Глава 8: Семь смертных грехов

«Скучаю по тому, как ты произносишь мое имя, как ты прогибаешься, как ломаешься, как макияж стекает по твоему лицу. По тому, как трахаешься, по твоему вкусу. Когда занавес опустится, вернёмся ли мы оба живыми домой? Было не трудно осознать: любовь — это смерть душевного покоя».

      Свет экрана бил в лицо, как пощёчина. Ведущая с надменной хрипотцой в голосе зачитывала:       «…сегодня стало известно о смерти пациента известной психиатрической клиники «Гудлам», ранее обвинявшего своего лечащего врача в превышении полномочий. Его родители, господин и госпожа Хэрроу, погибли в автокатастрофе по дороге в суд. Машину разорвало, головы…»       Одри выключила звук. Лицо её не дрогнуло, только пальцы чуть подрагивали на подлокотнике кресла. Тишина зашлась эхом по комнате, как будто стены затаили дыхание.       Стук в дверь.       — Одри? — Голос Давида был неожиданно мягким.       Она не ответила, и всё же дверь приоткрылась. Он вошёл без обычной наглости, чуть сгорбившись, будто оставив своё привычное беззаботство за порогом.       — Я видел новости… — Он замялся, обвёл взглядом комнату. — Хотел убедиться, что ты не впала в апатию и не вешаешься на занавеске. Хотя, зная тебя, ты скорее отравила бы кого-нибудь, чем себя.       Одри бросила в него взгляд, в котором, пожалуй, промелькнуло что-то опасное, но уставшее.       — Всё в порядке. Просто устала.       Давид подошёл ближе, присел рядом, осторожно — как будто она могла разлететься на куски от неловкого слова.       — Хочешь, расскажу, как Фелония вчера пыталась вызвать дух Эйнштейна, а появилась её бывшая?       Одри вздохнула, но губы её дрогнули.       — Ты выдумываешь.       — Конечно, — подмигнул он. — Я же демон, врать — моя стихия. Особенно если это помогает тебе хотя бы чуть-чуть перестать думать.       Сейчас она была готова поверить даже в существование пришельцев. Молча положила голову ему на плечо. Давид, чуть удивившись, замолчал. Его голос стих, шутки иссякли. Он просто сидел рядом, позволяя её дыханию убаюкать их обоих.       Вскоре Одри уснула, всё ещё с напряжёнными пальцами, будто цепляясь за сон так же отчаянно, как и за остатки своей прежней жизни.       «Перед смертью не надышишься».       Девушка вынырнула из кошмара с криком, настолько сдавленным, что он остался внутри — лишь горло саднило, как будто его царапали изнутри ногтями. Пот заливал висок, подушка казалась мокрой, будто через нее вырвалось само отчаяние.       Она сидела в темноте, не в силах понять, где она, кто она и что это было.       Во сне мать снова держала её за подбородок, а в другой руке — стакан. Жидкость там булькала густо, как нефть. Молитвы сливались в ор, лица у всех были замазаны, глаза горели мертвенным светом. Кто-то тащил её за руку, кто-то шептал прямо в череп: «Пей. Только так ты станешь чистой. Пей». А потом вдруг — вспышка. И она увидела себя — взрослую. На коленях, в цепях. А напротив сидел кто-то похожий на Малека… но это был не он. Это было пустое лицо с его голосом.       — Ты ведь всегда хотела быть избранной, Одри… вот и будь.       Стук в дверь, но она не успела ответить — Давид уже стоял в проходе: в майке, с растрёпанными волосами и с тем выражением лица, с которым приходят к другу, увидев дым из-под двери.       — Ты в порядке? Я думал, ты сладко спишь, и перебрался в свою комнату, что за крик?       Она не ответила, только откинулась на спинку кровати и прикрыла глаза, пытаясь проглотить дрожь. Демон подошёл молча, сел рядом, не тронул — только рядом.       — Хочешь… я научу тебя считать звёзды? — тихо сказал он, глядя в окно, где ночь всё ещё лежала тяжёлым бархатом. — Есть легенда про ту самую статую в нашем саду. Ты её видела? С крыльями. С весами.       Она чуть кивнула.       — Астрея. Последняя богиня, покинувшая землю, когда всё стало совсем плохо. Но её каменное отражение осталось. По одной версии — чтобы наблюдать, по другой — чтобы судить. Есть байка: если в самую чёрную ночь ты ляжешь под её ногами и пересчитаешь все звёзды, то найдёшь свою судьбу. Или от неё избавишься. Зависит от желания.       Лэнг слабо усмехнулась, всё ещё не открывая глаз.       — Слишком много звёзд. У меня на одну жизнь уже перебор.       — А, может, и не надо на всю. Давай просто сегодня — двадцать. Завтра — ещё.       Он откинулся рядом, глядя в потолок.       — Одна за всё, что ты пережила. Вторая — за то, что переживёшь. Третья — за ту дурочку, которая думает, что сильные не плачут. Четвёртая…       — Давид?       — М?       — Помолчи немного. Я пытаюсь пересчитать.       Он хмыкнул, не ответил — только откинулся и остался рядом. И в этом молчании было куда больше утешения, чем в сотне правильных слов.

***

      Задание началось странно, как и всё, что касалось «Астреи». Микаэль лишь вскользь объяснил цель: установить контакт с владельцем элитного ресторана, чей сын недавно стал жертвой звериного культа. Фелония и Одри получили новые имена, новый образ и чёткие инструкции: не спугнуть, не нажать на боль, просто понаблюдать.       Они вошли в ресторан под вечер — в то время, когда в зале царствовал полумрак и шелест фужеров. Музыка текла, как густое вино, а меню вызывало больше вопросов, чем аппетит. Фелония выглядела безупречно: красное платье с глубоким вырезом на груди в сочетании с чёрной повязкой на глазах, которую официант повязал ей, будто это часть ритуала. Одри машинально отметила, как гармонично смотрится этот контраст, почти театрально. Будто сама Фелония — жрица из древнего мифа.       Пространство дышало золотыми бликами, звоном бокалов и томным голосом женщины, напевающей под рояль.       — Вы готовы к обострению чувств? — спросил официант, чуть кивнув девушкам.       Фелония усмехнулась.       — Обострение чувств — это наша работа.       Одри сидела рядом, чуть поодаль. Без повязки. Ей не хотелось подыгрывать. Она сдержанно посмотрела на официанта, и тот лишь склонил голову, удаляясь.       — Признайся, — сказала Фелония, не видя, но чувствуя, — тебе не нравится всё это.       — Мне не нравится, когда вкус напоминает о крови.       — Это просто специи.       — Это просто театр. А за кулисами — мрак.       Перед ними поставили блюда. Фарш из чего-то странно пряного, словно сырое мясо с мускатным орехом и чем-то металлическим на послевкусие. Лэнг отложила вилку, даже не донеся до рта.       — Этот ресторан — культ в миниатюре, — сказала она. — Гурманский алтарь.       Фелония хмыкнула.       — Тогда будь добра, не мешай священнодействию.       Мужчина, хозяин ресторана, подошёл позже. Стройный, в чёрном костюме, без единой складки.       — Вам понравилось блюдо? — спросил он.       Фелония улыбнулась.       — Оно… провоцирует.       Мужчина, владелец ресторана, был обходителен, но в его голосе сквозил фанатизм. Его глаза загорались, когда он говорил о блюдах, но тускнели, стоило завести разговор о сыне. По странной, почти жуткой логике он словно гордился не воспоминаниями о мальчике, а тем, каким вкладом его смерть стала для «вкуса жизни».       Одри прищурилась.       — И вам кажется, что вы прожили её правильно?       Он задержал на ней взгляд.       — Кто сказал, что правильно — это вкусно?       Именно в этот момент у Одри закралось первое подозрение: культ выбирает жертв не просто так. Взаимная ненависть между родителями и детьми, непрощённые обиды, гнилое молчание — всё это становилось их мишенью. Как будто Зверь питался не телами, а ранами.       — Интересная мысль.       Фелония сидела с прямой спиной, повязка всё ещё плотно закрывала её глаза. Она спокойно поднесла ложку ко рту, задержала дыхание, как будто ловила не вкус, а саму атмосферу.       — Сливки… — тихо произнесла она, почти шепотом. — И… кардамон. Нет. Базилик. Неожиданно.       Героиня, наблюдая за ней, положила вилку. Она всё никак не решалась притронуться к десерту.       — Тебе это нравится? — спросила она, чуть склонив голову.       Фелония кивнула.       — Любопытно. Сочетание простого и вызывающего.       Она вытянула руку в сторону Одри, нащупывая столешницу, пока не коснулась её запястья.       — Ты не ешь?       — Я… — Одри бросила взгляд на ярко-красную клубнику в креме. — Просто не люблю пачкаться. И вкус угадывается с первого взгляда. Неинтересно.       Фелония чуть нахмурилась, словно задумалась.       — А если я попробую — расскажу тебе, что ты упускаешь?       Не дожидаясь ответа, она на ощупь нашла ложку, аккуратно взяла один кусочек клубники и подняла его.       — Ты позволишь? — спокойно спросила, не глядя, но по выражению Одри было ясно — вопрос звучал почти интимно, но без тени флирта.       Одри медленно кивнула — будто Фелония могла это видеть — и осторожно направила руку с ложкой к девушке напротив.       Фелония взяла кусочек губами, задержалась на мгновение. Снова тишина.       — Сначала сладко. Почти наивно. Потом — что-то кислое, будто… сдержанная злость. Или горечь застывших чувств.       — Это ты о клубнике или обо мне?       Фелония чуть склонила голову.       — О вкусе. Но, возможно, совпало.       Одри, не удержавшись, взяла следующий кусочек себе.       — Ладно. Теперь ты мне должна описание и меня.       Фелония ответила спокойно:       — Я пока не решаюсь пробовать тебя, Одри. К тому же скоро прибудет наш многоуважаемый коллега баров. С особенным заданием.       Позже, во внутреннем дворике, они перехватили Гарри — того самого парня, что был в списке потенциальных жертв. Он был напуган, дрожал, оглядывался.       — Она меня целовала, — прошептал он. — Сказала, что я похож на брата. А потом… потом она пыталась… боже…       «Брата… Боже, и он ещё сидел с незнакомкой на свидании, даже после этих слов. Моему разочарованию в мужчинах не будет предела».       — Успокойся, — сказала Одри, аккуратно касаясь его плеча. — Ты в безопасности. Расскажи, где она.       Он указал на входной коридор.       Одри зашла первой. И остановилась.       Из тени вышла девушка. Хрупкая, изящная, как фарфоровая статуэтка. Только глаза… глаза были не её. Чужие. Глубокие, чёрные. Эта девушка — хрупкая, на вид почти безобидная, на самом деле как раз-таки заманивала парней.       — Какая ты вкусная, — прошептала она, наклоняясь к Одри.       — Ты не та, кем притворяешься.       — И ты тоже. — Девушка склонилась, её губы почти касались щеки Одри, пока та застыла, парализованная чем-то животным. — У тебя внутри целая тьма.       В этот миг раздался шум, и в помещение ворвался Давид.       — Эй, куколка. На ужин опоздала.       Он бросил ей в лицо серебряную цепь — та зашипела, как масло в сковороде, и девушка взвыла, отбросив ее. Вырезанные на цепи «заклинания» на латыни сработали на ура.       — Назад, демонюга. Я и не таких в бутылку упаковывал.       Пока Давид проводил очищающий обряд, Одри плюхнулась на кресло, обмахиваясь ближайшим листом бумаги, уже припоминая похожий случай в первые дни нахождения в агентстве.       — Столько лет образования, и я сижу в соседней комнате, пока мой коллега укладывает существо в консервную банку.       Через десять минут Гарри с дрожащими руками курил у выхода.       — Вы сумасшедшие, — выдохнул он. — Вы такие же, как и она.       — Мы пытались тебя спасти, — тихо сказала Одри.       — Да ладно. У тебя в глазах тот же огонь. Вы всё бредите про демонов. Это… чёртово шоу.       Девушка уже собиралась ответить, но он не стал слушать. Развернулся, не дождавшись объяснений. Его слова врезались ей в грудную клетку:       — Сумасшедшие… вас надо бояться не меньше, чем её.       И ушёл.       Одри стояла молча, пока Давид возвращался.       — Ну что, — усмехнулся он, — записала рецепт «Поцелуя демона»?       Она медленно подняла глаза.       — Ты хоть раз слушаешь, что говоришь?       — Неа. Но зато спас двух красоток за один вечер. Чего раскисла-то? Улыбнись.       Она не улыбнулась. Но и не оттолкнула руку, коснувшуюся её плеча.       Позади остались вечерний холод, запах феромонов и пепел недосказанного. А внутри Одри — сомнение. Всё ли, во что она верит, — правда? И если нет… тогда кто она теперь?

***

      Одри сидела на подоконнике деревянного номера, босые ноги свисали над тёплыми половицами. За окном медленно дышал вечерний лес, в сумраке которого угадывались очертания храма. Смесь уюта и чего-то тревожного — запах хвои и воска, тишина деревни и глухое ожидание.       На кровати мигал экран телефона. Последнее отправленное сообщение:       «Пересчитала все звёзды. Если судьба — не окажешься у моей двери утром. Если нет — я всё ещё не жалею. Не спрашивай, где я».       Давид не отвечал. Да ей и не нужно было ответа. Она просто любила писать ему то, что приходило на ум, что казалось безобидным. Почти безобидным. Хоть и не всегда была уверена, кому посвящает эти ночные мысли.       В гостинице — одна стойка, одна хозяйка, один коридор и запах подогретого молока. Одри показалось это забавным. Она уехала. Ушла от «сумасшедшего дома», где шёпотом говорили про демонов и крылья, где играли на скрипке, как на нервах. Впереди — служба, нормальные люди, свечи. Всё просто. Всё должно быть просто.       — С возвращением, милая Одри.       Она сидела на кухне, подперев щёку ладонью. На экране телефона — пятое сообщение от Давида за утро. Как обычно: что-то между заботой и юмором с подтекстом. Она вздохнула и нажала «выключить». И в эту же секунду тихий голос за спиной зацепился за эту возможность:       — Он всё ещё пишет?       Одри не сразу подняла взгляд.       — Иногда.       — «Иногда» — это когда ты выключаешь телефон по утрам?       Лэнг не ответила. Только поставила чашку на стол. И всё.       Рут отломила кусок круассана, даже не посмотрев на него.       — Интересно, зачем он это делает. Давид. Он ведь не из тех, кто просто так навязывается.       — Может, он просто… дружит?       Подруга чуть улыбнулась.       — Дружит. Конечно. И ты веришь, что он просто дружит с тобой?       В комнате повисла пауза. Одри встала и, не глядя, пошла к выходу.       — Мне надо подготовиться. У нас скоро служба, не так ли?       Когда дверь закрылась, Рут всё так же сидела. Только теперь в руке у неё не круассан, а телефон. Она листала последние звонки. Нажала на один.       Пауза. Гудки. Ответ.       — Да. Она здесь. И ненаглядный пишет ей каждое утро. Каждое, Малек. И она выключает телефон, но улыбается перед этим. Я просто не понимаю… зачем тебе всё это. Почему ты до сих пор печёшься о чёртовой душе Одри? — Рут посмотрела в окно, поджав губы.       В динамике повисла пауза.       — Не ты ли, моя милая, — протянул Синнер лениво, как будто проверяя, выдержит ли она тонкое жало под кожей, — просила когда-то сохранить жизнь своей подруге?       Секунда. Другая.       — Так что не стоит теперь изображать равнодушие. Я просто исполняю старые просьбы.       Он зевнул. Или сделал вид, что зевнул. В трубке хрустнул лёд — он явно пил что-то холодное, безмятежно, как будто в его мире не существовало ни зависти, ни ревности, ни Рут.       — К слову… — продолжил он. — Ты ведь всё ещё в Астрее бываешь?       — Да. Пока да.       — Хорошо. Останься рядом. Мне нужна ты. Но не забывай: и она тоже. Ещё немного. И по возможности реши проблему с телефоном. Она устроилась у вас как в пятизвёздочном отеле, ещё и смеете плести интрижки за моей спиной. Мне не нравится.       Он отключился, прежде чем она успела что-либо сказать.       А Рут сидела, сжимая в пальцах телефон, как если бы это была гортань, которую она не решается сдавить — пока. Ногти впились в гладкий корпус, и где-то на границе между горлом и солнечным сплетением зашевелилось раздражающе-тёплое чувство. Выросшее не за один день. Не за один взгляд. И не из пустоты.       Она отвернулась от окна, как будто за ним кто-то мог увидеть этот жалкий момент уязвимости. Щека тронута покраснением — не от стыда, нет. От досады. От… откровенной злости. Не на него. На неё.       «Это не обряд, — прошептала она себе под нос, слишком тихо, почти не дыша. — Не в жертве дело».       Зрачки сузились. Она всё поняла. Не сразу, но точно. Он смотрит на Одри иначе. Как на нечто большее, чем инструмент. Не как на кусок мяса для ритуала. И даже не как на упрямую, капризную пешку.       «Это ты, да? Ты у него — «семь грехов в одном теле», ты у него — цель и оправдание. Чёртова поэма, Одри. Ты ему интересна».       Губы искривились в полуулыбке, лишённой веселья. Сердце, ещё недавно столь яростное, вдруг стало колотиться холодно, ровно.       «Знаешь, что хуже обмана, Одри? — Её голос едва тронул воздух. — Быть незаменимой в глазах того, кого ты сама хотела сломать. Перевоспитать? Исправить? Бред!»       Рут резко встала, пригладив юбку, и включила телефон. Пальцы дрожали, когда она печатала новое сообщение — не Одри. Малеку. Она знала, что он ответит. Всегда отвечает, если правильно зацепить. И на этот раз она будет говорить не просьбами.       «Разве ты не говорил, что будешь держать поводья крепко? Или теперь у нас новая любимая игрушка — с пунктиком на трагичных глазах и покорности в нужные моменты?»       Ответ не заставил себя долго ждать:

«Ревность тебе идёт. Почти трогает. Напомнить тебе то, что мы только что обсудили в звонке? Хорошо: не ты ли, моя милая, просила когда-то сохранить ей жизнь? Или ты думала, я спасаю ради тебя?»

      «Я просила сохранить жертву, а не выращивать фальшивую музу под боком, которую ты, кстати, должен был принести в дар. Ты ведь помнишь, кому клялся?»

«Помню. Но есть тонкая грань между клятвой и планом. И ты же знаешь — я всегда играю вдолгую. А Одри… интересный инструмент. Он хорошо звучит, если уметь касаться нужных струн».

      «Инструмент? Или отражение того, что ты сам боишься потерять? Ты путаешь контроль с влечением, Малек. Это не разумный расчёт. Это — слабость. А слабости я тебе не прощаю».

«Осторожнее, Рут. Ты начинаешь звучать как одна из них. Зависть — неплохой грех. Но он старит. Становится заметен на коже, под глазами. Хочешь, чтобы я был честен? Она мне интересна. Да. Потому что не просится быть спасённой и не мечтает умереть с пафосом. Она боится себя — и это делает её вкусной. Особенно в моменты, когда она думает, что управляет мной».

      «Знаешь, что бывает с теми, кто становится тебе «интересен»? Они всегда либо мертвы, либо ломаются. А эта ещё держится. Почему, Малек?»

«Может, потому что я не хочу, чтобы она ломалась. Может, потому что треснувшая ваза тоже красива — если её склеить золотом».

      После такого разговора Рут ещё старалась сохранять крупицы самообладания, но о каком контроле может идти речь, когда на глазах разгорается самая что ни на есть страсть, подогреваемая мини-сценками за спиной самой героини.       Она стояла с чашкой в руках — чай, судя по тонкому запаху вербены и меда. В сером платье, босая, с небрежно собранными волосами — казалась усталой, почти растрёпанной. Но взгляд у неё был предельно собранный.       — Я подумала, тебе может быть тяжело после… всего. — Рут вошла без приглашения, поставила чашку на прикроватный столик. — Не люблю, когда остаюсь… одна.       Лэнг ничего не ответила. Села на край кровати. Рут тоже опустилась рядом, будто между ними была близость — будто бы.       Глаза скользнули по переписке, мигающей в руках девушки. Почти все чаты были стёрты, кроме знакомых трёх имён и его.       — Ты ведь знаешь, — произнесла она, не глядя, — ему никто не нужен. Никогда не был нужен. Все, кого он выбирал раньше… — Короткая усмешка. — Они все были средствами. Инструментами. Удобными. До определённого момента.       — О чем ты?       — Помогаю тебе увидеть волка в овечьей шкуре. Ты — новая история. Но конец всегда одинаков.       Ни обвинения, ни угрозы.       — Я просто не хочу, чтобы ты перепутала его голос с голосом собственной свободы. Он умеет заставить поверить, что ты делаешь выбор сама. Но потом остаётся только пепел и дрожь в груди. — Рут чуть склонила голову. — Ты ведь не думаешь, что ты особенная?       — Ты… ревнуешь?       — Нет.       — Тогда… А если думаю? — Одри улыбнулась. Слишком спокойно. Слишком выдержанно.       Рут замерла. На мгновение. Чуть, совсем чуть, сжала пальцы, как будто в них всё ещё был зажат телефон, в котором звучал голос Малека. Потом откинулась назад и вздохнула.       — Тогда просто помни: не он первым попросил сохранить тебе жизнь. Это сделала я.       Встала, оставив подругу в недоумении.       — Но если однажды ты станешь причиной его падения — не рассчитывай, что я протяну тебе руку.       И прежде чем Одри успела что-либо спросить, дверь уже мягко закрылась за спиной подруги. Запах меда и вербены остался. А вместе с ним — ощущение, будто в комнате стало холоднее.

***

      И всё было хорошо. На какое-то время. После тех гневных переписок, после глупых шуток демона и даже тишины, что обволакивала комнату. До того самого момента, как по приглушённому телевизору, фоном бормочущему с подоконника, не промелькнула короткая строка:       «Пациент клиники Гудлам — Мор — сбежал. Полиция сообщает о возможной угрозе окружающим…»       Пульс сбился. Она подняла взгляд и где-то внутри уже знала — это не просто совпадение.       Резко потянулась за телефоном — но его не было. Ни на столе. Ни на прикроватной тумбе. Ни в карманах платья, ни даже под подушкой. Пальцы начали дрожать, как будто её тело знало раньше сознания, что сейчас всё изменится.       — Как же не вовремя… Одри. Успокойся. — Голос за спиной прозвучал слишком тихо. Слишком мягко. Как гладь над омутом.       Рут.       Она стояла у входа, опершись о дверной косяк, с телефоном в руке. Экран погас, но Одри сразу поняла — он у неё. И что самое страшное — как давно не с ней.       Рут не спешила подходить. Её шаги были плавными, женственными — как у той, кто действительно хочет утешить. Она даже протянула одну руку, будто бы чтобы успокоить, дотронуться, обнять. Но вторая всё ещё сжимала телефон, крепко, как будто это была не техника, а оружие.       — Ты ведь знала, что в этой деревне поклоняются ему? — сказала Рут почти ласково, подойдя ближе. — Ты думала, я пригласила тебя от скуки? Из тоски по подруге?       Лэнг попятилась. Медленно, как будто каждая клетка её тела сопротивлялась панике.       — Что ты несёшь?.. Рут. Отдай. Телефон.       — Зачем? — Она наклонила голову, изучающе. — Чтобы позвать тех, кто не придёт? Или Малека, который уже знает, где ты?       В глазах Рут не было ненависти. Только жгучее, подавленное разочарование, обернувшееся преданностью не Одри. Не давно минувшей дружбе. А Ему.       — Ты в ловушке. И была в ней с самого начала, — прошептала она, не моргая. — Ты не свидетель. Ты — часть. Ключ. Избранная. Не я это решила. Он.       И с этими словами протянула руку — не с телефоном, нет — со знаком, выжженным на коже ладони. Очень напоминающую её собственную. Совершенно другой рисунок и, видимо, не прижившийся.       — Хочешь знать, почему ты? Почему всё на тебе держится?       Девичий голос сорвался, перескочил в надрыв, как у натянутой до хруста струны. Она так резко обнажила внутреннюю сторону запястья — бледную, иссечённую. И на ней — жгучий, перекошенный шрам, выжженный точно так же, что и у Одри. Только это был не бутон розы. Не красота боли. Не символ греха. Это был крест, грубый, несимметричный, а рядом — крылья, как будто выжженные детской рукой. Они выглядели иссохшими, вросшими в кожу без надежды распуститься.       — Я тоже проходила через обряд. Слышишь?! — закричала она. — Я молилась, я ждала, я принимала… всё. Всё, что Он велел. Но знаешь, что я получила? Шрам! Клеймо! НЕ то!       Слёзы текли по щекам Рут, но в них не было горечи — только яд. Старый, въевшийся в душу.       — Почему ты?! Почему только у тебя получилось? Почему твоё тело приняло символ, а моё — отвергло? Почему Он… Синнер, этот чёртов Синнер, смотрит на тебя, как на святыню?! — Она хохотнула сквозь рыдания. — Ты думаешь, это любовь? Думаешь, ты особенная? Да ты инструмент. Живой, дышащий, с проклятым сердцем, которое даже не понимает, в чём его суть.       Подошла ближе. Лэнг ощущала жар её дыхания, затхлый и горький.       — Ты можешь разрушить мир, можешь спасти. Только ты! В умелых руках, как орудие. Я пыталась, пыталась быть тобой. Ничего не вышло.       Она вскинула руку с ожогом, как проклятье.       — Он не прижился. Понимаешь?! Он не… принял меня. — И это было не признание. Это было обвинение.       Рут швырнула телефон в стену — чёрный экран треснул, как их дружба. А потом снова посмотрела на неё.       — Ты всё можешь, Одри, получаешь всё, что хочешь. И я тебя за это ненавижу.       Лэнг рванулась к двери — и врезалась в грудь.       Он стоял за ней. Мор.       Его взгляд был пустым, как дно колодца. Он не двинулся сразу. Он смотрел. Долго. Будто изучал. Будто ждал, пока её дыхание станет всё прерывистей.

***

      Она пришла в себя в зале, стены которого были вымазаны пеплом. Её руки были связаны, рот — плотно заклеен. Огонь танцевал по кругу, хотя больше являлся не частью обряда, а скорее защитой от непрошенных гостей. Голоса в масках пели, будто во сне, будто в аду, но звуки были человеческими. И это пугало сильнее всего.       Голова раскалывалась, будто по черепу били раскаленным молотом, каждый удар пульсировал визгом в висках, белой, рвущей сетчатку вспышкой. Воздух был густым, удушающим, пропитанным едкой, сладковатой вонью гари и… чего-то еще, чего-то органического, паленого, от чего сводило желудок.       Она попыталась пошевелиться — и острая, жгучая боль скрутила запястья. Веревки, грубые, пропитанные потом и, возможно, кровью, впивались в плоть до кости, пережимая сосуды. Руки онемели, пульсировали тупой, невыносимой мукой, словно их медленно дробили.       Каждый вдох был мучительной, хриплой попыткой втянуть хоть глоток отравленного кислорода. Слюна, смешанная со слезами горечи и кровью от прикушенного в панике языка, скапливалась, вызывая рвотные спазмы, которые сотрясали все тело, обжигая горло кислотой.       И тогда она увидела огонь. Он не просто горел — он танцевал. Жадные языки пламени лизали каменный пол, выписывая пылающий круг, пожирающий тьму. Жар бил в лицо волнами ада, сушил слезы на щеках, обжигал веки. А внутри круга… Голоса. Они доносились из-под уродливых, искаженных звериных личин — масок, за которыми скрывались люди. Они пели. Монотонно, заунывно, словно погребальный плач, сливающийся с потрескиванием дров. Но это были человеческие голоса. Не демонический рев, а спокойные, почти мелодичные звуки, рожденные человеческими глотками. И это… это было невыносимо.       Вот он — истинный кошмар. Не чудовища из бездны, а люди. Люди, которые пели, пока огонь готовил ей погребальный костер. Люди, для которых ее агония, ее немой вопль, запертый за лентой, ее дрожь от боли и холода смерти — были частью ритуала. Эта человеческая нормальность посреди безумия, эта мелодия на фоне ее внутреннего, разрывающего грудную клетку крика — выворачивала душу. Страх перешел в чистую, животную истому. Тело сотрясали конвульсии ужаса, слезы текли непрерывным, обжигающим потоком, смешиваясь с пеплом на лице, превращаясь в грязную маску отчаяния. Мысли спутались, мир сузился до боли в запястьях, удушья во рту, пляшущего огня и этого кошмарного человеческого пения. Она была не просто пленницей. Она была живой жертвой на алтаре чьего-то безумия, обреченной слушать, как ее палачи поют ей погребальную песню.       Песнопение становилось всё громче, заливая залу криком тех, кто верил, что творит нечто великое. Мор стоял у алтаря, спиной к героине. Он поднимал руки к потолку, и пепел оседал на его ресницах, как благословение.       Но не суждено было свершиться предначертанному.       Пламя на алтаре сорвалось вверх, точно срываясь с цепей. Лепестки роз, устилавшие пол, взмыли в воздух, закружились вихрем — и в центре этого безумия появилась фигура.       Он.       Не из дыма. Не из света. Он вошёл как в прорезь самой реальности, как ошибка в замысле Бога.       — Поздно.       Мор обернулся, и в первый раз за всё время в его взгляде скользнула… осторожность. Как у животного, загнанного в угол.       Синнер подошёл к алтарю, сорвал ленту с губ — и её первый выдох прозвучал громче всех песнопений.       — Ты пришёл… — хрипло прошептала она.       — Я всегда прихожу, Одри. Когда ты зовёшь. Даже если ты этого не хочешь. Твои дружки только и делают, что путаются под ногами.       Он поднёс к ней ладони — и верёвки сами рассыпались прахом, обнажив кровоточащие запястья. Он не спросил, можно ли её поднять — просто взял на руки, и она, не в силах сопротивляться, спрятала лицо на его груди.       Обряд был разрушен. Вопль бешенства заполнил храм. Одри с трудом подняла голову. Губы еле шевелились:       — Ты не спасёшь меня снова? Ты говорил…       — И я солгал.       Позади уже грохотали шаги — астрейцы. Врывались, точно опоздавшие, как всегда. Давид выкрикнул её имя. Но она не отозвалась.       Малек посмотрел на них поверх её головы и улыбнулся — не хищно, не торжествующе. Почти… жалостливо.       Всё остановилось в один момент. Не просто замерло — выгорело.       Кровь загорелась воздухом, когда потолок взорвался светом.       Рафаил. Настоящий. С крыльями — не белыми, не мягкими, а раскалёнными, как сталь, вытащенная из кузни.       — Закрой глаза, Одри, — бросил он в зал, надеясь, что она здесь, но было поздно.       Пламя прошлось по кругу, ослепляя. Они кричали, роняли маски, осыпались, как пепел. Но Лэнг на месте уже не было.       Только сорванный с неё кулон, подаренный ангелом, валялся на каменном полу.       Рафаил поднял голову:       — Он её забрал.       — Кто?! — Давид и Микаэль вбежали, запыхавшись.       Ответила Рут, еле держась на коленях:       — Вы опоздали. Малек заберёт вас, как и её.       Рафаил обернулся. Его голос сорвался на ноты, которых от него никто никогда не слышал:       — Ты бросила подругу в руки чудовища?!

***

      В настоящем они сидели напротив друг друга в тени тяжёлых портьер, тишина между ними напоминала затишье перед последним выстрелом. Пламя в камине плясало нервно, как будто чувствовало, что воздух натянут, как струна. Одри не смотрела на него — всё ещё.       — Ты хотел убить меня.       Он склонил голову вбок, будто удивился такому наивному выводу.       — Хотел и должен был — это, знаешь ли, разные вещи, Одри.       — Ты бы не остановился. — Она прищурилась. — Если бы тебе не понадобилась я.       Он усмехнулся. Коротко. Почти снисходительно.       — Забавно. Ты говоришь это так, будто я первый, кто использует тебя. По-моему, твои новые друзья делают это куда изящнее. Выставить тебя приманкой была их затея, не так ли?       Он вытянул руку, опершись на подлокотник кресла, лениво играя пальцами с краем бокала. Взгляд скользнул по ней с ленивой, но узнаваемой ревностью.       — Он был милым, этот Давид. Заботливым. Смешным. Слишком… живым. Ты плакала у него на плече?       Она рвано вдохнула. Слова запоздали на секунду, но затем вылетели слишком резко:       — Когда тебя пронзили копьём — я думала не о Давиде. Я думала о тебе, идиот.       Пауза.       День был сухим и ветреным. Одри не говорила. Не жаловалась. Не плакала. Она просто была — существовала, как безликая тень среди других.       Малек исчез.       Копьё вошло в него с такой точностью, будто его ждали, будто знали, куда направить. Но страшнее всего — он сам взял древнее оружие и, с тем ледяным спокойствием, что всегда сводило её с ума, вжал его глубже, не позволив себе ни вскрика, ни слабости. Только последний взгляд — такой, будто между ними было не прощание, а обет.       — Когда занавес спустится, сделай то, о чем просил. — Это были его последние слова до того, как земля разверзлась, и его затянула тьма.       Теперь она сидела на коленях в своей комнате, спиной к двери, лицом к окну, не в силах выдавить из себя ни одной молитвы вслух. А внутри — вся она уже давно молилась за того, чьё имя считалось проклятием в этом доме.       Молилась по-настоящему. Как молятся грешники, не умеющие просить о прощении, но умеющие умолять о чуде.       Колени болели от давления дерева, губы дрожали от слов, которые нельзя произносить рядом с астрейцами. Они хотели его смерти. Хотели конца. Говорили, что зло должно быть искоренено — а она сгорала от желания только одного: чтобы он был жив.       — Пожалуйста… — Едва слышно. — Если ты всё ещё слышишь меня, если хоть что-то из нас осталось… просто выживи.       Она знала, что предаёт их. Каждого, кто сражался рядом. Своей верой, своим согласием чувствовать, своей невозможностью быть до конца на чьей-либо стороне.       Когда вечером в гостиной Микаэль и Давид обсуждали поиски тела, Одри стояла у окна с чашкой чая, будто в ней был яд, и глоток может всё закончить. На её лице не дрогнул ни один мускул, но под ногтями кожа была сорвана — она стискивала ладони так, что выступала кровь.       — Думаешь, он ещё жив? — спросил кто-то. — Астрея может ошибаться, с чего нам ей доверять?       — Даже если и был — теперь нет, — сухо бросил Кассиэль.       Лэнг кивнула. Повернулась. Улыбнулась. Сделала глоток.       А ночью опять встала на колени и дрожащими пальцами вырезала на внутренней стороне руки своеобразное «живи».       Потому что кричать уже не могла.       А верить — всё ещё умела.       Всё оставалось на своих местах.       Казалось бы.       Те же окна, за которыми ветер раскачивал деревья. Те же чашки на кухне, те же лица за общим столом. Только внутри Одри всё теперь было другое — будто мир продолжался по инерции, а она больше не была его частью.       С утра она услышала разговор в коридоре. Фелония обсуждала с Рафаилом обвал подземных камер в том районе, где Малека видели в последний раз. Тело не нашли. Только обугленные следы на камнях, исписанные странными символами, которые даже Микаэль не смог распознать.       Героиня стояла за дверью, как школьница, слушающая чужой телефонный разговор, будто в этих обрывках могла найти смысл своего существования. Они всё же не нашли тело. Эта фраза обожгла её сердце, как искра, и засела под рёбрами.       Днём ей на телефон пришло письмо без отправителя. Ни имени. Ни обратного адреса. Только один файл.       И только одно слово в названии: «Astrea.txt».       Она закрылась в ванной, будто бы принимала душ, но на самом деле с дрожащими пальцами открыла документ. В нём было несколько строк:       «На алтаре будет белая роза. Символ благодарности… или напоминание о потере. Прекрасное вознаграждение за ту вещицу, что ты решила оставить себе. Но выбирать уже тебе. Либо ты вернёшь мне то, что принадлежит мне, либо сама станешь частью обряда. Раскладывать студентку на алтаре мне пока не доводилось… но, согласись, всё когда-то случается впервые. Я бы не отказался исправить эту крохотную несправедливость. Разложить тебя на нём, flos aeternus — из всех кощунств это будет самым сладким. Пальцы на твоих запястьях. Холод камня под спиной. Святая тишина, нарушаемая твоим дыханием. До встречи. Надеюсь, ты сегодня в белом».       Девушка застыла. Сердце пропустило удар. Это был он.       Она бы узнала эти слова из тысячи. Его стиль — холодный, почти жестокий в лаконичности. Ни нежности, ни извинений. Только команды и подтекст. Но он был жив. Где-то там, за гранью. Смотрел. Ждал.       И, возможно, всё это время… давал ей играть свою роль, наблюдая.       Пламя в камине глухо треснуло.       Он замер — будто кто-то оттянул за край нитку на его лице. В уголке губ затаилась слабая, едва заметная улыбка.       — В каком ключе?       — Ты… — Девушка отвернулась, сжав зубы. Но он уже понял. Он всегда понимал быстрее, чем ей хотелось.       — Ты не ответила, — прошептал он, подаваясь вперёд. — В каком?       Она не шевелилась. Только глаза — слишком блестящие, слишком живые, говорящие сами за себя — не выдавали.       Он продолжил мягко, с тем самым ядом, что плёлся у него под кожей, как дым:       — Я знал, что ты помнишь. Знал, что ты шепчешь моё имя. Там. На своей кровати. Когда стены наконец молчат, когда ты думаешь, что одна. Когда пальцы скользят по телу, как в том сне. Помнишь?       Он почти шептал. Между ними оставалось всего несколько сантиметров.       — Одри. — Его голос стал шелковым, опасным. — Ты хотела забыть меня, и куда это тебя привело? Правильно, снова ко мне.       А продолжение вызвало мурашки:       — Скучаю по тому, как ты произносишь мое имя, как ты прогибаешься, как ломаешься, как макияж стекает по твоему лицу. В особенности по тому как трахаешься, по твоему вкусу.       «Ты подаришь мне ещё множество приятных мгновений, верно?»       Сны… Прекрасные игры разума.       Ночь разлилась густым сладким вином по её комнате. Свет не проникал внутрь, кроме тонкой, почти дрожащей полоски между неплотно сомкнутыми шторами. Она падала на кровать — узкая, тёплая линия лунного серебра, скользившая по изгибам её тела.       Одри лежала на спине, тень ложилась на лицо, лишь чуть задевая скулу. Ночная рубашка — тонкая, будто сотканная из сна — мягко облегала фигуру, подчёркивая едва заметный изгиб под грудью. Она медленно провела пальцами по коже — от ключиц, вдоль ложбинки, ниже, сквозь тепло и затаённую дрожь.       Где-то между дыханием и полуночным бредом он возник снова.       Он — сидящий на стуле, затянутый ремнями, с руками, связанными за спиной. Проклято спокойный, с прищуром. Наблюдающий.       — Тебе нравится видеть меня таким?       Голос был в ней — не снаружи, а под кожей, внутри.       Она не ответила. Не в силах.       Её ладонь скользнула ниже — вдоль живота, туда, где скапливалось напряжение. Тишина комнаты была наполнена только её дыханием и его воображаемым взглядом — холодным, притягательным, всевидящим.       — Ты всегда хотела всё контролировать, Одри. Но в этих снах ты сдаёшься мне первой.       Словно шёлк, её запястье затрепетало на коже.       Она сжала глаза. Пальцы подрагивали.       — Скажи, ты правда думаешь, что я не чувствовал? Даже тогда… Когда ты дрожала от своей же фантазии?       Он был нереален. Но в эту ночь — реальнее всех, кто звал её по имени.       А в её горле застрял стон, похожий на шепот.       На его имя.       Легкая ткань её сорочки почти не ощущалась. Она не желала прекращать. Лежала на боку, прижавшись щекой к подушке, и пальцы будто сами собой скользнули по телу, задержавшись на линии ключиц, чуть ниже. Тонкое движение — как будто хотела стереть с себя что-то липкое, прилипшее к коже. Но это было нечто иное. Это была мысль, образ, голос в голове, от которого не удавалось избавиться.       Он.       Сидящий в кресле.       Связанный.       Спокойный.       Наглый.       Чужой.       Голос — бархатный, тёмный, сдержанный, почти ленивый — разрывал воображение изнутри, не оставляя ей ни единого шанса укрыться от него.       Она не отвечала. Только дыхание сбилось. Словно подыгрывая своему кошмарному воображению, тело слегка изогнулось, и рука дрогнула, словно не она управляла ей, а он — даже здесь, в её сне, в её комнате, в ней самой.       На мгновение ей показалось, что его тень скользнула по стене. Что ремень в его руке натянут между пальцами. Что из-под расстёгнутой рубашки пробивается жар — слишком реальный, чтобы быть плодом фантазии.       Она зажмурилась.       Не от стыда. От слишком явного желания.       Никто не должен был знать.       Особенно он.       Но внутри неё, где-то глубоко, что-то уже давно не принадлежало ей самой.       — Вернёмся к похищению? Ты же сразу вспомнила, я даже не скрывал.       И они вернулись к воспоминаниям:       Она проснулась резко, как будто вынырнула из ледяной воды. Сердце колотилось в груди, как испуганная птица, а пальцы судорожно вцепились в простынь. Тонкий рассвет только начал окрашивать комнату, но Одри показалось, что на её коже всё ещё ощущались чьи-то пальцы. Она дрожала.       — Ты дергалась, — прозвучал тихий голос Малека. Он сидел рядом, спина прямая, руки сцеплены в замок. В его взгляде не было страха. Лишь наблюдение. Взвешенное. Холодное.       — На шее… — прошептала она, поднося пальцы к коже.       Он мягко, уверенно подошёл ближе.       — Дай взглянуть.       Она не сопротивлялась, когда он наклонился, подвинул волосы, коснулся кожи под подбородком. Там, где она чувствовала боль, уже проступали слабые тени от пальцев.       — Мор, — сказала она. — Он душил меня.       — Это был сон. Или то, что осталось после сна, — тихо ответил Малек. — Позволь…       Он коснулся её лба и начал говорить ровным, низким голосом, будто вплетая слова в её дыхание. Она чувствовала, как мир вокруг стекает в тугую спираль. Комната, свет, постель — всё исчезало.       Голос Малека вёл её туда, где память ещё болела:       — Где ты была… что слышала… запах, звук, прикосновения…       Образы всплывали в её голове вспышками: тёмная комната, мрак, кровь на полу, глаза, полные безумия. Руки, вцепившиеся в её горло.       Когда она пришла в себя, он сидел рядом, сосредоточенно наблюдая за ней. Его пальцы скользнули к вороту её рубашки — чуть отогнул ткань на плече, будто ища следы, что могли бы подсказать больше.       — Зачем… — начала она, но не успела договорить.       — Я должен знать, остались ли метки, — произнёс он почти шёпотом.       Воспоминания не заставили себя долго ждать. Она резко ударила его. Громко. По щеке.       — Ты, — прошипела она. — Это ты меня похитил. Не притворяйся.       В его глазах на секунду промелькнуло нечто дикое. А затем — усмешка. Он медленно развернул к ней лицо, всё ещё храня молчание.       Подался вперёд.       И — прикусил её щёку. Не больно.       — Наказание? — спросил он спокойно, глядя ей в глаза. — Или просто ты скучала?       Одри отпрянула. Горящая. Не от гнева — от чего-то более личного, уязвимого. Глупого.       Он смотрел на неё так, будто всё уже знал.       — Ты не простишь меня, Одри? Или боишься, что простишь слишком легко?       Она отвела взгляд, не найдя слов. И он не стал настаивать. Потому что уже победил. В этом раунде.       Откидывая её волосы за плечо, ладонью прошел вдоль шеи, едва касаясь.       Одри дёрнулась — слишком поздно, чтобы не показать, что его прикосновение вызывает у неё нечто большее, чем отвращение.       — Скажи, Одри… — его голос прозвучал мягко, почти ласково, но оттого ещё страшнее, — скольким из грехов ты уже предалась?       Он обошёл её, и она не могла не проследить за ним взглядом. Малек остановился за спиной, слишком близко, чтобы дышать ровно.       — Один из них точно доставил тебе удовольствие, — прошептал он у самого уха. — И я, признá-а-юсь, тоже остался доволен. Хотя бы этим мы с тобой честны друг перед другом.       Одно из достаточно прекрасных среди них, исполненный тогда наяву:       Щелчок замка эхом отозвался в тишине кабинета, отрезая их от внешнего мира. Воздух стал густым, пропитанным запахом старых книг, крепкого кофе и едва уловимым ароматом его одеколона — терпким, с древесными нотами. Одри почувствовала, как по спине пробежала дрожь, не от холода, а от предвкушения, которое Малек, казалось, умел разжигать одним только взглядом. Его глаза, тёмные и пронзительные, держали её в плену, пока он наступал, заставляя её отступать к массивному рабочему столу.       Синнер остановился в шаге от неё, его ладонь с тихим стуком легла на лакированную столешницу, почти заключая Одри в ловушку между его руками. Её сердце билось так громко, что она боялась, он услышит. Она нервно облизнула губы, и его взгляд, откровенный, почти осязаемый, проследил за движением её языка.       — Не скрою. Из глубин моей души выползает жгучее желание ощутить трепет твоего тела подо мной.       Наклонился ближе, его губы почти касались её уха, и шёпот, тёплый и обволакивающий, проник под кожу:       — Шепни «да», и тогда я покажу, как сильно мне этого хочется. Но только если согласишься, передумать я тебе не позволю.       Одри сглотнула, её горло пересохло, но внизу живота уже разгорался огонь, отзывающийся на его слова. Она посмотрела ему в глаза, чувствуя, как её решимость тает под его взглядом.       — Хорошо… Я говорю тебе «да», — выдохнула она, и её голос дрогнул, выдавая, как сильно она сама хотела этого.       Малек улыбнулся — медленно, хищно, с той уверенностью, которая заставляла её тело подчиняться ещё до того, как он что-то сделал.       — Тогда на колени, Одри, — произнёс он, и от его тона, властного и твёрдого, по её телу прокатилась волна жара, а внизу живота заныло с такой силой, что она едва удержалась на ногах.       Она медленно опустилась, её колени коснулись холодного деревянного пола, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Малек не торопился, его пальцы дразняще медленно расстегнули ширинку, каждый щелчок молнии звучал как удар по её нервам. Он смотрел на неё сверху вниз, его улыбка была одновременно обольстительной и требовательной, как будто он знал, что она уже принадлежит этому моменту.       Одри наклонилась ближе, её дыхание стало неровным, а пальцы, дрожащие от смеси нервов и желания, коснулись его бёдер. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и она почувствовала, как он напрягся под её прикосновением. Она подняла взгляд, встречаясь с его глазами, и в них было столько жара, столько обещания, что её собственное тело отозвалось пульсацией. Её губы коснулись его, сначала осторожно, пробуя, но его тихий выдох — низкий, почти звериный — подстегнул её. Она двигалась смелее, чувствуя, как его пальцы зарылись в её волосы, направляя, но не заставляя.       Малек выдохнул её имя, его голос сорвался на хрип, и это было как спусковой крючок. Его хватка в её волосах стала крепче, но он всё ещё сдерживался, позволяя ей задавать ритм. Каждое её движение, каждый звук, который он издавал, разжигал в ней желание угождать, растворяться в этом моменте, где не было ничего, кроме его вкуса, его тепла и её собственной потребности довести его до края.       Кабинет, книги, весь мир — всё исчезло. Остались только они: её колени на холодном полу, его пальцы, сжимающие её волосы, и нарастающий ритм, который уносил их обоих всё дальше, пока Малек не выдохнул резче, его тело напряглось, и она поняла, что он близко. Её собственное дыхание сбилось, жар внизу живота стал нестерпимым, и она ускорила темп, чувствуя, как он сдаётся ей, как контроль, который он так тщательно держал, рушится под её губами.       Малек зарылся пальцами в её волосы, натянул их до лёгкой, сладкой боли, и этот укол лишь подстегнул Одри, заставляя её выкладываться ещё сильнее. Её губы двигались с новой решимостью, каждый её вздох растворялся в его напряжённом дыхании, пока он не прервал её резким:       — Вставай.       Дрожа от смеси возбуждения и нервов, она поднялась с колен. Малек тут же оказался ближе, его пальцы собственнически скользнули по её ключицам, задержались на коже, горячей и чувствительной. Он зацепил край её платья, медленно, почти мучительно, потянул ткань вниз, обнажая её грудь. Его взгляд, тяжёлый и жадный, следил за каждым открывающимся миллиметром, и Одри почувствовала, как её тело отзывается на эту откровенную инспекцию, как жар разливается по венам.       Внезапно он развернул её спиной к себе, одним движением прижав к своей груди. Она ощутила, как его сердце бьётся в унисон с её собственным. Его беспощадные руки скользнули к её шее, пальцы слегка сжали, не угрожая, но напоминая, кто здесь задаёт ритм. Одри прильнула к его плечу, закрыв глаза, пытаясь унять щекочущее ожидание, которое грозило поглотить её. Она хотела его — не просто в своих фантазиях, а целиком, чтобы он заполнил каждую клетку её тела.       Малек подтолкнул её к столу, его ладонь мягко, но уверенно надавила на поясницу, заставляя её наклониться. Грудь девушки коснулась холодной лакированной столешницы, контраст с её разгорячённой кожей заставил её выдохнуть. Он не церемонился с одеждой: послышался жалобный треск ткани, но Одри было всё равно — её мысли путались, растворяясь в нарастающем желании. Она вцепилась в край стола, когда почувствовала, как он упёрся в её бёдра, а его колено раздвинуло её ноги чуть шире.       Ладонь, тёплая и уверенная, скользнула по её животу, вниз, между ног, и Лэнг рвано вздохнула, тело невольно выгнулось навстречу его прикосновению. Пальцы мужчины двигались медленно, исследуя, дразня, пока её дыхание не превратилось в серию прерывистых стонов.       — Умница, — прошептал он. — Ты подаришь мне ещё множество приятных мгновений, верно?       Не давая ей ответить, он перехватил её руки, одним движением свёл их за спиной, сжав кисти так, что она почувствовала себя полностью в его власти. Её тело дрожало, но не от страха — от нестерпимого желания подчиниться.       Её ответ был едва слышным, больше похожим на стон, чем на слово, но он услышал. Его рука, всё ещё сжимавшая её кисти, потянула чуть сильнее, заставляя её выгнуться ещё больше, а другая рука вернулась к её бёдрам, направляя. Когда он вошёл в неё, медленно, но неумолимо, та задохнулась, её пальцы вцепились в воздух, ища опору. Профессор двигался с уверенностью, с нарастающей интенсивностью, а её стоны смешались с его хриплым дыханием, кабинет наполнился звуками их тел, слившихся в одном ритме.       Малек замер на мгновение, словно смакуя момент, а затем с неожиданной нежностью заправил за её ухо влажную от пота прядь волос.       Её спина напряглась.       — Лень, — продолжил он, будто читая с её кожи. — Ты не хотела ничего делать с происходящим. Спряталась в стенах «Астреи», убегала от реальности, будто она не настигнет тебя и там.       Он провёл пальцем по линии позвоночника, точно распечатывая каждое слово на её коже.       — Гнев. Человеческий, живой, такой прекрасный. Когда я упоминал твою мать — глаза твои становились зеркалом бури. Гордость — ты ведь думала, что сможешь мне перечить. Что я не оставлю на тебе следов. Но, признаю, заставить пошатнуться твою гордость было… восхитительно. Мне — и Сомнусу.       Имя демона прозвучало как удар.       — Зависть… Ах, Одри. Стоило мне лишь упомянуть вишнёвый запах волос твоей подруги, и твои зрачки сузились, будто ты готова была сжечь весь этот мир дотла. Чревоугодие — разве не ты пыталась вернуть себе прошлую жизнь всеми способами, не довольствуясь тем, что дала тебе «Астрея»?       Он замер, наклонившись чуть ближе к её щеке.       — Похоть. Наш с тобой, — он выдохнул в губы, — самый сладкий грех. Ты помнишь. Как дрожала под моим взглядом. Как шептала моё имя, думая, что стены не услышат.       Одри сжала челюсть. Щёки горели, как после пощёчины. Он знал. Он чувствовал. Он выжигал в ней то, что она пыталась затаить.       — Осталось лишь одно. Жадность. — Он подошёл снова спереди, взгляд его темнел с каждым словом. — Твой последний, необузданный грех. Хочешь знать, как ты проявишь его?       Он нагнулся, их лбы почти соприкоснулись.       — Ты захочешь всё. Любовь, контроль, ответы, прощение. Захочешь меня. А я, Одри… я воспользуюсь этим. Потому что ты — последняя из цепи. И как только я соберу в тебе все семь, знаешь, что случится с человечеством?       Он улыбнулся. Медленно.       — Пополнит мои ряды.       Ладони упёрлись в его грудь, и она инстинктивно оттолкнула его. Малек не сопротивлялся, лишь отступил на шаг, его губы изогнулись в насмешливой улыбке. И вдруг, из ниоткуда, в его руке появился конец цепи — тяжёлой, серебристой, с звеньями, которые поблёскивали в свете, словно живые змеи. Он протянул цепь ей.       Девушка уставилась на цепь, её разум путался. Она не понимала, что он делает, но вид Малека, связанного этими звеньями, пробудил в ней что-то знакомое — образ из её давнего сна. Во сне он стоял на коленях, его шея была стянута кожаным ошейником, а цепь, которую она держала, связывала в странном, но опьяняющем танце власти. Этот образ вспыхнул в её голове, и реальность начала растворяться, подменяясь её фантазией.       Малек опустился на колени перед ней, несколько тёмных волосинок упали на лоб, а цепь, сковывающая его запястья, звякнула, когда он попытался пошевелиться. Одри шагнула ближе, её каблуки цокнули по деревянному полу, и она с лёгкой улыбкой коснулась его груди носком туфли. Она надавила, заставляя его откинуться назад, и его стон — низкий, почти звериный — разорвал тишину. Её пальцы сжали цепь сильнее, и она потянула, заставляя его голову запрокинуться.       — Вели любить, ласкать, лежать у твоих ног, — прошептал он. Глаза мужчины, всё ещё горящие, смотрели на неё снизу вверх, но в них не было сопротивления — только желание, которое он не мог скрыть.       Лэнг в своей фантазии завершила картину. Она представила — фантазия из тени дорисовала этот кожаный ошейник, чёрный, с серебряной пряжкой, и медленно, с почти ритуальной торжественностью застегнула его вокруг шеи. Металл цепи звякнул, когда она прикрепила её к ошейнику, и Синнер выдохнул, его тело напряглось, но он не отводил взгляд. Она потянула цепь сильнее, заставляя его податься вперёд, и его губы приоткрылись, выпуская ещё один стон, который эхом отозвался в её груди.       Снова надавила каблуком на его грудь, заставляя его опуститься ниже, почти касаясь пола. В этой фантазии она была госпожой, а он — её пленником, связанным не только цепями, но и её волей. Его дыхание стало прерывистым, его руки, всё ещё скованные, тянулись к ней, но она удерживала его на расстоянии, наслаждаясь каждым его движением, каждым звуком, который она вырывала из него.       — Ты мой, — прошептала она, дрожа от возбуждения. — Больше не сможешь меня оставить… Ты больше меня не оставишь.       Малек улыбнулся, даже в этой фантазии сохраняя тень своей дерзости, но его глаза выдавали его — он был её. Цепь повторно звякнула, когда она потянула ещё раз, и его стон стал громче, почти умоляющим. Как чудесно видеть профессора, знатно издевающегося над тобой, теперь на коленях. Заставлять желать свободы в твоём лице. Она наклонилась, её губы оказались в опасной близости от его, но она не поцеловала его — вместо этого она провела пальцем по ошейнику, затягивая его чуть сильнее, и его тело содрогнулось от этого прикосновения, выдавая себя внизу.       — Могу лишь догадываться, о чем ты думаешь, но это что-то очень мне не по вкусу?       Одри моргнула, всё ещё сжимая цепь, которую он ей протянул. Мужчина смотрел на неё, его взгляд был смесью любопытства и чего-то более тёмного, словно он знал, о чём она думает. Её сердце колотилось, фантазия всё ещё горела в её голове, но цепь в её руках была настоящей, тяжёлой, холодной.       — Могу я…?       Она не знала, что он задумал, но чувствовала, что этот момент — их игра, их борьба за власть — только начинается.