, не до конца осознавая происходящее. — Будьте так добры, скажите, где я нахожусь?       Он пожал плечами, повернувшись:       — Как это ни смешно, но это зовется моей комнатой.       — Вы… привели меня сюда силой?       — Нет, нет, как раз наоборот.       — А я провела здесь ночь одна?       — Если не считать меня — да.       Она нахмурилась, поправляя волосы:       — Значит, я провела здесь ночь с вами?       Малек приподнял бровь.       — Это не совсем уместная формулировка… но в каком-то смысле да.       Днями ранее…       Воскресные утренники больше не начинались с молитвы. Это была первая свобода, которую Одри научилась ценить: завтрак в одиночестве и никакой «одежды для церкви». Она жила в общежитии на втором этаже, в комнате с облупленным зеркалом и чужими голосами за тонкими стенами. Комната пахла чересчур дешёвым шампунем, палёным парфюмом и гречкой — Рут варила её по утрам, как будто это была единственная еда на планете.       Одри училась на факультете психологии. Мать бы сказала: «Как же ты собираешься помогать другим, когда сама…», но мать осталась дома, в том деревянном доме с навесным крестом над дверью и комнатой, где всё ещё хранились её детские белые платья для обрядов.       На лекциях она появлялась нерегулярно. Её дневник был полон мелких отступлений на полях: «девочка с лиловыми волосами врёт, что спала с преподавателем», «снова спрашивали про детство — почему это всех так волнует?», «Рут не отвечает второй день — ушла в себя?». Иногда она думала, что записывает это не для себя, а для кого-то ещё — гипотетического наблюдателя, который должен был расставить всё по полочкам.       Рут была её единственным постоянным присутствием. Они познакомились в библиотеке, где обе одновременно потянулись к книге «Теорема разлагающегося бога». Книга выпала из рук одной и оказалась в руках другой — и что-то в этом жутковатом совпадении заставило их сесть вместе. Позже оказалось, что они обе были участницами одной и той же секты — просто на разных концах страны. Вещи, которые, казалось, было невозможно произнести вслух, вдруг нашли форму. С Рут было легче. С Рут можно было не держать спину прямо.       Девушка жила между крайностями. С одной стороны — академическая строгость, где требовались отчёты, APA-стиль и нейтральность эмоций. С другой — собственные сны, которые становились всё более навязчивыми, возвращая запах свечей, хоровое пение и чью-то тяжёлую руку на темени.       Она писала эссе по теме «Когнитивные искажения у пациентов, переживших религиозный абьюз» и понимала, что каждый пример — про неё саму. Но писала холодно, отчуждённо. Как будто защищалась. Как будто пыталась доказать, что травма — это уже изученный феномен, не часть её, а объект, который можно измерить, разложить и забыть.       Одной из лекций по дисциплине «Введение в психиатрию» в её расписании так и не случилось. Преподавателя по фамилии Кернс она ни разу не видела. Но знала, что скоро придётся отработать презентацией. Пары всё время совпадали с её тяжёлыми утрами или случайными разговорами с Рут, когда обе не могли дышать, не выговорившись. Так и не узнав его в лицо, она называла его «фантомом», а иногда — «Мессией расписания».       — Может, тебе всё-таки стоит сходить? — спросила подруга как-то вечером, когда они вместе искали оставшиеся куски шоколада между папками с конспектами. — Он не такой, как остальные. Говорят, он когда-то был где-то… — Она пожала плечами. — Где-то.       — Все они когда-то были где-то, — фыркнула Одри. — Это ничего не значит. В конце концов, у нас тут каждый второй с «призванием».       Но в ту ночь она всё же открыла его лекции в онлайн-портале. Публикации в медицинских журналах, рекомендованная литература, лекции в аудиоформате. Глубокий, почти слишком тихий голос — будто человек всё время разговаривал не с аудиторией, а с собой. И в этом голосе было что-то… знакомое и надоедливое.       Она закрыла старый ноутбук.       Пары можно прогулять. Знакомства — отложить. Веру — переписать.

***

      Одри сидела в буфете, уткнувшись в телефон, но взгляд её всё равно скользил мимо экрана. Кофе остыл. Пары, как водится, она проигнорировала: ни на «Общую психологию» с Кернсом, ни на ту самую «Судебную психиатрию», где якобы преподавал тот загадочный Синнер, она сегодня не пошла. Её всегда отталкивало название курса — «судебная» звучало слишком близко к «наказанию». А такого в её жизни было достаточно.       На экране мелькнуло сообщение от Рут:       «Задерживаюсь. Я у М.С. Он всё ещё в кабинете, выйти не могу, сама понимаешь…»       Тот самый третий этаж.       Тот самый кабинет.       Одри скривилась. Ну конечно. Где же ещё.       Закатила глаза, сделала последний глоток горького кофе, бросила бумажный стакан в урну и нехотя встала. Тяжело потянулась, как будто тело сопротивлялось самому движению вверх по лестнице — туда, куда ей меньше всего хотелось идти.       Её длинные чёрные волосы, выпрямленные утром, начали пушиться от сырости, но всё ещё аккуратно ложились вдоль лица. Одри провела ладонью по вискам, машинально поправляя пряди, и вышла в коридор. Телефон она не убирала — экран служил ей щитом. В нём отражались блеклые стены, старые плакаты с графиками нейротрансмиттеров и свет ламп, который мигал над её головой на лестничной клетке.       Подъём на третий этаж всегда казался ей длиннее, чем был на самом деле. Поначалу она даже пыталась объяснить это себе особенностями восприятия пространства, да. А на самом деле — просто не хотелось.       У кабинета стояла тишина. Ни шагов, ни голосов, только её дыхание и редкое пощёлкивание ногтя по стеклу телефона.       Она села на узкую скамью у стены, скрестив ноги, и прислонилась к прохладной штукатурке. Лента новостей мелькала пустыми заголовками. Мозг, уставший от информационного шума, едва воспринимал буквы. Одри то и дело бросала взгляд на закрытую дверь с табличкой:       «Кабинет судебной психиатрии. Проф. М. Синнер.»       Сухо. Чётко. Безлико.       В голове у неё всплыла мысль, будто бы случайная: а если бы она всё же зашла на тот курс?       Она фыркнула. Какая разница.       Телефон в её руках дрогнул: новое сообщение от Рут.       «Он всё ещё говорит. Можешь подождать?»       Одри вздохнула, откинулась назад и тихо стукнула головой о стену.       Подожду.       Толпа студентов высыпала из аудитории на третьем этаже, будто освободившись из тесной клетки. Кто-то вёл оживлённую беседу, перескакивая на бегу через ступени, кто-то устало молчал, уставившись в телефон. Дверь с тусклой табличкой закрылась не до конца, скрипнув в проёме, но Рут среди вываливающейся толпы Одри так и не заметила.       Она приподняла бровь и медленно выдохнула.       — Снова что-то задерживает, — пробормотала себе под нос, убирая телефон в карман. Сообщений от Рут не было. Ни объяснений, ни привычного «жди, я скоро».       Одри провела рукой по своим длинным, прямым чёрным волосам, пытаясь на ощупь поймать в локоне остатки терпения. Всё, чего ей хотелось — спуститься обратно в буфет, вцепиться в стакан с кофе и больше ни с кем не говорить. Вместо этого она стояла перед чужой дверью, будто на границе между двумя мирами: миром своего раздражения и чьей-то непрошеной личной драмы.       Стук тонких каблуков за дверью, шорох бумаг — казалось, внутри всё ещё продолжалась какая-то жизнь. Одри не собиралась подслушивать, но взгляд сам скользнул к щели, оставшейся между дверью и косяком.       В аудитории преподаватель — высокий, хмурый, с приглушённой строгостью в движениях — складывал бумаги в чёрную кожаную сумку. Его движения были неторопливы, методичны, словно каждый лист чего-то да стоил. Малек Синнер. Имя, которое она слышала, но до сегодняшнего дня не соотносила ни с лицом, ни с голосом. Просто не пришла на его лекцию. Одна из многих.       Рут стояла рядом, немного сбоку, прижав папку к груди, но не спешила уходить.       — Вы правда не похожи на того, кто читает судебную психиатрию, — сказала она, чуть склонив голову, и улыбнулась с тем мягким, почти детским выражением, которое знали все её знакомые.       — Это комплимент или диагноз? — не отрываясь от бумаг, ответил Синнер. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой.       — Скорее наблюдение, — пожала плечами Рут и, чуть наклонившись, добавила: — Хотя диагнозов вы, наверное, наслушались достаточно.       Малек бросил на неё взгляд — короткий, изучающий, но не враждебный.       — Уверяю вас, у студентов больше диагнозов, чем у всех моих пациентов вместе взятых. Особенно у тех, кто флиртует после лекций.       Рут тихо рассмеялась, словно и не пыталась скрывать, что её задержка — вовсе не из-за дел.       Одри, стоявшая у двери, резко отстранилась. Внутри что-то сжалось: то ли смутное раздражение, то ли странное чувство одиночества. Не то чтобы её удивляло поведение Рут. Но то, как она улыбалась, как стояла чуть ближе, чем позволяла дистанция — это было непривычно.       «Ну и ладно, — подумала Одри. — Хочет — пусть сама меня ищет».       Она развернулась, поправила волосы и уже собиралась уходить, как сзади снова послышался голос Малека, почти тихий, но с отчётливой иронией:       — Надеюсь, вы не задержались исключительно ради меня, мисс…       — Рут, — ответила она. — Просто Рут.       Дверь за их спинами по-прежнему оставалась чуть приоткрытой.       — Ну и долго ты ещё собираешься кокетничать? — тихо бросила Одри, хотя сама себя не слышала.       Она уже собиралась уйти, когда дверь наконец приоткрылась шире, и подруга вышла, мягко прикрыв её за собой. На лице у неё всё ещё тлел огонёк недавней улыбки, но взгляд, встретившись с Одриным, стал смущённо виноватым.       — Прости, — сказала та, склонив голову. — Он задержал, попросил помочь с записями.       — Конечно, — с усмешкой ответила Одри. — Помощь — твоё второе имя.       Рут кивнула, будто не расслышала, и поспешила по ступеням вниз, схватив Одри под локоть. Та не сопротивлялась, хотя и бросила последний взгляд на дверь, что всё ещё оставалась не до конца закрытой.       В ту же секунду та открылась, и из аудитории вышел сам профессор.       Он был в чёрном пальто с аккуратно застёгнутым воротом и не смотрел по сторонам — будто вокруг вовсе никого не было. В правой руке он бездумно покручивал на пальце связку ключей, те издавали лёгкий металлический звон, нарушая тишину пустеющего коридора.       Он прошёл мимо них, не взглянув ни на ту, ни на другую.       — Это он? — спросила Одри еле слышно, когда Синнер уже миновал поворот и растворился в направлении преподавательской.       — Ага, — ответила подруга, всё ещё чуть растерянная. — Он.       — Ну, по крайней мере, теперь я знаю, как выглядит курс, на который не хожу, — фыркнула Одри, и обе рассмеялись.       Прогулка была недолгой. Уже чуть позже девушка сидела, поджав под себя ноги, на продавленном сером диване в углу комнаты. На коленях у неё лежал старенький ноутбук: облупленный корпус, слабый треск, тускло светящийся экран. Пальцы, тонкие и быстрые, пробегали по клавишам, но то и дело останавливались. Она закусывала пластиковый колпачок ручки, щёлкала им по губам, будто пытаясь вытащить нужные слова из её привкуса. Строка на экране то писалась, то исчезала и снова появлялась уже в другом порядке.       На столике рядом остывал давно забытый чай. За окном висела густая ночь — тяжёлая, без звёзд. Где-то внизу скрипнула машина, но в комнате стояла почти абсолютная тишина, нарушаемая только редким постукиванием клавиш и мерным дыханием Рут.       Та спала, свернувшись клубком на кровати. Её лицо было едва различимо в мягком оранжевом свете ночника. Один локон свесился на лоб, и она во сне что-то тихо бормотала, будто разговаривала с кем-то в другом мире, в который Одри давно разучилась верить.       Одри снова взглянула на экран. Заголовок темы по психиатрической этике мигал курсором. Она нахмурилась, стерла две последние строчки и начала заново, не переставая сжимать в зубах ту самую ручку — уже почти треснутую, с чернильной царапиной на крышке.       Утренний свет пробивался через жалюзи серыми полосами, вырезая блеклые узоры на полу. Воздух в комнате был спертым, пах старыми страницами, пылью и остатками ночного кофе. На столе возле ноутбука, чьё дрожащее синеватое свечение едва не погасло, стояло три пузырька вразнобой: один лежал на боку, второй был почти пуст, третий запотел изнутри. Невыразимые названия, мелкий шрифт, от которого уставали глаза. Одри взглянула на них как на нечто привычное — не как на лекарства, а как на что-то неизбежное.       Она спала прямо в кресле, сутулившись, обняв локти и прижав подбородок к груди. Проснулась не сразу — лишь когда услышала, как в соседней части комнаты кто-то передвигается. Открыв глаза, заметила движение в зеркале: Рут натягивала джинсы, не оглянувшись.       — Ты не завтракаешь? — хрипло спросила Одри, потянувшись.       — Нет времени. Пара, — ответила Рут, рассеянно поправляя ворот рубашки. — У Синнера.       Она бросила сумку через плечо и ушла, не закрыв дверь. Одри ещё какое-то время сидела в тишине, чувствуя, как между лопатками медленно стекает холод.       Спустя полчаса она всё-таки вышла. На улице висел туман — плотный, недвижимый. Мир казался неразговорчивым. Одри не пошла ни в буфет, ни в аудиторию. Во дворе, в глубине старого садика при кампусе, стояли одинокие качели, оставшиеся, наверное, с каких-то прошлых времён. Она села на них, сцепив пальцы и уперев взгляд в гравий под ногами. Раскачиваться не хотелось. Влажная прохлада тумана оседала на ресницах, на волосах, на тонкой ткани кофты. Она просто сидела.       Где-то в другом корпусе, в душном кабинете третьего этажа, Рут уселась на первом ряду. Пальцы крутили ручку, глаза, казалось, следили за лекцией. Синнер, не отрываясь от ноутбука, что-то рассказывал, периодически бросая взгляды на аудиторию. Он был собран, точен в формулировках, не оставлял паузы длиннее вдоха.       Рыжая смотрела на него чуть дольше, чем следовало, но когда их взгляды пересеклись, сразу отвела глаза, будто ничего не было.       И пока подруга терялась в тумане, Рут всё глубже погружалась в то, что не собиралась обсуждать.       В коридоре пахло кофе из автомата, влажными куртками и выцветшим маркером. На третьем этаже окна открывались редко — слишком тугие рамы.       За длинными рядами деревянных парт сидели двадцать два студента. Кто-то в обнимку с ноутбуком, кто-то в свитере с растянутыми рукавами, кто-то с глазами, утопленными в темные круги недосыпа. Почти все девушки сидели на первом ряду, и почти все — с едва заметной попыткой поправить волосы, выпрямиться, втянуть живот. Две из них — особенно старательные. Одна из них носила строгие очки, но губы поджимала чуть иронично. Другая постоянно что-то записывала, даже когда Малек просто молчал и думал над фразой. Обе иногда переглядывались — и всё было ясно без слов.       Рут сидела чуть сбоку от окна. Тетрадь в клетку, с исписанными полями. Но не лекцией. Она выводила странные символы: перекрещенные круги, зигзаги с точками, линии, тянущиеся вверх, будто дым от чёрной свечи. Делала вид, что пишет, но рука жила своей жизнью. Иногда Рут останавливалась, смотрела на профессора и подносила пальцы к губам — машинально, но всё же слишком часто.       Синнер стоял у кафедры — высокий, сдержанный, в простом сером пиджаке и чёрной водолазке. Его голос звучал ровно, без спешки:       — Судебная психиатрия работает не с симптомами, а с последствиями. Мы не просто спрашиваем пациента, слышит ли он голоса. Мы ищем: когда он перестал верить, что реальность неподвижна. Кто его убедил, что он больше не человек, а механизм. Или зверь.       Он прошёлся вдоль доски, не глядя на студентов:       — Сегодня разберём пограничные состояния. Паранойя, галлюцинации, бред. Какие из них дают основание для признания невменяемости? Где проходит тонкая грань между искажённой реальностью и манипуляцией ею?       Маркеры в его руке оставляли чёткие штрихи на доске.       — Пример: человек утверждает, что убил по приказу высшего голоса. Мы обязаны выяснить, верил ли он в этот голос или притворялся. — Он выделил слова резче. — И чем это отличается от того, кто действительно слышит, но всё равно считает себя виновным?       Рут почти не моргала. Пальцы остановились на краю страницы, где среди заметок уже вырисовывался странный глаз — слишком живой для обычной каракули. Она снова перевела взгляд на Малека, и её улыбка была почти невидимой.       Он, впрочем, не смотрел на неё. Или делал вид, что не смотрит.       — В рамках оценки вменяемости, — продолжал Малек, разложив на кафедре тонкую стопку уголовных дел, — судебный психиатр ссылается, среди прочего, на положения Четырнадцатой поправки к Конституции о равной защите закона и праве на личную свободу, а Восьмая поправка прямо запрещает жестокие и необычные наказания.       Он сделал паузу, приподняв брови, будто предлагал услышать в этих строках нечто большее.       — Это значит, — добавил он, — что даже признанный душевнобольным преступник остаётся прежде всего личностью. И его не могут лечить силой, пока не докажут, что он опасен. Ни семье, ни себе, ни обществу.       С третьего ряда поднялась тонкая рука. Девушка в вязаном свитере и с заколотыми шпильками волосами взглянула робко, но с интересом:       — Простите… А если он симулирует? Использует статью как щит?       Малек чуть прищурился — не в раздражении, а, скорее, в одобрении. Пальцы провели по краю кафедры. Он кивнул коротко, будто не ожидал этого вопроса, но ждал его давно.       — Тогда, — начал он медленно, — наступает момент, когда психиатр перестаёт быть врачом… и становится детективом. Только вместо лупы — бесконечный перечень тестов, наблюдений и реакций.       Он ухмыльнулся чуть заметно:       — И поверьте, симулянт в этом кабинете задерживается ненадолго. Но хороший симулянт иногда задерживается дольше врача.       По аудитории прошёл лёгкий смешок, кто-то шепнул что-то подруге. Но Малек уже снова повернулся к доске и начал рисовать схему: ось времени, три точки — кризис, оценка, прогноз.       Мел стукнул по доске — коротко. Профессор посмотрел на студентов, потом — на свои часы.       — Хорошо. Мы подошли к самому «популярному» пункту в судебной психиатрии. Раздел 4243 U.S. Code. Кто скажет, о чём он?       Тишина. Кто-то шаркал ручкой по столу, кто-то искал глазами спасение в телефоне. Но никто не ответил.       — Виды принудительных мер медицинского характера, — сказал он сам, медленно, чётко, словно произносил приговор.       Он прошёлся по переднему ряду и взял в руки оставленную кем-то ручку — играл ею, пока говорил:       — Этот раздел определяет, какие меры может назначить суд больному лицу, если он совершил общественно опасное деяние в состоянии невменяемости или стал опасным после суда.       Рут подняла глаза, оторвавшись от своей тетради. Она уже не рисовала, теперь просто слушала.       — Итак, — продолжил он, расставляя пальцы, — первая мера — амбулаторное наблюдение у психиатра. Если человек безопасен, но требует контроля.       — Вторая — лечение в психиатрическом стационаре общего типа. Классика. Та самая «психушка», о которой пишут жёлтые газеты.       — Третья — лечебница специализированного типа, — он глянул на студентов сдержанно, — для тех, кто представляет серьёзную опасность. Там камеры, охрана, а двери открываются только из коридора. Даже я иногда чувствовал себя неуютно.       Он снова сделал паузу.       — И, наконец, четвёртая — лечебница специализированного типа с интенсивным наблюдением. Это… — он щёлкнул пальцами, — максимум. Замки. Решётки. Полный надзор. Всё, как вы любите в фильмах ужасов, только без саундтрека.       Кто-то нервно хихикнул.       — Эти меры, — добавил он, глядя куда-то поверх голов, — применяются не ради мести. Не ради наказания. А ради предупреждения нового зла.       Он замолчал, а в этот момент ветер за окном сдвинул тонкую ветку, ударившую стекло.       Рут почти не моргнула — она сидела, будто на исповеди. И в её глазах уже не было лёгкости. Только напряжённое внимание.       Коридоры к моменту окончания пары наполнились гулом шагов, голосов и скрипов дверей. Кто-то спешил перекусить, кто-то — занять место на следующей лекции. Малек вышел из кабинета последним, коротко попрощавшись с ассистентом. Он закрыл дверь, крутанул ключи на пальце и повернулся — как раз в тот момент, когда в противоположном конце коридора появился А. Кернс.       — Синнер. — Тот приподнял брови и усмехнулся. — Ты, как всегда, пунктуален. Или просто не успел сбежать?       — Смотря от чего, — спокойно ответил Малек, пряча ключи в карман. — У тебя сегодня лекция?       — Да. Психология. Пара зачётов, потом презентации. Одна из твоих подопечных, кстати, читает сегодня.       Малек прищурился:       — Подопечная?       — Одри Лэнг. Разве не она у тебя всё время прогуливает?       — А, та самая. Хм. — Синнер кивнул, слегка снисходительно. — Занятная. Хотя больше по прогулам, чем по учебникам.       Кернс усмехнулся.       — Не спеши уходить, кстати. После лекции студенты будут отрабатывать практику — останусь с ними в аудитории или отдам мадам Тисс. Так что либо подождёшь, либо иди сам.       — Подумаю, — ответил Малек и пошёл вслед за ним, неторопливо.

***

      Лекционный зал встретил их запахом мелованной доски и ещё не выветрившегося кофе. Студенты расселись неохотно: пятеро на первом ряду, ещё тридцать — на последних. В центре было человек семь — как всегда те, кому хоть что-то надо.       Первым зачитал презентацию мальчишка в очках. Голос дрожал, щёлкал слайд-кликер. Кернс слушал без особого энтузиазма, но в конце оставил запись в Blackboard и кивнул:       — Садись. Следующая — Лэнг.       Одри встала. Она медленно подошла к кафедре, прижимая ноутбук к груди. Волосы как всегда чёрные, прямые, как по линейке, блеском спадавшие на плечи. Она включила слайды — тема «Механизмы вытеснения в подростковом возрасте».       — …Вытеснение, как форма психологической защиты, часто проявляется в поведении, которое кажется нелогичным или даже саморазрушительным. Особенно — в семьях с высоким уровнем религиозного давления. — Голос её был увереннее, чем можно было бы ожидать. — Подростки, неспособные осознанно обрабатывать травмирующие переживания, вытесняют их в бессознательное…       В это время дверь с тихим щелчком отворилась, и вошёл другой профессор. Он не сказал ни слова, просто прошёл между рядами к концу и сел рядом с Рут. Та едва взглянула на него, но уголки её губ дрогнули.       Он бросил взгляд на кафедру. Узнал девушку сразу. Чёртова Лэнг.       Он откинулся назад, сцепил пальцы и стал слушать, чуть склонив голову.       — …И как результат — нарушение сна, тревожные расстройства и, нередко, соматические проявления, — продолжала Одри, делая паузу перед следующим слайдом.       В зале наступила тишина — даже те, кто изначально не собирался слушать, теперь неотрывно смотрели на неё.       Рут скосила глаза на Малека. Тот поймал её взгляд и почти незаметно кивнул:       — Интересно, — прошептал он едва слышно. — Она-то всё же читает.       Рут не ответила. Она просто смотрела на подругу — ту, что не спала этой ночью, сидела в темноте с компьютером и теперь держалась так, будто никого не боится. Даже его.       Синнер устроился удобно, скрестив ноги и положив руку на спинку соседнего кресла. Его голос, тихий и сдержанный, был обращён к Рут, но не отрывался от говорящей у доски Одри:       — А она вообще когда-нибудь появлялась на моих занятиях? Или собирается только презентации зачитывать и делать вид, что учится?       Рут, чуть не моргнув от неожиданности, тихо ответила:       — Она… занимается, по-своему. Чаще по ночам. Я думаю, она просто боится вашего предмета.       — Боится? — Малек усмехнулся. — Или думает, что сможет отработать пропущенное, когда ей удобно?       Рут промолчала. Одри в это время перелистнула на последний слайд, и лекция подошла к концу.       Малек начал подниматься — он явно не собирался сидеть до последнего студента. Но в этот момент преподаватель хлопнул ладонью по столу и обратился ко всем:       — Если у кого-то есть вопросы по сегодняшней теме — сейчас самое время.       Пауза. Все переглянулись. Никто не собирался говорить. Но тут Малек, уже стоя, неспешно повернулся и поднял руку.       — У меня есть вопрос. Но не по презентации, а по курсу «Судебная психиатрия».       Одри вздрогнула, закрыв ноутбук. Она подняла на него глаза, как будто заранее зная, что сейчас будет.       — Мисс Лэнг, — голос Малека был спокоен, даже вкрадчив, — скажите, какие существуют критерии определения вменяемости при проведении судебно-психиатрической экспертизы.       Зал притих. Одри сглотнула, держа руки на крышке ноутбука.       — Простите, но… это не касается темы моей презентации, — произнесла она с показной вежливостью. — Я готовилась к совсем другому вопросу, касающемуся вытеснения…       — Я это слышал, — перебил Малек, чуть кивнув. — Просто хочу напомнить: если уважаемый Кернс даст вам проходной балл по психологии, то на моём предмете я задам вам этот же вопрос — но в двойном объёме.       Он одарил её лёгкой, но совершенно холодной полуулыбкой, кивнул Кернсу и, не дожидаясь конца пары, вышел из зала.       За его спиной долго стояла тишина. Рут всё так же молча сидела, не глядя на подругу. Одри опустила глаза и на секунду сцепила пальцы — сдерживаясь. Её дыхание участилось, но голос, когда она наконец произнесла «вопросов больше нет», звучал ровно.       Она взяла ноутбук и медленно пошла к своему месту, а в её взгляде была странная смесь: злость, напряжение… и вызов.       Когда тяжёлая дверь лекционной с грохотом захлопнулась за спиной последнего студента, коридор ожил: шелест бумаг, нестройные шаги, приглушённый смех и обсуждения. Одри шла чуть в стороне, с ноутбуком, прижатым к груди, и слушать не хотела, но слышала.       — …говорю тебе, он просто в упор не моргает, как маньяк, — говорила одна из студенток, оглядываясь по сторонам. — Профессор Синнер. Только фамилия чего стоит.       — Мне он кажется… слишком холодным, — вставила другая, обняв папку с конспектами. — Как будто людей не видит, а диагностирует.       — Говорят, он в клинике работал, где пациентов с тяжёлыми расстройствами держали. — Голос третьей понизился до почти театрального шёпота. — И там кто-то из пациентов… умер. После сеанса. Его перевели, но шептались, что…       — Тише, — перебила их Рут, догоняя девушек и примыкая к группе, — он всё ещё в здании и, к слову, слышит прекрасно даже сквозь стены.       Девочки прыснули, но понизили голоса. Кто-то глянул на Рут с лёгкой завистью — та умела держаться уверенно и, как ходили слухи, была одной из тех немногих, кто сдал ему первый тест с первого раза.       — Ты, вроде, его любимица, да? — прищурилась одна из девиц. — Тебя он хоть не режет взглядом, как нас.       — Он просто не любит тех, кто не читает законы. — Рут усмехнулась, перекатывая ручку между пальцами. — Особенно раздел 4243.       — Уф… — Кто-то театрально закатил глаза. — Не напоминай. Мне бы кто дал шанс отработать это вдвойне, как Одри. Она хоть говорит, а я ступор ловлю при одном его взгляде.       — Ха, она говорит, потому что не ходит, — заметила другая. — Ей есть чего бояться. Говорят, она однажды с ним повздорила ещё до начала курса… вот и не является на пары.       Рут краем глаза заметила, как Одри остановилась у окна и сделала вид, что что-то проверяет в телефоне.       — Хватит, — тихо сказала Рут, но не слишком твёрдо. — Сессия ещё впереди. Нам всем с ним не один раз встретиться.       Разговор быстро свернул к пересдачам, ужасным экзаменам и кто у кого списывал в прошлом году. Но у окна стояла Одри, напряжённо сжав телефон, как будто не слышала ни слова. Только пальцы побелели — так сильно она сжала корпус устройства.       Она знала: сплетни не ранят, если не позволять им проникнуть под кожу.       Но этот голос Рут, лёгкий, чуть игривый — не защищающий, не укрывающий, а скорее подыгрывающий — щёлкнул где-то глубже.       И это было уже совсем не про лекции.

***

      Общежитский коридор был наполнен ритмичным шуршанием тапок, приглушёнными голосами и запахом чёрного кофе, растворяющегося в тёплом воздухе.       На общей кухне жизнь шла по заведённому сценарию: кто-то держал в зубах расчёску, кто-то на бегу прикладывал к щекам румяна, кто-то перелистывал конспект одной рукой, второй прижимая к груди пакетик булок.       — Эй, ты мою забрала. — Одна из девчонок на автомате потянулась за плюшкой.       — Я же говорила: если первая встала — первая и съела! — усмехнулась другая, запихивая в рот горячий край булки и ловко перехватывая бутылку с водой, прежде чем покинуть стол.       — О, держите, ещё остались. — Третья, самая спокойная, налила себе в пластиковую кружку что-то тёмное и обжигающее. Глаза у неё всё ещё были полуприкрыты от сна.       За закрытой дверью одной из комнат, в которой две кровати стояли по разные стороны, разделённые небольшим письменным столом и множеством разбросанных книг, царила иная атмосфера — сосредоточенная, тяжёлая, почти исповедальная.       Одри сидела на полу у своей кровати, в тонкой футболке, босиком, поджав ноги. Рядом — стопка карточек с терминами и брошенная, заклеенная стикерами тетрадь.       — Судебно-психиатрическая экспертиза проводится в случаях… — зачитала она неуверенно, запнувшись, — …в случаях, когда… когда личность…       — …когда у лица, в отношении которого ведётся производство по уголовному делу, имеются признаки психического расстройства, — поправила её Рут, лёжа на кровати в позе сфинкса, уткнувшись в свою копию конспекта.       Одри со вздохом отбросила карточку и потёрла лицо ладонями.       — Я как будто читаю на латыни, честно.       — Ты просто не ела. Или не спала. Или и то, и другое, — подняла голову Рут. — Давай, возьми другой вопрос, этот пока отложим. Например, виды принудительных мер.       Лэнг, сжав зубы, потянулась к следующей карточке, но её движения были вялыми, как будто тело сопротивлялось самой идее экзамена.       — Я всё завалю, — прошептала она. — Серьёзно. В лучшем случае Синнер предложит мне не появляться на его предмете вовсе. В худшем — запишет в свои кейсы.       — Тогда уж ты попадёшь в учебник, — усмехнулась Рут и потянулась, чтобы дотянуться до коробки с мюсли. — Слушай, если что — я тебе шепну. Только не дыши слишком громко.       Одри улыбнулась краем губ, глядя на неё.       Потом перевела взгляд на карточки.       А после — на окно, за которым начинало тускло проявляться утро, будто через слой серого фильтра. День экзамена начинался. И он уже пах стрессом и кофе.