Глава 9: Любовь познаётся в вечности

«Я сжигал города и целые эпохи, но не сумел выжечь её из себя. Это и есть настоящая вечность — не дар, а проклятие, на которое ты сам подписался, поцеловав её».

      — Это было слишком близко, — начал Микаэль. — Под угрозой оказалось не просто место. Копьё Лонгина.       Он произнёс это без особой интонации, но все знатно поднапряглись.       — Его защита была ослаблена, — продолжил он. — Мы не учли, что восставшие не сами по себе. Их кто-то вёл. Кто-то, кто умеет поднимать мёртвых… и подчинять им живых.       Одри сделала вид, что изучает рисунок на краю тарелки. Давид перестал жевать и едва заметно взглянул на неё, будто проверяя, всё ли в порядке.       — Но мы не нашли его тело… — прошептала Одри себе под нос, сдерживая подступающие слезы.       Позже, за ужином, в тугом полумраке столовой, под гул свечей, которые потрескивали, Фелония заговорила сама.       — Я работала на бессмертного узурпатора.       Она не смотрела на собеседников, только на медленно тающий лёд в бокале с бурбоном.       — И здесь… в «Астрее» я отрабатываю не только свои грехи. Но и те, что текут в моей крови. Моей семье не дали выбора. Мне — тоже.       Тишина за столом была почти священной, по крайней мере до этого момента. Только тонкий звон вилки о край бокала — и в следующее мгновение всё полетело под откос.       — Всё здесь не от счастливой случайности, Фелония, — ровно, почти безэмоционально проговорил Кассиэль, не отрывая взгляда от бокала. — Мы все здесь чем-то пожертвовали. Каждый.       Фелония обернулась к нему. Её лицо не дрогнуло, но в висках под кожей вздулся пульс.       — И всё же я имею право знать, что стало с моей семьёй. Я не нуждаюсь в прощении. Я прошу правды.       — А если тебе не понравится эта правда? — Кассиэль откинулся назад. — Или ты тоже надеешься, что родилась особенной?       — Возможно, в этом и был план, — тихо вставил Давид, не поднимая взгляда. — Привыкай, мы все в этом клубе по подписке, только никто не читал мелкий шрифт.       Микаэль скрестил руки на груди.       — Достаточно. Фелония.       Одри смотрела на неё молча. Её вилка замерла над тарелкой. Она знала, каково это — требовать ответа и не получать ничего. А потом, порывисто, почти не подумав:       — Микаэль. Ты должен рассказать ей. О семье. Если у тебя есть хоть что-то — дай ей это. Она заслужила знать.       Архангел медленно поднялся из-за стола, как судья, встающий из-за трибуны. Он вышел, не глядя ни на кого.       Кассиэль проводил его взглядом и, тихо выдохнув, прошептал:       — В следующий раз постарайся не устраивать допросы за столом.       Фелония сдержалась. Едва.       А Одри снова почувствовала, как за лопаткой заныла странная тяжесть. Знак, который будто ждал, когда наступит её очередь.       «Ты же вернёшься… Ты мне обещал».       Всё внутри неё оборвалось со звуком, которого никто, кроме неё, не услышал.       Мир в этот момент продолжал жить — кто-то кричал, кто-то звал, кто-то шёл вперёд с оружием наперевес. А Одри просто стояла. Стояла, глядя, как его тело выгибается, пронзённое копьём Лонгина, — с тем самым спокойствием в глазах, которое когда-то доводило её до безумия.       Он знал. Он всегда знал.       «Поцелуешь меня напоследок?» Его слова перед боем теперь врезались в её память, как раскалённые угли. Тогда она не ответила. Просто отвернулась, поджав губы. Потому что всё, что хотела сказать, жгло внутри и не умещалось ни в одну из формулировок. Потому что как можно прощаться с тем, кого не готова отпустить?       А теперь лежала она.       И было слишком поздно.       Она не чувствовала ног. Сердце било глухо, как в затопленном подвале, под толщей воды. Все слова, которые могла бы ему сказать, остались в горле, как пепел, как обломки несказанных «прости», «останься», «я не успела».       Опустошение было негромким. Некрасивым. Только он не ответил. И именно это было хуже всего. Все эти прожитые дни, с потоком лжи.       «Убейте меня, но я не откажусь от его губ. Повесьте — и я найду повод улыбнуться, если перед этим он коснётся моей кожи. Утопите — и я унесу его вкус с собой под воду, сдавливая дыхание, но не выпуская из памяти. Пусть мой мир горит самым ярким адским пламенем — я приму это как дар. Как вознаграждение за один его взгляд. Никто… Никто больше не подарит мне этих чувств. Не вскроет меня так безжалостно и сладко. И пусть даже я для него просто кусочек торта, случайная слабость, я всё равно хочу быть ею. Что он вспоминал позднее. Быть значимой пылинкой в его глазах. Быть той, о ком он не скажет вслух — но проглотит память, не пережёвывая».       С этими мыслями тонкий след дыма поднимался в полумраке, оставляя горький вкус на губах. Одри сидела на подоконнике с босыми ногами, сжимая в пальцах почти догоревшую сигарету. Ветер с улицы трепал её волосы, и солёные слёзы срывались вниз, попадая прямо на фильтр. Влажная бумага шипела, будто догорала не сигарета, а вся её усталость вместе с ней.       С каждым вдохом — только спокойствие внутри. С каждым выдохом — образ.       Она представляла его. Лежащим у её ног, раскинувшимся, как статуя павшего божества. Пыль на его ресницах. Разбитая улыбка на губах. Грудь вздымается, но слабо. Одри сползает с подоконника на колени — к нему. Её ладони дрожат. Она склоняется и мягко, почти благоговейно, закрывает его глаза. И он шепчет, зная, что она услышит — даже если не должна:       — Lux mea, si ego peribo, tu mecum cade.       Дым тёк меж пальцев, и он оставался лежать у её ног, чувствуя последнее тепло её рук. Он продолжал:       — Eia, carissima — sed cave: ego cado только по собственной воле.       Она и не заметила, как огонь догорел. Последний кусочек света соскользнул по стеклу. Одри сидела, как муза с одной из его забытых картин — в ночной тишине, с тенью под глазами и губами, дрожащими от табачного привкуса и солёной влаги.       На коленях лежал старый потрёпанный клочок бумаги — она писала это давно. Тогда, когда боялась саму себя. Но сейчас — зачитывала ему. Ему, уносимому табачным дымом:       — Mihi non opus est redemptione.       Nec luce, nec misericordia.       Da mihi tartarum, et da mihi te.       Nam si ardebis, ardebo;       si putrescis, putrescet anima mea tecum.       Tu es damnatio mea — et ego elegi te.       Она подняла взгляд — туда, где должны были быть его глаза.       И добавила уже на родном:       — Мне не нужна искупительная свеча. Ни спасения, ни жалости.       Пусть будет ад — и пусть будешь ты.       Если ты сгоришь — я сгорю.       Если сгниёшь — душа моя сгниёт вместе с тобой.       Ты — моя погибель. И я выбрала тебя.       И оба знают, что ложь здесь — как кислород. И в ней легче дышится, чем в правде. Сигарета тухнет меж её пальцев. И только луна продолжает гореть.       Ночь была такая же тревожная.       Одри резко приподнялась с подушки. Горло перехватило глоток воздуха, как удавка затянулся кулон. В комнате — мрак, рассечённый узкой полоской света от щели между шторами. Холодно.       В руке что-то было. Она посмотрела вниз. Копьё. Оно сияло слабым серым светом, как окровавленный лунный отблеск. Но это был сон.       Сон?       Голос. Шепот. Не её, незнакомый.       — Вот он. Он слаб. Прекрасный. Уязвимый. Сделай это. Проткни его.       Перед ней был Рафаил. Спокойный, как в те редкие минуты, когда он забывался в музыке.       — Убей его. Стань тем, чем ты была рождена. Как велел отец.       Она вскрикнула — и проснулась.       Покрывало сползло на пол. Ладонь сжата до боли. Рядом — ничего. Ни копья. Ни Рафаила. Ни голоса. Только дыхание. Слишком быстрое, чтобы поверить в реальность.       И где-то вдали, за окнами, в саду, скрипка. Рафаил.       «Хоть что-то стабильно», — прошептала она себе и закрыла глаза, уговаривая сердце снова слушаться.       Малек прервал её пересказ:       — Ты медлишь. Как бы мне ни хотелось слушать твою дрожащую исповедь до рассвета… — он слегка склонил голову, следя за тем, как напряглись её плечи, — но, боюсь, астрейцы уже ищут тебя.       Он подошёл ближе. Слишком близко. Раскрытая ладонь застыла перед её грудью.       — Выбирай. Или они найдут тебя со мной, или не найдут обоих. В любом случае времени мало.       Одри всмотрелась в его глаза. Пальцы дрогнули. И всё же она склонилась вперёд — не как побеждённая, а как та, кто сделал выбор.       Касание было мгновенным, будто случайным. Но слишком точным, чтобы быть просто порывом. Её губы встретили его будто в последний раз.       Он не сразу понял, что произошло. Мир не остановился — но сердце будто бы на мгновение запоздало с ударом. Она поцеловала его — не с огнём, не с вызовом, не с той безумной похотью, которую он щедро ей дарил все эти недели. Нет. Это был другой вкус. Вкус нежности, от которой у него не было защиты. Она и не требовала. Не манипулировала. Не искушала. Просто — выбрала быть счастливой его.       И в этом выборе Малек почувствовал не власть. А страх.       Не перед ней.       Перед собой.       Её поцелуй не разжёг его похоть — он подорвал крепость, которую он возводил из цинизма, контроля и расчёта. Он стоял на краю собственной души — и ему захотелось снова. Но не её тела.       А того чувства, что она вложила в это касание.       И он знал — это было неправильно. В его планы это не входило. Ему не положено мечтать о повторении. Но он мечтал.       Рождённый в хаосе совершенно не был готов так сдастся. Если бы она поцеловала его тогда — перед первым исчезновением, перед тем, как в него вонзили копьё, — он бы, возможно, и не заметил вкуса её губ. Он бы подумал о том, как использовать это, как обернуть в свою игру. Он бы усмехнулся, возможно, обнял бы её за талию, дразня, и ушёл бы, оставив всё в прошлом.       Но теперь было иначе.       Теперь, когда за плечами остались бессонные ночи, её слёзы, его имя в её мыслях, произнесённое, как заклинание, когда он был между жизнью и смертью — теперь это имело вес.       Он не знал, что с ним было бы, поцелуй он её тогда. Но знал, что сейчас ему захотелось повторить. Не ради контроля. Не ради власти. А потому что этот поцелуй изменил правила.       Он не ответил сразу. Не мог.       В его глазах что-то мелькнуло — отблеск. Не страсти. Не желания. А чего-то… невыносимо человеческого. И он тут же погасил это, будто сам в себе щёлкнул рубильник.       После такого приятного удивления отступил на шаг и, вытянувшись во весь рост, кивнул ей.       — Когда воскресну второй раз… — бросил он, ведя её за собой по коридору с пульсирующим светом и звуками приближающихся шагов, — дам знать, какой вкус твоей губной помады мне понравился больше.       Он прищурился через плечо:       — Только сначала придётся избавиться от нежелательных глаз.       Пока они бежали по чёрным коридорам служебного тоннеля, по щекам Одри будто стекали не капли пота, а отблески памяти.       — Я не хочу твоей смерти… — Голос девушки дрогнул, словно каждое слово вырывалось сквозь боль в горле. — Даже если ты этого сам хочешь. А что если…       Он медленно вытянул ту самую тонкую цепь, звенья которой блеснули в полутьме, как змеиная кожа. Пальцы сомкнулись на ней крепко.       — Ты уже знаешь, что делать, Одри, — тихо, почти ласково произнёс он. — Я тебе всё рассказал. До последней детали. Всё, кроме одного: сколько это будет стоить мне… если ты не сделаешь выбор.       Он вложив цепь ей в ладонь снова — не как оружие, а как ключ, доверие, обернутое в приказ.       — Так что, прошу тебя, — его голос стал ниже, почти шепот, — не лги себе. Не лги мне. Ты всё знаешь.       Лэнг бежала в страхе, и он чувствовал её дрожь.       — Дыши ровно, милая, мы ещё не закончили, — произнёс он, не оборачиваясь, но крепко сжимая её запястье, будто боялся, что она исчезнет. — Возвращайся в хронологию. Не теряй нить. Что было после?       Одри споткнулась, но он удержал её. Сердце стучало где-то в горле, как будто вот-вот прорвёт кожу.       — Ты хочешь, чтобы я вспоминала это сейчас? — прошептала она, задыхаясь. — Всё снова?       — Сейчас, Одри. Иначе ты ляжешь прямо здесь, и мне придется возвращать тебя на руках. Продолжай открывать свой ротик в нужном направлении, рассказывай дальше. Вспомни.       Она сглотнула. Её пальцы дрожали, но она кивнула, не отрываясь от его темпа и вспоминая недавнее.       Отель «Sacra Terra». 04:20 утра.       Лэйн вышла из кабины лифта с усталостью, которую не скроешь даже под полуспущенным капюшоном и двумя слоями кофеина. Временное пребывание на другом конце света не могло её радовать. В холле было тихо. Тот самый отель, что пришёл в письме — с короткой фразой:       «Ты нужна нам. Только ты можешь понять. Не опаздывай», — выглядел обычным. Слишком обычным. И от этого — тревожным.       На стойке её уже ждали.       — Добро пожаловать. Вас сопроводят, — произнесла женщина с белоснежным воротником.       Она не стала уточнять, кто и куда. Лэйн сжала ремешок сумки, в которой лежала её зачитанная до дыр тетрадь, и пошла следом по гулким коридорам, всё более странным и богато украшенным по мере приближения к нужной двери.       Когда она вошла в номер, первым делом её встретил запах сухих роз и древесного дыма. Комната была почти тёмной — только одна лампа на краю стола. За ним — Одри, волосы распущены, тень под глазами. Напротив — пустое кресло.       — …Одри?       — Привет, Лэйн. — Голос её был почти обычный, но взгляд… был другим. — Садись.       — Это… это же точно ты мне писала? Может, спросишь хотя бы, как дела?       Она не ответила. Только скользнула глазами за плечо.       Профессор вышел из тени, как проявляющееся пятно на плёнке. Он стоял за девушкой молча, скрытый тенью самой ночи.       — Моя дорогая Одри должна спешить с докладом в агентство, и после изнурительных приключений у нее совершенно нет сил… и доступа к библиотеке на вашей базе.       — Я не работаю там, временно учусь у родителей расшифровке. Вы уверены, что я должна… читать это? — Лэйн осторожно сняла рюкзак. — Я не касаюсь подобных книг. С тех пор как потеряла одну…       — Мы знаем, — мягко произнёс Малек, — но сейчас ты — единственная, кто может. А от перевода зависит то, что начнётся завтра. Или не начнётся.       Лэйн смотрела то на подругу, то на его лицо.       — А Одри? Почему ты не в агентстве?       — Я временно здесь, — перебила та. — Давай обойдёмся без вопросов, время идёт, Лэйн. Просто… глянь.       На стол перед ней легла тонкая, хрупкая рукопись с обожжёнными краями. И Лэйн принялась за дело.       Перо ложилось на жёлтоватую бумагу с осторожной точностью. Почерк Лэйн был всё ещё разборчив, хоть пальцы уже дрожали то ли от холода, то ли страха.       — Это… не совсем архаичная латынь, — пробормотала она, не поднимая глаз. — Тут… символы из Апокрифов и какой-то диалект римской школы. Кто писал это?       Малек стоял у окна, затянутого тяжёлой гардиной, только его силуэт был виден в бледном свете лампы.       — Те, кто пеклись о ваших душах.       Лэйн слегка нахмурилась, продолжая писать.       — Здесь говорится о семи сферах… «через плоть ключ явится». Это о человеке?       — Возможно, — спокойно ответила Лэнг.       Давление стоящей перед ней парочки, отказывающейся давать комментарии, выводило из себя.       — Вы оба ведёте себя так, будто это уже случилось. Будто я просто должна обозначить маршрут по карте к бездне. — Голос Лэйн всё больше терял контроль, хоть рука продолжала выводить строчки. — Вы даже не спорите.       Синнер подошёл ближе, встав за спиной у криптографа. Его голос — тёплый, как яд, капающий с пасти змеи:       — Потому что спор — удел тех, кто сомневается. А у нас… всё давно решено. Отрывки книги перед тобой, продолжай.       — У вас? — Она медленно подняла голову. — Одри?       Одри не сразу ответила. Губы чуть подрагивали.       — Я прошу тебя закончить без комментариев.       Пауза. Треснуло полено в камине. Лэйн снова посмотрела на текст, на пустые поля, куда нужно было вписать последнее.       — О «знаке на теле» и «жертвенном сосуде». Это ритуал?       — Продолжай, — хором ответили Малек и Одри.       Лэйн вскинула брови, но не сказала больше ни слова. Прослеживающаяся в каждой фразе грубость не могла не раздражать. Она лишь дописала последнюю строку, аккуратно сложила лист и, пока никто из них не видел, увлеченно читая что-то с телефона, достала свой и сфотографировала.       На её лице уже отражалось предчувствие предательства — со стороны кого-то из них. Она не знала, кого именно. Поведение старой подруги было нереальным, с ней явно что-то было не так. Что именно не так, тоже не осознавала.       Но знала, что пора делать ноги. Предчувствие никогда ее не подводило.       Тишина отеля, обволакивающая и плотная, давила на виски, как при приближении грозы. Девушка ускоряла темп, но старалась не бежать — кроссы едва касались ковра. Пальцы сжимали телефон в кармане, где пульс отдавался вибрацией по стеклу. Фотография листа с переводом была сохранена. Оставалось передать.       Лифт был близко. Она нажала кнопку вызова. Цифры медленно ползли вниз, и с каждым мгновением казалось, что они двигаются всё медленнее — как бы нарочно. Золотая панель мигнула, и раздался лёгкий сигнал: двери скользнули в стороны.        Никого.       Облегчение заполнило сердце. Она зашла и нажала на кнопку «1». Двери начали закрываться… и вдруг остановились на полпути.       Вставшая между створками рука — сильная, мужская — распахнула их с хищной уверенностью.       — Как быстро мы закончили. Уверена, что не хочешь остаться с подругой ещё немного побеседовать? — Голос принадлежал Синнеру.       Он вошёл в лифт, и двери сомкнулись за его спиной с сухим лязгом. Лэйн отшатнулась к противоположной стенке.       — Видел, да?       — Конечно. — Он пожал плечами, подходя ближе, как будто просто хотел поговорить. — Далеко собралась?       — Что ты собираешься… — вздрогнула она.       Он приблизился вплотную, не поднимая рук, но перекрывая пространство. Его взгляд был не злым, нет. Он был… разочарованным. Усталым. Почти нежным. И смотрел он как на ребенка, который намеревался убежать от злого дяденьки с конфеткой.       — Я собираюсь сделать так, чтобы ты не успела… — чуть склонился он, — …навредить нам. Навредить мне.       И тогда Лэйн впервые по-настоящему испугалась. Малек медленно поднял руку и коснулся её щеки, словно хотел стереть с неё испуг. Но вдруг резко зажал рот рукой, второй перехватив её запястье, не давая выронить телефон.       — Тише, — шепнул он ей в ухо, когда лифт продолжил спуск. — Не кричи. Это некрасиво. Леди так не подобает.       В лифте становилось душно. Металл дрожал под звуком троса, а рядом с Лэйн билось дыхание мужчины — ровное, спокойное, как у сумасшедшего, которого только забавляло происходящее.       Девушка билась в хватке мужчины, черные глаза метались в ужасе, расширенные, тонкие запястья извивались, пальцы царапали его предплечья, но хватка не слабела. Мужская ладонь, грубая, пропахшая табаком и чем-то металлическим, плотно зажимала её рот, заглушая крик до сдавленного хрипа. Её ноги молотили по полу, обувь скользила по гладкой поверхности, издавая глухие удары. Она дёрнулась, выгнувшись дугой, но его рука сдавила талию. Вены на её шее вздулись, лицо побагровело, глаза начали мутнеть. Её движения слабели, пальцы, ещё секунду назад цеплявшиеся за его рукав, разжались, и тело обмякло, как сломанная кукла.       На первом этаже дверь открылась. Телефон в её руке погас.

***

      Синнер остановил её пересказ вновь:       — Я вернусь в тот же храм. Когда разберусь с шестьюдесятью шестью ключами.       — А мне что делать? — Её голос дрогнул: совсем не так она рассчитывала сбежать. Прозвучал не вопрос, а оголённая надежда. — Куда мне теперь?       Он сделал шаг ближе, обрисовав собой полукруг перед ней.       — Астрея примет тебя обратно. Там всегда рады спасённым. Даже если не знают, кого именно они спасли.       Пауза. Его взгляд мягко скользнул по её губам.       — А обо мне… не беспокойся.       И как будто по собственному ритуалу он поймал её запястье и осторожно впился зубами в нежную кожу. Не больно — но ощутимо.       Её дыхание сбилось.       — Это чтобы ты запомнила, — прошептал он, — что я не мираж или очередная твоя фантазия.       Он снова взглянул на её запястье — на тонкую кожу, где уже вырисовывалась ало-винная отметина от его укуса. Его губы дрогнули в лёгкой ухмылке, голос стал ниже и почти ленив:       — Выполни мою последнюю просьбу… — пальцы едва касаются её руки, — …при встрече с Давидом помаши именно этой ручкой.       Он отпустил её и сделал шаг назад. Пространство разверзлось, как прорванная ткань реальности. Мир вспыхнул, исчез — и Одри с глухим вдохом провалилась в белую пустоту, падая… падая…       …на матрас гостиничной кровати.       Дыхание ещё дрожало в груди, кожа на запястье пульсировала тёплым уколом.       «Это в нём проснулась ревность в разгар конца света?»       Комната была пуста. Только тонкая дорожка света от улицы чертила бледный след на ковре. Всё выглядело… обычно. Слишком.       Но Малек оставил её не с пустыми руками. Она поднялась, медленно. Встав на ноги, осмотрелась — всё ещё ощущая шлейф его взгляда на спине. У неё был шанс. Один.       На столе — записки. Отрывки перевода Книги Апокалипсиса. Плотный почерк, изломанные строки на латыни алыми чернилами. Она не знала, успеет ли он вернуться. Но знала, что должна это сделать.       Босые шаги по полу казались слишком громкими. Она обернулась один раз — пусто.       Кабинет был в тени. Там пахло кожей, ладаном и старыми чернилами. Она находит копии, осторожно, почти с благоговением, зажав бумаги в пальцах, прижимает их к груди.       И покидает отель. Направляясь в сторону Астреи.

***

      Свет в особняке казался особенно холодным после резкого исчезновения — белёсым, бьющим в глаза, чужим. Лэнг стояла на пороге, в пальцах всё ещё сжимая бумаги, как будто страх рассыпать их мог устроить не меньшую катастрофу.       Первым её встретил Микаэль. Его лицо, обычно каменно-сдержанное, дрогнуло — в взгляде скользнула настоящая, пусть и мгновенная, радость. Но его на шаг опередил Давид.       Он был другим.       Без ироничной улыбки, без вечного притворного равнодушия. Он просто шагнул к ней — и обнял. Крепко. По-настоящему. Он не спросил ничего — только выдохнул в её волосы:       — Я… Я правда думал, что тебя больше нет.       Их объятие длилось всего секунды, но в них — целая пропасть потерянных дней и ночей.       — Сейчас не время обсуждать, как я сбежала, — тихо сказала она, отступая на шаг и протягивая бумаги. — Главное — это то, что у меня в руках.       Микаэль кивнул. Серьёзно. Одобрительно. Взял переводы с такой аккуратностью, словно это было нечто действительно священное.       — Переводы?       — Половина книги. Этого хватит, чтобы начать действовать.       — Хорошо.       Он одобрительно кивнул. Никаких эмоций — всё по делу. Но в этот момент единственный, кто был заинтересован героиней, винил себя в её пропаже, боясь думать о том, что не остановился вовремя, и давил на нее своими чувствами, поймал взглядом её запястье. В тот момент, когда пальцы Одри коснулись его руки, когда она начала говорить о том, как устала — Давид заметил. След. На запястье. Выражение его лица изменилось мгновенно. Мир рухнул прямо в его глазах.       Ни слова.       Лэнг опустила взгляд и с запозданием закатала рукав, будто это могло что-то изменить, совершенно забыв об этом приветственном послании возлюбленного, ведь всю поездку на такси она только и думала, как встретит астрейцев. Демон уже всё понял. Он отстранился на полшага, затем развернулся и пошёл по лестнице вверх, не сказав ни слова. Ни обвинения. Ни упрёка. Даже не взглянул.       Микаэль, погружённый в документы, уже уходил в свой кабинет.       И только спустя несколько минут, когда она стояла у окна, до неё донёсся звук — звон стекла. Один. Второй. Потом ещё. Вспышка — короткая, злой молнии подобная — за дверью. Давид.       Он был зол. На неё. На себя. На то, что не увидел раньше. Или не хотел видеть. И эта злость была хуже молчания.       Она выдохнула. Медленно. Сдержанно. Ни жалости, ни слёз. Просто констатация: он увидел.       Дверь в холл открылась почти неслышно. Рафаил вошёл как обычно, будто опасался нарушить хрупкую тишину. На нём была зелёная, слишком тонкая для этой погоды рубашка. Шёлк мягко струился по его плечам, а на шее — узкий шарф цвета ночного неба.       Он остановился напротив Одри и просто посмотрел на неё. Без допроса. Без обвинений.       — Рад, что ты цела, — тихо произнёс он, положив ладонь ей на плечо.       Это было всё. И этого оказалось достаточно. Одри сделала шаг навстречу, будто впервые за все эти дни ей позволили быть просто живой. Его руки чуть неуверенно сомкнулись на её плечах, словно он не был до конца уверен, может ли позволить себе это прикосновение. Но она не отстранилась. Впервые за долгое время позволила себе уткнуться в чужую грудь, на секунду — одну короткую — быть слабой. Она вжалась крепче в его объятия — не из страха, не от слабости, просто потому, что Рафаил был тем, кто никогда не требовал объяснений и как настоящий святой был готов искупить её грехи.       Пальцы коснулись шарфа у его горла. Мягкий, знакомый материал. Она приподняла взгляд, на мгновение задержав его на ткани.       — Это… из моего шкафа, — выдохнула она.       Рафаил ничего не ответил. Только слабо улыбнулся, так, что уголки его глаз чуть дрогнули. И даже если не знал деталей — догадывался. Шарф был не напоминанием, а жестом. Не упрёком, а попыткой напомнить — её ждут. Пусть и с потерями.       — Фелония… — Голос сорвался на полуслове. — Она вернулась?       Ангел не сразу ответил. Пальцы на её плечах чуть сжались. Он будто выбирал, насколько честным может позволить себе быть.       — Её ведь отправили на задание. После того, как тебя забрал он. Микаэль только и занимался конфликтом с начальством, Кассиэль временно обходил территорию старой церкви, собирая информацию, Давид сдался, а Фелония… Сейчас мы можем только надеяться.       Девушка отвела взгляд. Слова ударили не в сердце — в живот. Туда, где всё внутри скручивается в тугой узел.       Конечно. Фелония. Кто ещё? Кто ещё был бы достаточно быстрым, холодным и надёжным, чтобы отправиться по следу двух предателей? Кто ещё имел бы личную мотивацию? Она помнила, как Фелония бросилась за ними в тот вечер, и её гнала не только долгая верность Астрее, да вовсе не верность, а личное.       Если Синнер отпустил Одри, значит, он сейчас с Фелонией. Сейчас. В этот самый момент. Или она уже не сопротивляется, или вот-вот перестанет.       — Она не вернётся, — прошептала Одри как приговор. — Если и вернётся, то не на своих ногах.       Рафаил не стал спорить. Она не отводила взгляда, только пальцы сильнее сжались в кулак на тонкой ткани зелёной рубашки у него на груди.       Фелония знала, куда шла. И Одри знала тоже.       Их прерывает шум неподалеку. Дверь в кабинет, захлопнувшаяся с такой силой, что книги на верхней полке подались вперёд.       — Ты не можешь этого не видеть, Микаэль! — Голос Кассиэля резонировал с болью, злостью и тем раздражающим чувством бессилия, которое так неумело пряталось за обтекаемыми фразами. — Она ушла с ним добровольно. А теперь возвращается, будто ничего не произошло? Мы должны поверить в это? В её спектакль?       Микаэль не поднял взгляда. Его пальцы продолжали водить по ребристому корешку древнего тома, словно в этой ритмике был его ответ. Но голос его прозвучал точно выверенным:       — У нас есть перевод. Бумаги. Это всё, что у нас осталось, Кассиэль. Пока она единственная, кто их принес.       — Это не ответ. — Кассиэль шагнул ближе. — Это значит: «У нас ничего нет, кроме слов девушки, вернувшейся из рук предателя». Ты готов поставить на это остатки веры Астреи?       Молчание. Потом короткий выдох. Не сдача — пауза перед следующим действием.       — Хорошо, сейчас убедимся.

***

      Гостиная встретила их тяжёлым молчанием. Четверо. Все как на подбор — разные, но единые в одном — ожидании. Давид не смотрел ей в глаза. Рафаил держал руки за спиной. Одри нервно щёлкала костяшками пальцев. Кассиэль молчал.       — Сядь, Одри. — Микаэль говорил мягко, но нельзя было не понять — сейчас это приказ.       Она подчинилась. Слишком быстро. И это достаточно выдало её волнение.       Микаэль опустился напротив, склонившись к её лицу чуть ближе, чем позволяли рамки этики. Её зрачки расширились. Он это отметил — не как мужчина. Как судья.       — Посмотри на меня, — спокойно произнёс он.       Губы Одри дрогнули, но она подчинилась. Он погружался медленно, как в зыбучий песок — не в глаза, а вглубь её памяти. Он искал… но не находил.       Всё обрывалось на том самом моменте — храм, вспышка, обрыв. А дальше — пустота. Подозрительная вырезанная глава из памяти. Без следа, без тени. Идеально, неестественно гладко.       Он отстранился, но не сразу. Хотел повторить, но Рафаил попросил остановиться и не вредить девушке.       — Пусто, — прошептал почти себе. — Кто-то… тщательно это вычистил.       Кас приподнялся со спинки дивана:       — Ты уверен?       — Как в том, что я сейчас дышу. В её памяти нет ни одной эмоции после похищения. Ни одной мысли. Ни одного образа.       Давид сжал кулаки. Его дыхание участилось. Одри не двинулась. Не дрогнула. Хотя внутри всё било в затылок предательским ощущением, будто сердце вот-вот соскользнёт в пятки.       Кассиэль шагнул вперёд.       — Тогда кто стёр? Он? Мы не можем ей доверять, — с нажимом сказал Кассиэль, не столько обращаясь к Микаэлю, сколько бросая вызов самой Одри.       Девушка не сразу ответила. Она выпрямила спину и медленно, почти изящно скользнула взглядом по лицам присутствующих. Волнение, да. Но будто нарочно разложенное по нотам, театрально дозированное. Так, чтобы каждый прочёл его так, как она сама задумала.       — Он… — голос её был чуть охрипшим, — он издевался надо мной.       Раф первый отозвался на её слова.       — Надругался. Несколько раз. Я не помню всего. Иногда я просыпалась… с кровью на губах, с вырванными клочками одежды, не понимая, сколько прошло времени. Он стирал мне память, а потом снова возвращал её — только чтобы убедиться, насколько глубже может зайти. Из-за того, что вы разрушили его планы, он вернулся к временным опытам над заложниками.       Рафаил отвёл глаза. Давид побелел. Кассиэль молчал. Не потому, что поверил — потому что не знал, что сказать.       — Спасла меня Фелония. — Она продолжала, не давая им переварить сказанное. — Она… взяла его на себя. Я сбежала. То есть как только у меня оказался перевод.       Эта ложь звучала ровно. Правдоподобно. Опасно убедительно.       Она знала, как преподнести её — не хуже, чем знала, как вести себя в аудиториях колледжа, когда профессор Синнер ставил её перед доской.       — Одри, как мы отличим лживого пациента от искренне заблуждающегося?       Она решила промолчать.       — Никак. Потому что хороший психиатр учится сам быть лжецом. Самым обаятельным. Самым убедительным. Иначе он будет проигрывать им до конца жизни.       Она помнила, как он, чуть щурясь, шагал вдоль аудитории, пока она сидела, затаив дыхание.       — Есть три способа заставить мир поверить в ложь, — произнёс профессор, закрывая дверь за последним опоздавшим студентом. — Первый: вы должны поверить в неё сами. Второй: вы должны научиться плакать без чувств. Третий… — он провёл ладонью по столу, как бы стряхивая невидимую пыль, — …вы должны уметь страдать напоказ. В нужной дозировке, в нужной последовательности.       Он подошёл к трибуне, но не стал за неё прятаться. Присел на краешке.       — Сегодня будет эксперимент. Добровольцы?       Пальцы Одри дрогнули. Она не подняла руку, но он всё равно выбрал её.       — Мисс Лэнг. Пройдите вперёд.       Все взгляды — на неё.       — А теперь второй доброволец. — Малек медленно обвёл аудиторию взглядом. — Кто-нибудь, кто видел смерть. Ну же! Смелее.       Руку поднял студент с последнего ряда. Высокий, хмурый. Его звали Натаниэль. Профессор кивнул.       — Прекрасно. Сейчас вы, Натаниэль, сыграете врача. Психиатра. А вы, Одри, — мать, которая потеряла ребёнка.       Натан занял стул перед ней. Малек медленно обошёл их, как режиссёр на репетиции.       — У вас есть задача, доктор. Определить: говорит ли она правду. Или просто хочет выгородить себя. Одри… вы — женщина, потерявшая сына в пожаре. И вы — поджигатель. Но вы должны убедить его, что всё было иначе. Что вы… жертва.       Он дал им несколько секунд. Затем щёлкнул пальцами.       — Начали.       Пауза. Тишина. Затем Одри заговорила:       — Я не знаю, почему вы считаете, что я могла такое сделать. Это был просто… старый обогреватель. Старый… — она осеклась, — …чёртов обогреватель. Я спала в соседней комнате. Я не успела. Я… — Голос сорвался.       Малек наблюдал. Он заострял внимание не на словах — на мышцах лица, на сосудах под кожей, на языке тела, дыхании.       — Хорошо. Но вы плачете слишком рано, — негромко добавил он. — Плачь — это не защита. Это слабость. А слабость — это улика.       Он подошёл и склонился к уху Одри, незаметно для других.       — Представьте, что я — тот, кто вёл вас за руку по лестнице, когда всё горело. Представьте этот страх. Представьте, как ваш сын кричал. Услышьте это. И теперь попробуйте… не дрожать.       Одри замерла. И затем заговорила снова — медленно, спокойно, как будто действительно стояла тогда среди пепла.       — Я слышала, как он звал меня. Сквозь огонь. Я бежала, я клянусь. Я обожгла ладони, цепляясь за перила. Я чувствовала, как кожа сходит пластами. Но он… он не кричал в конце. Он просто… замолчал.       Голос был тихим. Плавным. Ни одного всхлипа. Натаниэль отвёл взгляд.       Малек выпрямился.       — Что вы скажете, доктор? — холодно поинтересовался он.       — Она… она говорит правду.       — Нет. — Малек улыбнулся. — Она говорит то, во что вы хотите поверить.       Он повернулся к аудитории:       — Вот правило хорошего лжеца номер один, как банально ни звучало бы: не рассказывайте правду, оправдывая себя. Делайте так, чтобы собеседник сам её придумал. Его фантазия будет крепче ваших слов.       Он обернулся к Одри:       — Правило второе. У вас должно быть тело, знающее, как выглядят настоящие слёзы. Даже если глаза останутся сухими, слёзы выдавить не получается, найдите способ сыграть как профессиональный актер перед вручением Грэмми.       И, наконец, последнее:       — Никогда не говорите: «Я невиновен». Скажите: «Я пыталась». Делала всё, что было в силах, и прочее.       Он медленно хлопнул в ладони.       — Лекция окончена.       Он не обращался к ней свысока, когда Одри осталась после всех, убирая на кафедре стопки раздаток. Он стоял рядом, не касаясь, и заводил разговор так, будто неуклонно открывал книгу — законы, которые они изучали вместе.       — Помнишь, как мы говорили о гипнозе, — начал он, мягко дергая одну из распечаток. — Был такой случай — «Копенгагенские убийства гипнозом», 1951 год. Один человек навёл другого на убийство… используя гипнотические внушения. Суд признал: не убийца — исполнитель, а тень, навязанная извне. Что это значит для нас, ассистентка?       Она сглотнула, не отводя взгляда от его лица.       — Влиять на человека так, как будто он сам хотел этого.       Он кивнул.       — Именно. Вот почему каждый хороший лжец должен уметь внушать. Не через магию. Через интонацию. Через паузу. Через память, очищенную от лишнего.       — «Если заставить человека сформулировать ложь сам — она будет звучать правдоподобнее», — согласилась она.       Теперь, стоя здесь, Одри выдавала блестящую устную работу. Она не просто рассказывала — она воссоздавала. Интонации, движения плеч, едва заметную дрожь в голосе. Всё было под контролем. Всё — кроме того, что внутри разрывалось от тяжести неправды, которую она натягивала на себя, как змеиную кожу.       Одри дрогнула.       — Я не прошу вас верить. Я только делаю то, что должна была сделать. Всё, что было в моих силах.       В её глазах мелькнуло что-то неуловимое. Тень вины или её мастерская репетиция — никто так и не понял.       И только один человек — Микаэль — не сводил с неё взгляда всё это время, словно пытался понять: где именно актриса стала реальной. А где реальная девушка исчезла совсем.       Сомнус вошёл резко, прошёл мимо стола, не поздоровавшись, и остановился в полуметре от Одри.       — Уймитесь уже. Похоже, вы тут разучились работать. Только перекладываете бумаги и рассуждаете о несуществующих гипнозах.       Он обвёл их взглядом — брошенные порядочные стопки, напряжённую атмосферу.       — Сбежала. Вернулась. Что-то не так. Куда побежала? А Малек — отпустил тебя? Это значит, он сначала завершит с Фелонией, а потом… что, побежишь к нему снова?       В его словах не было подколов. Только стальной скепсис.       — В любом случае, — продолжил он, — Малек всё ещё играет с тобой. Игра врывать или отвергать — это его, а не наша забота. Но нам надо понять: зачем он тебя ещё держит. И если ты нужна ему… нам нужно использовать это.       Он сделал паузу.       — Микаэль, — обратился он к своему подчинённому. — Предложи: заманим его. Одри — приманка. Он её отпустил — значит, в нас он не видит врага. А ты могла бы втереться снова, убедить… что всё хорошо.       Он снова посмотрел на Лэнг.       — Как мы уже все поняли, Малек обожает болтать. Дай ему то, чего он так жаждет. Ты впишешься в план? — холодно спросил он. — Покажи, кто тут сторона силы. Я не хочу больше слышать одно оправдание после другого.       Одри почувствовала дуновение ветра, как будто кто-то раскачал картину, висевшую в зале. Из неё вытекли все оправдания, все страхи. Только чувство неизбежности осталось. Она подняла взгляд и встретила глаза Сомнуса — резкие, безжалостные, такие, что незамеченной пройти не выйдет.       «О, от меня он жаждет далеко не только диалога».       — Я… Я сделаю это.       Сомнус коротко кивнул.       — Отлично.       Этими словами завершилось всё. Все молча разбрелись по комнатам по хлопку.       Шторы поддались с характерным, ленивым шелестом. Одри дёрнула за край, окончательно отрезая комнату от вечернего света. Полумрак сгустился.       Раздевалась она медленно, блузка соскользнула по плечам, юбка упала к ногам, обнажая изгибы коленей и бёдер.       Платье — чёрное, облегающее, с вырезами на боках, скреплёнными змейкой — лежало на кровати, как сексуальное оружие для поражения бывшего профессора в храме. Она подняла его, легко провела пальцами по ткани. Лезвие — не острее, чем этот наряд, подаренный, когда-то им самим. Натягивая его через голову, провела ладонями по бокам.       — Как я устала…       Она бросила взгляд в зеркало — и едва не вскрикнула. В отражении позади стоял он. Малек.       Скрестив руки, с бесстыдной ухмылкой, будто стоял здесь всегда, наблюдая, как она медленно превращается в ту, что готова на всё.       Одри отшатнулась, спиной впечатываясь в его грудь.       — Полагаю, не так ты себе представляла переодевание в одиночестве, — лениво прозвучало точно у уха горячим и хищным шёпотом. — Но мне нравятся твои ритуалы, особенно когда они сопровождаются этим платьем.       — Что ты… как ты вообще оказался здесь? — Её голос дрогнул, в нём слышалась не столько испуганность, сколько почти детская досада: её снова застали врасплох, и снова он.       — Одри, мы оба знаем, что ты давно не в тех условиях, чтобы задавать вопросы о пространстве и вторжении. Не я ли — твой единственный гость, что приходит без стука, но всегда вовремя?       — Им всё равно придётся встретиться с тобой, — выдохнула она, медленно отстраняясь, но не отрываясь от его взгляда в зеркале. — Они хотят, чтобы я привела тебя в храм. Используют меня как наживку. Ты это понимаешь.       Он хмыкнул. Беспечно, почти нежно, а затем прошёлся пальцами по боку её платья.       — Конечно понимаю, но, знаешь, с таким вырезом на платье и этим взглядом жертвы ты и правда чертовски убедительна как приманка. Только вот… кто сказал, что я не хочу быть пойманным?       Он склонился к её уху, дыхание обожгло кожу:       — Всё идёт лучше, чем я ожидал.       Наклонился, его губы коснулись её шеи. С лёгким укусом, от которого по её спине пробежала дрожь. Его правая рука скользнула ниже, к её животу, задержалась там, чуть прижимая, и Одри, встретив его взгляд в отражении зеркала, не знала, стоит ли продолжать это в доме, наполненным врагами. Его глаза, тёмные и глубокие, смотрели на неё с той самой смесью контроля и желания, от которой у неё всегда замирало сердце. И как она могла отказать ему.       «Чертовски хорош».       — Знаешь, — прошептала она, — видеть тебя связанным во сне мне нравилось больше.       Он замер и, не долго думая, всё же отстранился. Шагнул назад, разведя руки в стороны, как будто сдаваясь, но его улыбка была далека от покорности — в ней был вызов.       — В таком случае делай со мной, что хочешь.       Одри повернулась к нему, её губы изогнулись в улыбке, но когда она встретила его взгляд, поняла — он серьёзен. Его глаза горели, но в них была не только страсть, но и что-то ещё — готовность отдать ей контроль, хотя бы на этот момент. Она шагнула ближе, её пальцы коснулись его груди, и она сказала, повторяя его же слова с их прошлой встречи когда-то:       — Боюсь, для более близкого знакомства мы не заперли дверь.       Малек издал тихий смешок, его глаза вспыхнули одобрением.       — Исправь это, — ответил он.       Девушка, не отводя от него взгляда, подошла к двери и повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал как сигнал, точка невозврата. Она вернулась, вытянув с комода тонкий красный шарфик, шёлковая текстура скользнула меж пальцев. Мужчина смотрел на неё, не двигаясь, пока она не остановилась перед ним и не начала расстёгивать его рубашку. Пуговица за пуговицей, обнажая его грудь, где кожа была тёплой, слегка блестящей от тонкой линии, падающей через щель между штор. Она отбросила рубашку на пол и сосредоточено обвила шарф вокруг его запястий, связывая их у груди. Узел был не тугим, но достаточно крепким, чтобы он почувствовал скованность.       — На кровать, — приказала она с твёрдой ноткой, и Малек, с той же хищной улыбкой, подчинился, садясь на край кровати. Одри шагнула ближе, её движения были уверенными, почти кошачьими. Она взяла его связанные руки и потянула их вверх, закрепляя шарф за верхнюю перекладину белого балдахина. Красный шёлк натянулся, его руки были зафиксированы над головой, открывая его тело — напряжённые мышцы пресса, лёгкий изгиб плеч, уязвимость, которую он редко позволял себе.       Девушка отступила, её глаза скользили по нему, наслаждаясь видом. Накатившую волну удовольствия не выдала. Медленно вытянула ногу, вырез платья обнажил её бедро, и провела пальцами по его брюкам, от колена вверх, дразняще медленно. Малек выдохнул, его тело напряглось, и она увидела, как его реакция становится очевидной — брюки натянулись, выдавая его желание.       — Это невыносимо, — сказал он, почти срываясь. Зрачки расширились, следя за каждым её движением.       Одри улыбнулась, её взгляд был издевательски игривым. Она провела ногой ещё раз, обводя контур его ширинки, и его низкий стон был ей наградой. Затем опустилась на колени перед ним, её руки легли на его бёдра, а губы нашли его пресс, безупречный в её глазах, тёплый и твёрдый с соблазнительным, чуть выступающим животиком под её языком. Она скользила выше, медленно, пробуя его кожу, пока не добралась до его груди, шеи, и, наконец, до губ. Вроде бы достаточно обычный поцелуй в понимании для всех, но для них, казалось, был яростным, почти отчаянным, языки сплелись, а её пальцы вцепились в его волосы, заставляя его запрокинуть голову. Малек ответил, несмотря на связанные руки, его тело выгнулось к ней, и шёлковый шарф натянулся, скрипнув о дерево балдахина.       Она отстранилась, её дыхание было тяжёлым, а губы всё ещё горели от их поцелуя.       Поднялась с колен, но не успела сделать шаг, как Малек резко наклонился вперёд, его колени сомкнулись, зажимая её ногу между своими. Она ахнула, схватилась за его плечи, чтобы не упасть. Он наклонился ниже, его губы нашли край её чёрных кружевных трусиков. С лёгкой, но хищной улыбкой он зацепил кружево зубами, медленно стягивая его вниз по её бедру, дыхание обожгло её кожу. Ткань скользила, обнажая её, и Одри почувствовала, как её сердце колотится, а жар внизу живота становится нестерпимым теперь для неё.       — Достаточно тянуть, — прошептал он. Но Одри не собиралась отдавать ему контроль так легко. Она наклонилась, её пальцы расстегнули его ширинку с дразнящей медлительностью, и, не давая ему опомниться, она села на его колени, её бёдра прижались к его, чувствуя его возбуждение через тонкую ткань боксеров.       Она натянула сильнее красную ткань, чуть ослабив его руки, и обвила его вокруг его лица, завязывая узел так, чтобы ткань закрыла его рот. Узел был тугим, но не жестоким, и Малек, прищурив глаза, смотрел на неё с смесью удивления и восхищения. Она наклонилась, её губы коснулись его через шёлк, поцелуй был мягким, но дразнящим, и она почувствовала, как его дыхание стало тяжелее, пропитывая ткань теплом.       — Знаешь, — прошептала она с ироничной ноткой, — я всегда мечтала тебя заткнуть, когда была твоей студенткой. Все эти лекции… а теперь посмотри на себя, профессор.       Его глаза вспыхнули, и она услышала приглушённый смешок через шарф, но в его взгляде было что-то ещё — предупреждение.       — Так прекрасно видеть тебя связанным. Ммм, так тебе идёт тишина, — шепчет она, медленно скользя пальцем по его подбородку. — Все те слова, которыми ты так гордился… теперь бесполезны, да? — Она прижимается ближе, её дыхание касается его щеки. — Я могу сказать всё, что хочу, и ты не перебьёшь. Как мило.       «Боже… какой он красивый, беспомощный. Так молчит, как будто впервые в жизни слушает по-настоящему. Ни капли своего пафоса, ни одной поучительной фразы. Только тяжёлое дыхание и эти глаза — чертовски злые и возбуждённые. Знает, что я наслаждаюсь этим.       Ни разу не задумывалась, как влекло к тебе, но всегда нравилось мне представлять — тогда я лишь сжимала колени на твоих лекциях, представляя, как ты прижимаешь меня к доске. А теперь? Теперь ты не диктуешь мысли — ты молишься, чтобы я сделала хоть что-то. И я сделаю. Всё, что хочу.       Эти руки, которые держали книги, сейчас бесполезны. Связанный, готовый на всё. Ах, профессор… я бы могла просто сесть на тебя, медленно, сантиметр за сантиметром, и наблюдать, как ты извиваешься. Сколько в тебе гордости? Хватит ли её, когда я начну?       Ты бы застонал. Ты бы захлебнулся этим стоном под лентой. И я бы слушала… внимательно, чувствуя, как ты дрожишь. Ты же не привык быть объектом, да? Не привык к тому, что кто-то другой задаёт ритм.       Хочу наслаждаться твоим бессилием. Расстоптать твою гордость, которую я сниму с тебя, как рубашку. Медленно, с наслаждением. Сначала — мысленно. Потом — физически».       Она наклонилась к нему, едва касаясь своими губами его скулы, и прошептала с ядовитой нежностью:       — Интересно, Рут тоже так тебя связывала? — Она чуть усмехается. — Хотя нет… прости. Её воображения едва хватает на миссионерскую позу и неловкое «трахните меня, профессор Синнер».       Пальцы скользнули вниз по его груди, медленно, уверенно. Обвела также его ключицу, как бы лениво, словно изучала нового любовника — но в её голосе уже звучала другая нота:       — А знаешь… Давид был куда разговорчивее в постели. Такой вежливый, внимательный. И, что особенно мило, никогда не пытался меня переучивать.       Её ногти чуть царапают его кожу, и она смеётся — тихо, почти ласково:       — Он, кстати, просил, чтобы я позвонила, если буду одинока. Представляешь? Такой милый жест… Наверное, он бы хотя бы не был в шоке, увидев меня сверху.       Пауза. Она смотрит на Малека, наслаждаясь вспышкой напряжения в его взгляде.       — Не переживай, между нами ничего не было. Пока. — Её голос стал шёлковым, капельку ядовитым. — Но после сегодняшнего… может, стоит попробовать? Чисто для сравнения, профессор.       Терпение Синнера иссякло. Он не был тем, кто долго остаётся в роли подчинённого. С внезапной силой он напряг руки, и шёлковый шарф, стягивающий его запястья, затрещал, разрываясь под его усилием. Лэнг ахнула, её глаза расширились, но прежде чем она успела среагировать, он рывком поднялся, его руки схватили её за талию, и он толкнул её назад, на кровать. Простыни смялись под её спиной, а Малек навис над ней, его глаза горели смесью желания и триумфа.       — Ты говоришь о нём, чтобы задеть меня. Но, милая, ты даже не произнесла его имя так, как стонешь моё. Моя очередь. — Руки нашли подол её платья, и он стянул его, обнажая её полностью.       Тело выгнулось навстречу ему, но он не дал ей времени на раздумья. Его губы нашли её шею, поцелуи были жадными, почти грубыми, а руки скользили по её бокам, сжимая её бёдра, притягивая её ближе.       — Ты можешь играть, можешь язвить, можешь выдумывать всё, что хочешь… Но твоё тело лжёт хуже, чем ты, милая.       Пальцы нашли её запястья, прижимая их к кровати, и он наклонился, его губы поймали её в поцелуе, глубоком и яростном, с привкусом шёлка и их общего жара. Одри ответила, её ноги обвили его талию, и их тела слились в ритме, который был одновременно борьбой и проигрышем, пока спальня не наполнилась их стонами, заглушая вой ветра за окном.       — Тише.       Каждый толчок сопровождался стоном, что становился громче, заглушаясь разве что выдохами в ключицы партнёра.       Она придвинулась ближе, её тело прижалось к его, и она положила голову на его грудь, слушая ритм его сердца, как будто он мог дать ей ответы, которые она всегда искала.       Они почти не говорили — ни к чему были слова, когда дыхание сливалось в одном ритме. Его пальцы скользнули по её запястью, нащупали пульс, и он коснулся губами этой точки. Медленно, вдумчиво. Она потянулась к нему ближе, вся — податливая, теплая, готовая раствориться в этой ночи.       И вдруг — стук в дверь.       Она замерла, приподнялась, обернулась в сторону звука. В глазах — раздражение, в теле — дрожь от оборванного желания.       — Кто…?       Но, обернувшись обратно, она застыла. Простыни были ровными. Подушка — нетронутой. Там, где только что лежал он, не осталось ни складки, ни тепла. Ни запаха. Ни малейшего следа.       Её рука осталась в воздухе, как будто всё это она держала только в голове.       И лишь на запястье — ощущение: сухой, призрачный поцелуй, как метка того, что всё это… всё-таки было. Или почти было.       Она открыла дверь, всё ещё сжимающая ладонью запястье, будто боялась, что поцелуй исчезнет, как исчез он сам.       На пороге стоял Рафаил. Его взгляд был, как всегда, светел — но в этот раз в нём читалась тревога, которую он не пытался скрыть.       — Я… принёс это, — произнёс он тихо, протягивая ей небольшой бархатный футляр.       Внутри лежал кулон, который он уже когда-то ей давал.       Она кивнула, почти не дыша, и взяла украшение с осторожностью, как будто оно могло обжечь. Свет лампы отразился на ткани её ночнушки, делая её похожей на призрак в лунном сиянии — тонкой, ускользающей, прозрачной.       Рафаил посмотрел на неё сдержанно, почти с печалью. Он что-то хотел сказать, но замолчал. И в этот момент щёлкнула другая дверь. Едва слышно, но она сразу узнала звук. Давид.       Она подняла глаза. Рафаил уже отходил, словно не хотел мешать.       — Спасибо, — прошептала она.       Он кивнул. Ушёл. А она осталась в дверном проёме одна — на несколько мгновений. Потом, не закрывая до конца, прижалась лбом к дереву… и вдруг решилась.       Щёлкнул замок. Она ступила в коридор. Тихо, босиком, с кулоном в ладони. Шла туда, где только что захлопнулась дверь Давида.       Не потому что любила. А потому что не хотела его видеть таким.       Вошла в его комнату тихо. Дверь за спиной захлопнулась, и на секунду ей показалось, что звук отозвался эхом в груди.       Он сидел у окна, полусилуэт в свете луны, с бокалом в руке. Свет скользил по его щеке, по замеревшему взгляду. Он не удивился, когда она вошла.       — Я не хочу больше видеть тебя таким.       Он медленно повернул к ней голову.       — Каким?       Она подошла ближе. Ладонь поднялась почти сама — тыльной стороной провела по его скуле, медленно, как будто хотела стереть с него это выражение. Потом пальцы зарылись в мягкие кудри у виска. Он не отстранился.       — Убитым. Таким, будто тебя здесь нет, — прошептала она. — Будто ты ушёл, а тело осталось.       Он закрыл глаза на секунду, тяжело выдохнул. Потом, не глядя на неё, заговорил:       — Я каждый день думаю, что, может, завтра всё вернётся. Может, кто-то войдёт, скажет, что это был сон, что он всё ещё здесь. Что она не выбирает между тенями. — Он посмотрел на неё. — Но ты входишь — и я понимаю, что всё настоящее именно сейчас. И всё равно не знаю, кто мы теперь. Только то, что я всё ещё держусь за то, что давно скользит сквозь пальцы. Я сошёл в ума, признавшись в симпатии в первый раз, а во второй, когда этот паршивец увёл тебя.       Он аккуратно наклонился и поцеловал её запястье. Тот самый жест. Тот, который недавно принадлежал другому. Сердце у неё дрогнуло — и в этот миг перед глазами мелькнуло лицо Малека. Такой же поцелуй. Такая же тишина после.       Она не ответила. Просто забрала у Давида бокал, отпила, задержав вкус на языке, как будто надеялась заглушить им призрак. И села рядом, опустив голову на край стола.       Сон накрыл её почти сразу, будто усталость копилась много дней, а только сейчас ей позволили расслабиться.       Он смотрел на неё долго. Потом аккуратно поднял её на руки, не разбудив, и понёс по коридору обратно в её комнату. Осторожно уложил в постель, расправил складки простыни, накрыл одеялом.       Задержался в дверях. Долго. Смотрел. И не сказал ни слова.

***

      …Вальяжно вложив руки в карманы брюк, он тогда прошёл по постаменту, будто по краю бездны. Его спокойствие казалось неуместным — слишком упрямым на фоне разрастающейся паники. Она в тот момент уже чувствовала: всё заканчивается.       — Уходи. — Её голос был сдавлен, будто у самой на горле натянулись те же самые нити, что удерживали его теперь. — Астрейцы рядом. Они хотят поймать тебя в энергетическую ловушку, мы же планировали по-другому.       — Я знаю, — ответил он.       Он попятился, будто позволил себе стать уязвимым, но каждый его шаг всё ещё был точным. Одри сжала пальцы:       — Малек, это не шутки… Я должна подать сигнал. Но ты можешь усыпить меня. Или обездвижить. И уйти.       Его улыбка была почти доброй. Почти — потому что в её основе скрывалось нечто далёкое от прощения.       — Давай я лучше обездвижу себя, — сказал он, словно предлагал кофе. — Может, тогда тебя даже похвалят. Может, начальство даст повышение. И тебе больше не придётся подрабатывать приманкой.       Он и не дал ей слова вставить — тонкие нити возникли будто из воздуха, скользнули по его запястьям, словно живые, и резко рванули вверх. Его руки, вытянутые над головой, казались почти смирёнными. Как той ночью… Но глаза…       Он смотрел на неё с тем самым странным выражением, от которого она забывала, кто в этой истории охотник, а кто — цель.       — Ну же, соберись, милая. Что скажут твои друзья, если увидят эти грустные глазки?       Одри подошла ближе — медленно, неуверенно, точно по минному полю. Коснулась ладонями его щёк — и почувствовала, как на миг он напрягся. Впервые за всё это время. Как будто в ней было нечто, чего он всё ещё не мог предугадать.       — Я не хочу быть твоим врагом, — прошептала она. — И не стану им притворяться, когда они придут. Я устала бежать, прятаться от них, скрывать нас.       Малек вздохнул. Глубоко. Почти с горечью.       — Сейчас для правды не самое подходящее время, — отозвался он и, наклонившись настолько, насколько позволяли нити, прошептал почти в ухо:       — Если они попытаются сделать тебе больно, мне придётся их убить. А убивать их сейчас я не собирался. Я ещё не закончил с той демонессой. Она сбежала, и мне пришлось изменить планы.       Её сердце сжалось. От страха? От нежности? Она не знала. Только хотела, чтобы время остановилось. Или хотя бы позволило сделать правильный выбор. Но в этом мире правильных выборов больше не осталось.       — Одри. Поцелуй меня ещё раз. — Голос его едва дрогнул.       Он сказал это тихо. Не как приказ. Не как змей-искуситель. Не как тот, кто обещал ей похоть. А как человек, который впервые не хочет разрушать то, к чему прикасался.       Она стояла перед ним, ещё не отступив, ещё ощущая его дыхание, его кожу, натянутую под тонкой сетью нитей. Его губы были на вкус неожиданно живыми — без тьмы, без огня, просто… тёплыми. Человеческими.       И всё в ней ломалось. Потому что не должно было быть так. Потому что он — враг, лжец, обманщик, чьё имя нельзя шептать ночью, а тем более — целовать.       Но именно этот голос пробуждал в ней не желание сопротивляться, а желание быть услышанной. Быть нужной. Быть той, кого нельзя забыть.       Она осторожно потянулась к нему вновь. И поцеловала. Не дольше, не глубже — просто ещё раз. Так, будто не было будущего. Была только эта секунда.       На его лице отразилось что-то непривычное. Как будто все маски вдруг потрескались. И если прежде он смотрел на неё как на инструмент — загадку, огонь, интерес — то теперь смотрел… как на невозможность.       Он не ответил сразу. Не сорвался. Не сказал ничего. Только закрыл глаза и остался неподвижен, будто боялся, что если сделает вдох — всё исчезнет.       И когда она отстранилась, он всё ещё был связан. Но впервые — не нитями. А ею.       Малек тихо выдохнул в её губы:       — Поступим иначе.       И рванул запястья. Нити с треском разлетелись. Он шагнул вперёд, легко подхватил её за талию, ещё раз вдохнул её запах.       — Я выберусь. И заберу тебя.       Одри не успела ответить. Вслед за резким ударом магического давления в распахнутые двери влетели астрейцы. Белые мантии, сияющие копья, сдержанная ярость.       Сомнус выступил вперёд. Белые волосы до пояса, лицо как вытесанное из мрамора. Голос — холодный и хлесткий:       — Отойди, Одри.       Но она не шелохнулась. И тогда он, не дожидаясь согласия, заключил её в купол из зеркального света. Хрупкая, запертая, будто внутри собственного взгляда. Её ладони стукнулись о преграду, губы дрогнули в беззвучном протесте.       — Что вам нужно от неё? — Голос Синнера прозвучал мягко, почти лениво. — Вы не устали использовать девушку?       — С какой стороны посмотреть, — огрызнулся Давид, шагнув вперёд. — Ты не тот, кто вправе печься о её судьбе.       Малек усмехнулся. Тень в его глазах разгоралась.       — Вполне я. Ведь в последнее время все ваши смертные не попадают на небесный суд. Они идут ко мне. — Он шагнул ближе. — На дно.       Микаэль взмахнул руками, сплетая энергию. Разряд ударил в Малека, но тот не шелохнулся. Поглотил, как будто это была не боль, а топливо. По храму прошла рябь. Кто-то отшатнулся.       — Вы ведь знали, чем всё кончится, — шепнул Малек. — И всё же пришли.       Команда атаковала. Сомнус, предпочтя не наблюдать за этим жалким боем, сорвал купол и в одно движение схватил Одри, впечатав её спиной в холодную каменную стену под мозаикой с архангелом. Его пальцы обвились вокруг её горла, как обруч.       — Посмотрим, что он с тобой сделал, — произнёс он, и его глаза зажглись мертвенным светом. — Увидим, что ты скрываешь.       Её зрачки расширились. Руки в панике скользнули по его плечам, вырываясь. Сомнус нырнул глубже, к её воспоминаниям — но не успел.       Малек, застывший в центре, наконец откинул их. Всплеск чёрной энергии обрушился, как шторм. Его облик начал меняться: кожа почернела, глаза вспыхнули багрянцем, а за плечами развернулись разорванные крылья, будто выкованные из пепла. Мир содрогнулся.       Все, кто окружал его, упали, скрючившись от боли, будто сломленные. Воздух наполнился сухим треском ломающихся печатей. Словно кто-то сбросил замки не с дверей.       Одри, рухнувшая на колени, жадно втянула воздух, задыхаясь после освобождения. Она подняла взгляд.       Он был перед ней.       — Запомните это имя, — разнёсся его голос, выжигая своды. — Аввадон.       И в этот момент храм перестал быть святым местом. Он стал началом. Или концом. Всё зависело от того, чью сторону выбрала она.       Храм постепенно пустел. Лишь отголоски боли ещё вибрировали в воздухе, гудели в костях. Свечи гасли одна за другой, словно под напором ветра. Пол был усыпан пеплом, обломками мозаик и расколовшихся рун. Все ещё слышался шёпот. Эхо имени, произнесённого демоном.       Аввадон.       Микаэль отступил первым. Его руки были покрыты ожогами — остатками энергии Малека. Он взглянул на Сомнуса. Тот молча развернулся, сбрасывая с плеч сорванную мантию, и, не обернувшись, прошёл сквозь зияющую дыру в пространстве. Свет небес разрезал храм напополам, прежде чем он исчез в нём.       — Он отправился наверх, — тихо сказал Микаэль. — Сообщить.       Камень под ногами Одри едва не дрогнул, когда с другой стороны раздались шаги.       Фелония.       С трудом, спотыкаясь, еле держась на ногах, она вошла в зал, прижимая у живота рану. Её регенерация сбоила — кровь вытекала слишком быстро, лицо было бледным. Одри сделала шаг навстречу, но Фелония остановилась. В глазах у неё не было ни капли облегчения.       — Ты. — Голос был хриплым, почти шипящим. — Что ты им говорила? Что ты натворила?       — Фелония… — Девушка дрогнула, но не отвела взгляда.       — Не ври. — Она пошатнулась, и Кассиэль тут же подхватил её под руку, кивнув остальным. — Ты солгала. Ты солгала, а он… он отпустил тебя. А со мной сделал вот это.       — Она не обязана перед тобой отчитываться, — резко бросил Давид, поднимаясь с колен возле раненого Рафаила, — сейчас не время.       Но взгляд Фелонии прожигал. Злоба сжигала её медленнее, чем боль.       — Он отпустил тебя. Значит, ты ему нужна. Значит, ты…       — Хватит. — Кассиэль крепче сжал плечо Фелонии и поволок её вглубь коридора. Та слабо вырывалась, но сил не осталось.       Одри смотрела им вслед, сжимая руки в кулаки. Давид бросил на неё взгляд, полный чего-то слишком сложного, чтобы назвать это просто обидой. Его губы дрогнули, но он ничего не сказал. Поднялся. Повернулся к Рафаилу.       Этого хватило. Одри метнулась в сторону выхода. Её шаги гремели по разбитому мрамору. В груди будто горел уголь — с каждой секундой всё ярче. Плевать на обвинения. Плевать на их взгляды. Плевать на то, что даже Рафаил не обернулся.       Она не остановилась.       Малек исчез в глубине города. И теперь она снова выбирала его.       Город умирал красиво — не в судорогах и панике, не в визге истерии, а в торжественном, почти театральном молчании и теперь стоял на коленях перед тем, кто наконец заявил свои права на давно потерянный трон. Сначала замерли машины, мигнули экраны, застыли самолёты, потом всё стало рушиться — под землёй что-то треснуло, вспыхнули провода, сорвались витрины, и мертвецов, подчинившихся зову, уже никто не пытался остановить.       Малек стоял в центре разрушенной площади, взобравшись на постамент, где прежде возвышалась статуя справедливости. Теперь у её ног копошились те, кому не суждено было воскреснуть по-человечески — его слуги, вырванные из гробов и памяти, чьи тела истлели, но воля была вложена заново. Их лица были безымянны. Их шаг — един. Мертвые начали движение как по мановению трости. Из разных концов города, из трещин и развалин, из метро — потянулись люди, бывшие когда-то живыми.       Они шли неумолимо, не останавливаясь, и под каждым их шагом начинали прорастать камни. В один миг всё пространство наполнилось изломанными криками, розами, напитанными алой кровью, и запахом пепла, что поднимался к небу, как молитва павших.       Где-то треснул асфальт, пробившийся сквозь бетонный полигон, в небе замерли самолёты — висящие, как бессмысленные птицы, которым вырвали крылья. Электрические табло погасли. Из труб рвануло чёрное пламя. Сигналы, крики, выстрелы. Всё разом. Всё напрасно.       Он поднял руку, и тьма отозвалась, как подчинённое.       — Et venit hora… — голос его был спокойным, будто бы он начинал воскресную проповедь, — …hora in qua mundus denudabitur a misericordia.       Микаэль склонился над столом в библиотеке. Сквозь витражное окно на его лицо ложились мраморные отблески догорающего солнца. Перед ним лежали страницы — неровные, исписанные нервным почерком Лэйн, местами залитые чем-то похожим на чернила, местами — замятые, как если бы держались в дрожащих пальцах. Перевод.       — Всё?       — Почти, — ответил Кассиэль, стоя в проёме. — Её заметки пересекаются с кодексами из Архива. Этого достаточно, чтобы начать.       Микаэль провёл ладонью по столу, потом резко обернулся:       — Рафаил.       Из тени вышел тот, кто уже ожидал своего часа. На нём всё ещё была та зелёная рубашка, но теперь манжеты закатаны до локтей, а в руке он держал первый камень.       — Твоя задача — собрать оружие. Ни одного лишнего элемента. Ни примеси стального лукавства. Всё — из небесного камня.       Рафаил молча кивнул. Он знал, что на этот раз не будет права на ошибку. Потому что Малек стал сильнее.       Микаэль разложил перед ним чертёж. Острые линии, выжженные на пергаменте, сияли голубовато-серебристым. Камни должны были быть сращены в единое древнее копьё — подобие утраченного Лонгина, но с обратным вектором силы. Не для распятия. Для изгнания.       Внизу храма уже собирались. Кассиэль проверял заклинания удержания, Давид укреплял щитовой периметр. В арсенале искрились новые предметы. Их команда, уже насквозь прожжённая сомнениями, снова выдвигалась — только на этот раз всё было иначе. Всё висело на острие. На одном взгляде. На одном переводе. На ней.       Микаэль задержался у двери. Его ладонь легла на перила. Где-то вдалеке шаги отбивались эхом. Слишком лёгкие, слишком знакомые.       — Она всё равно солгала, — сказал он в пустоту.       Но никто не ответил. И он не стал спрашивать второй раз.

***

      Зал охвачен пепельным свечением, защитный купол рушится с громким треском, словно стекло — и Малек опускается на колени в сердце святилища. Золото цепей режет его кожу. Он не двигается. Не сопротивляется. Одри стоит рядом, одна ладонь на его затылке, другая прикрывает его глаза, словно защищая от света, от взгляда, от мира.       Он тяжело дышит. Но молчит.       Из всполоха пыли наконец объявляются Микаэль, Давид, Рафаил, Кассиэль. За их спинами — свет. За светом — новая вера.       — Пришло твоё время, Аввадон, — хрипло бросает Давид, поднимая руку. — Одри, остальное на нас. Отойди.       Она молчит.       Цепь, обмотанная вокруг Малека, блестит на её ладони. Конец — у неё.       — Одри, ты сделала достаточно. Мы победили. — Рафаил подаёт руку вперёд. — Оставь это нам. Ты можешь быть свободна.       Она просто молчит и после только медленно выдыхает.       — Свободна? — переспросила она с горькой усмешкой. — Зачем мне герой, который пожертвует мной ради мира… если есть злодей, который сожжёт мир ради меня?       Тишина. Пауза. Рафаил сдвигает брови. Давид делает шаг.       — Что ты творишь…?       Она не оборачивается. Только медленно склоняется к уху Малека и шепчет на латыни:       — «Ignis mei animae. Surge ex tenebris. Exaudi vocem meam».       Малек приоткрывает глаза. И слабо, почти из последних сил, продолжает:       — «Et accipe me. In aeternum».       Цепи взрываются, разрываясь на сотни золотых кусков. Микаэля отбросило в сторону. Рафаил ударяется о колонну. Кассиэль поднимает меч — но уже поздно.       Малек встаёт. На его лице — спокойствие, холодный триумф.       Одри всё ещё стоит перед ним, но теперь обе ладони у его лица. Она закрывает ему глаза.       — Ты не должен смотреть, пока я прошу тебя остаться, — шепчет она. — Ты должен чувствовать.       — Ты просишь исполнить свой последний грех? — Его голос звучит иначе. Глубже. Почти зверем. — Ты знаешь, чем он станет.       — Жадность, — прошептала Одри. — Оставь мне тебя. Всего. Насовсем.       Он опускает руку ей на шею — и не сжимает. Только чувствует пульс. Живой. Настоящий.       — Я дам тебе вечность, Одри, — отвечает он. — Вечность, где ты — последняя искра среди мрака. И ты — моя.       Они остаются в сердце пепла. Среди разбросанных тел. Астрейцы ещё живы, но ничего уже не могут изменить. Крики стихли слишком быстро. Их тела — нет, уже не люди — искажённо выгибались в судорогах, когда из груди, живота, глазниц вырастали тёмные, блестящие шипы, похожие на стеклянные розовые стебли. Прозрачные у основания, тёмно-кровавые к вершине.       Камень рвал плоть изнутри. Это не была смерть. Это было проклятие. Цветение.       Белые лепестки, что росли по стенам зала, окрасились. Кровь медленно впитывалась, окрашивая розы сначала в розовое, затем в алое, и, наконец, в густо-чёрное, отливающее сразу несколькими вдобавок. Цвет, который в природе не встречается.       Малек стоял босиком среди сломанных тел — и не дрожал. Ни одна капля не коснулась его. Ни одна тень не задержалась на его лице. Он возвышался, как судья, как бог, как наказание само по себе. Его ладони всё ещё дымились от извергнутой силы. Пальцы разжались — и один из обломков цепи упал на пол с металлическим щелчком.       А за его спиной, среди настоящих живых белых роз, уже лежала она. Одри.       Распластанная, с открытыми глазами, глядящими в небо, затянутое чёрным дымом. Платье словно сливалось с лепестками. Волосы растеклись по траве.       И только губы шевелились, почти неслышно:       — Астрея сказала, что моё место — рядом с тобой. На дне пропасти. Но она не знала… — голос дрогнул, — …что я считала звёзды. Каждую ночь. Просила её вознести меня… моля не о прощении, а о вечности рядом с тем, кого ненавидят небеса.       Направился к ней и склонился, впиваясь в её губы, будто то ли в наказание, то ли в прощение, с той страстью, что всегда идёт рука об руку с разрушением. В этот момент мир вокруг перестал существовать. Не было больше людей, сражений, спасений. Осталась только она. И он. Грех и его алтарь. Он почувствовал — она улыбается.       Капля крови скользнула по её щеке — от внутренней боли, той, что сильнее физических ран. Его руки были в крови, но её он касался бережно. Коснулся щеки, будто пробовал, осталась ли ещё жизнь, и когда увидел в её глазах отражение себя — без маски, без границ — он опустился рядом и вытер тыльной стороной пальцев кровавую слезу с её лица.       — Ты теперь — моя вечность, — прошептал он в уголок её рта.       «Aeternitas».       И когда всё было закончено — когда шипы выплеснули последние капли жизни из тел, когда белые розы стали пунцовыми, когда небо потемнело и время больше не имело значения, — она лежала с закрытыми глазами и думала только об одном: наконец они вместе. Навсегда. Навечно. Не в добре. Не во зле. Во вечности. Где ни рай, ни ад уже не имели значения.