1. Первые симптомы

Гипотеза №1 «Голубой — цвет спокойствия» Гьяччо послушно сидит на холодном полу, обнимая колени, раздетый по пояс. Плечи напряжены, позвонки выпирают шипами вдоль сгорбленной спины. На лице — недоверие. На лбу — толстый слой порошковой смеси, которая щиплет кожу. — Ты мне ухо заляпал, — бурчит он, не поворачивая головы. — Прости. Я пытаюсь аккуратно, но тебя дергает. Мелоне сидит на койке в перчатках, которые стащил из медицинского блока. Салфеткой он вытирает Гьяччо затылок, чтобы оксидная смесь не стекала каплями по спине. Запах, конечно, не самый приятный — что-то между аммиаком, виноградным сиропом и марганцовкой. Рецепторы Гьяччо он, должно быть, сильно раздражает. Хорошо, что летом в их камере можно свободно открыть окно. Можно даже вывесить на решетку постиранные носки, чтобы те хорошенько просохли на солнце. Гьяччо поднимает глаза. Пытается разглядеть свое отражение в жестяной кружке на раковине. Не получается. А Мелоне видит, как волосы светлеют на глазах. Сначала рыжие, потом желтые, потом белесые. Гьяччо не привык к переменам, особенно к тем, что нельзя отменить. — Что это вообще будет за цвет? — Цвет спокойствия, — Мелоне снимает перчатки и кладет руки ему на плечи. Надавливает немного, будто хочет сделать массаж, но Гьяччо снова дергается: не трогай. Когда Мелоне отправляет его мыть голову в раковине, то сперва смеется, наблюдая, как Гьяччо корячится. Тем временем начинает замешивать в пластиковом стаканчике новый раствор — цвета ополаскивателя для рта. Но Гьяччо он цвет не показывает. Прячет, пока тот снова не сядет перед ним на пол, теперь уже — с мокрыми цыплячье-желтыми кудрями, торчащими во все стороны. Вода стекает по спине, промокает резинка широких оранжевых штанов от тюремной формы. Гьяччо морщится, когда чувствует пальцы Мелоне, поглаживающие его затылок. — Крась уже! Хватит меня гладить! Еще раз, и я тебе ногти вырву. — Знаешь, как непросто вырвать ноготь? — так же спокойно отзывается Мелоне. — Тебе, может, и хватит сил, но не хватит терпения. Он снова касается волос. Вылил краску прямо на перчатки, и теперь размазывает ее, как шампунь. Заставляет кожу елозить по крышке черепа. …Крышке? Или как… как назвать самую верхнюю часть? Ну ту, которую надо срезать, чтобы достать мозги... В фильмах про каннибалов так делают! Да как это называется?! — Мелоне! Как называется верхняя часть головы?! Вот там, где ты сейчас мне чешешь! — Кальвария. Или по-простому — свод черепа, — Мелоне произносит это мягко, будто читает лекцию, чуть склоняясь вперед. — Звучит, как название какой-то аквариумной рыбы. — Это из латинского. Calva — «лысая». Буквально — «лысая кость». Мелоне улыбается уголками губ и водит пальцами медленно, словно оценивает: бесит ли Гьяччо, что он теперь целиком у него в руках. Его череп, его волосы, его горячая голова — вся в этом тягучем голубом месиве. — А помнишь, какой участок ты себе отбил, когда врезался головой в ограждение? — продолжает Мелоне. — Лобную долю. И не просто долю — префронтальную кору мозга. Именно она отвечает за регуляцию импульсов, оценку последствий, эмоциональную гибкость… Он проводит пальцем по линии роста волос. — ...и способность тормозить агрессию. Гьяччо молчит. Не залипает — именно молчит. Потому что думает, что после такого падения на полной скорости, которое он пережил на соревнованиях по конькобежному спорту, проблемы с эмоциями — меньшие из проблем. Обидно, что зрение стало падать. А еще обидно, что в спорт ему не вернуться. Но он хотя бы жив… В гребаной тюрьме. На ближайшие двадцать лет. — То есть, я просто сломался, — резюмирует он. — Не ты, — отвечает Мелоне почти шепотом. — Сломалась цепочка нейронов. Очень узкая, но важная. Он бережно подбирает пружинистую прядь и смотрит, как впитывается краска. Гьяччо принюхивается. Теперь запах от смеси, которой Мелоне его мажет, еще более резкий и отвратительный. — Все, я смываю, — говорит он, поднимаясь с пола. — Ну дай еще пять минут. — Нет, надоело. У меня спина затекла. Гьяччо идет к раковине, включает воду — неизменно холодную — наклоняется, зачерпывает немного в ладони и начинает ополаскивать челку. И в этот момент замечает — вода, струящаяся с его волос. Она голубая. Голубая, как чернила, которыми подписывают допросы. Как конфеты из автомата. Как детская зубная паста. Как гребаная глазурь на праздничном торте. — Мелоне. — А? — Мелоне. — Что? Гьяччо распрямляется. Цветные капли бегут по лбу, по щекам, по голому торсу. Падают на пол у ног, разбиваются в брызги. — Оно голубое. Пауза. Мелоне кусает нижнюю губу. — Ну да, я так и сказал — цвет спокойствия. — Оно голубое, козел?! Жестяная кружка летит в сторону койки. Мелоне был к этому готов и успевает пригнуться. Кружка попадает в изголовье, отскакивает, ударяется об стену и звеня катится по полу. Гьяччо стряхивает голубую воду с пальцев и хватает все, что попадается под руку: свою оранжевую тюремную рубаху, подушку, связку мокрых полотенец. Все летит в Мелоне. А потом Гьяччо пускает в ход кулаки. — Ты что со мной сделал?! Какой нахер цвет спокойствия?! — Ну, получается, я соврал… Ай! Ах! Ха-х! Гьяччо! Не надо, Гьяччо! Мелоне смеется и визжит, как будто ему действительно весело, пока его бьют и пинают. Но когда Гьяччо хватает его за шиворот и целится кулаком в лицо, становится не до смеха. Мелоне вскидывает руки: — Подожди! Подожди! Посмотри на это иначе… — Ты больной, мать твою, психопат! — Ты тоже!.. Эта фраза будто сбивает Гьяччо с траектории. Он замирает. Несколько секунд слышно только, как на полу плещется вода. Все в голубом: плитка, раковина, одежда, они оба. Камера пахнет ядреным аммиаком. — Тебе правда идет… — тоненько лепечет Мелоне, сжавшись и зажмурив глаз. — Замолчи. — Гьяччо осматривается. Какой же здесь теперь бардак… — Лучше попросись в душ, — подсказывает Мелоне. — Постучи в дверцу и скажи: синьоры охранники, сопроводите помыться. — Так и сделаю, — выдыхает Гьяччо, но Мелоне не отпускает. Лицо его побагровело, стекла очков забрызганы краской, а зрачки бегают. Не нервный тик, но любопытно… Гьяччо рычит, перехватывает Мелоне за волосы и швыряет на пол. Так, чтобы тот как следует шлепнулся о плитку. — Чтобы когда я вернусь, тут все было чисто! Понял меня? Иначе я тебя прикончу, клянусь, Мелоне! — Да, хорошо. Хорошо… Гипотеза №2 «Ген Каина» «Мелоне — блестящий акушер и педиатр, уважаемый врач, но в то же время ученый-перверт», — как сказал на суде его адвокат. «Он не просто изучает генетику: его интересуют наследуемые формы девиантного поведения, и особенно — насилие. Его подход антинаучен, этически извращен, но сам он свято уверен в своей правоте. Вероятно, по причине того, что сам страдает психическим заболеванием. Нужна экспертиза!». Не прокатило. Мелоне признали вменяемым. Приговор на основе десятка-другого томов уголовного дела. Пожизненное лишение медицинской лицензии и до пятнадцати лет тюрьмы. За шантаж, подделку документов и умышленную постановку ложных диагнозов. Вред здоровью несовершеннолетних… Продолжать исследования в тюрьме непросто. Но Мелоне намерен. Даже без оборудования. И Гьяччо для него — настоящий подарок. Бывший спортсмен. Конькобежец. С детства приучен к порядку и дисциплине. «Ген Каина» пробудился в нем после травмы. Сброшен моральный барьер, социальная надстройка, блокирующая природную тягу. Свое преступление Гьяччо совершил в аффекте. Он не хотел, но инстинкт подтолкнул его. Вот, что действительно интересно. Вот, кого Мелоне так долго искал. Он собирал материал. Мог выдернуть прядь волос, пока Гьяччо спал. Завернуть в бумагу. Подписать. Присвоить номер. Он делал пометки в тетради — даже не шифровал их. Думал, что никто не поймет. — У тебя удивительная структура волосяной луковицы, знаешь? — сказал он однажды. — Такие вещи не бывают случайными. Есть данные, что у людей с определенной экспрессией MAOA корень формируется иначе. Тебе, возможно, это ничего не говорит, но я напишу статью. Гьяччо сначала злился. Мог влепить затрещину. Один раз плюнул Мелоне в лицо, за то, что тот слишком долго разглядывал его. Мелоне не обижался. Первое время совместного заключения Гьяччо считал его психом. Больным фантазером, типом из телепередачи про «безумных гениев и их бесполезные изобретения». Но время шло, и происходили странные вещи. Тюремные надзиратели хорошо относились к Мелоне. Просили взглянуть на нарыв, спрашивали, как лечить мигрень и несварение, приносили распечатки своих анализов крови и интересовались, что делать, если жена долго не могла забеременеть. Мелоне умел быть мягким и вежливым. Интеллигент. Уважаемый врач. Он помогал и взамен получал возможность ходить в душ по несколько раз на дню, красить волосы и часами болтать с кем-то по служебному телефону. А еще ему приносили разные вкусности. Особенно он любил соленые орехи и угощал ими Гьяччо. Похоже, он и впрямь что-то понимал в медицине. Не выдумал свое прошлое? Не наврал, чтобы не признаваться, что сидит за насилие или педофилию? И эти его эксперименты… Эти странные вопросы о том, какие отношения были у Гьяччо с матерью, из полной ли он семьи, в каком возрасте первый раз мастурбировал, не издевался ли над животными, не мочился ли в кровать и не любил ли играться со спичками — все это имело смысл? Как-то ночью Гьяччо не спалось. Он сел на своей койке и заметил, что Мелоне тоже не спит. Сидит под одеялом, накрывшись с головой, будто читает книгу или работает за ноутбуком. — Мелоне. Тот выглянул. Ни книги, ни ноутбука. Только пачка арахиса. Гьяччо собрался с мыслями. — У меня все время… — начал он, — Когда кто-то говорит не так. Или смотрит. Черт… Я не знаю. Как будто вспыхивает. Здесь, — он ткнул себе в грудь. — Хочется сделать больно. А потом — отступает. И стыдно. — Я понимаю, — ответил Мелоне. — Что это? — Твоя травма. Мелоне некоторое время молчал, глядя на Гьяччо из-под розовой челки. Его зрачки, казалось, светились — не от света лампы, а от какого-то внутреннего возбуждения. — Это не болезнь, — сказал он. — Не в привычном смысле. Не шизофрения, не маниакальное расстройство. Это — механизм. Тонко настроенный, уязвимый. Ты — продукт определенного набора факторов. Генетика, нейрохимия, травма. Ты не плохой, и судьба тебя не наказала. Просто у тебя в голове стоит переключатель, который однажды… заело. Гьяччо насупился, фыркнул, потом тихо произнес: — И ты можешь мне как-то… — Помочь? — Да… Мелоне на секунду затих. Потом слегка улыбнулся, по-настоящему тепло — не как обычно, когда ухмыляется своим мыслям. — Не знаю. Мне с тобой здесь сидеть еще двенадцать лет, так что я понаблюдаю. Если ты разрешишь мне задавать вопросы. Как доброволец. — Задавай, — сказал Гьяччо. Мелоне вытянулся на койке, будто собрался читать лекцию, а потом уселся по-турецки, облокотившись на изголовье, сжимая в пальцах арахисовую скорлупу. — Хорошо. Для начала: ты всегда чувствовал это — вспышку? В детстве? — Нет. Это было, но не так сильно. Я умел это игнорировать. Но иногда мог кого-нибудь ударить. — Было ли тебе стыдно после? — Не сразу. Потом — да. Когда получу ремня. Нас с братом строго воспитывали… Мелоне несколько раз щелкнул пальцами в воздухе, словно запоминая ритм. — Классика. Лимбическая система. Аффективное возбуждение. Контроль со стороны префронтальной коры ослаб. Там, где в здоровом мозге проходит торможение агрессии, у тебя — проход. Канал. Не замкнуто. А если еще и родители были строгими… Гьяччо сильнее нахмурился. — Это исправимо? — Частично. Мозг — не бетон. Но и я не нейрохирург. Я ученый. Я составляю модель. Потом, может быть, кто-то поумнее меня найдет способ починить таких, как ты. Или предсказывать. Или предотвращать. — Зачем тебе все это? — спросил Гьяччо. — Ты ведь мог быть обычным врачом. Жить нормально. Зарабатывать. Жениться, не знаю. А ты… ты же поехал головой. Какие-то эксперименты, ложные диагнозы. Мелоне смотрел на него очень спокойно. Без тени злобы или стыда. — Меня всегда раздражало, что наука ограничена этикой. — Он развел руками и покачал головой. — Что запрещено многое подвергать сомнению, потому что "так нельзя". Но если ты не тронешь — ты не узнаешь. Я врач. Меня учили спасать, но никто не учил понимать. Почему один человек рождается способным любить, а другой — нет? Почему один становится садистом, а другой — святым? Я не верю в добро и зло. Я верю в структуру и коды. Меня не интересует, кто хороший, а кто плохой, Гьяччо. Меня интересует: почему. Мелоне сжал кулак, ударил им несколько раз об ладонь и расколол новый орех. Ему что-то вспомнилось. — Ненавижу сырой арахис… Трудно чистить, — процедил он. — Так вот! Ты можешь быть моим ключом. Уникальный случай. Ты — живой эксперимент, который не надо фабриковать. Гьяччо хмыкнул. Хотел посмеяться, но не смог. Внутри было странное чувство. Одновременно приятное и отвратительное. До чего он докатился?.. — Тогда спрашивай. Только скажи, если… если что-то пойдет не так. — Я скажу, — пообещал Мелоне. — Ты и сам заметишь. Мы поработаем вместе. Это будет не просто наблюдение. Ты послужишь моим новым подопытным. — А кто был предыдущим? — Девочка. С тяжелым расстройством привязанности. Называла меня своим папой и укусила до крови, когда я сказал, что наклейки с лошадками для послушных пациентов закончились. Мелоне шевельнул пальцами, будто перебирая невидимую папку дел. Затем закинул в рот арахис и вновь посмотрел на Гьяччо — взгляд у него был все еще мягкий, но теперь в нем проступала сосредоточенность, почти азарт. — Следующий блок вопросов будет… интереснее, — как бы предупредил он. — Но ты же согласился, да? Мы же работаем. Гьяччо прищурился. — Работайте, док. — Отлично. — Мелоне довольно хмыкнул. — Ты когда-нибудь был влюблен? Гьяччо задумался, отведя взгляд. — Ну, было. В школе. Девчонка с фигурного катания. Потом — какая-то студентка медсестра. Трахались пару недель. — «Какая-то»? — удивился Мелоне. — Ты говорил ей, что влюблен? — Нет. — А почему? — Да откуда я знал! Просто… не думал об этом. Захотел — пришел. Не захотел — не пришел. Все. Мелоне опустил взгляд. Перестал жевать. Задумчиво покусал ноготь на большом пальце. — А бывают ли у тебя фантазии, связанные с насилием? Гьяччо хотел было переспросить, что именно Мелоне имеет в виду под «насилием». Но у его внезапного психотерапевта была такая живая мимика, такая красноречивая ухмылочка в уголке губ, что вопрос остался только один: — Это обязательно? — Это важно, — обходительно пояснил Мелоне, резко меняя выражение лица. — Я же не за тем спрашиваю, чтобы подрочить на твои ответы, Гьяччо. — Да кто тебя знает… — …Я фиксирую структуру возбуждения, связанную с аффектом. Это не про мораль. Это про импульс. Молчание. Скрежет ногтем по койке. — Бывают, — буркнул Гьяччо. — Иногда. Но не как ты себе воображаешь. Мелоне кивнул, чуть склонив голову. — Спрошу точнее. Бывают ли у тебя образы? Например, ты представляешь, что бьешь кого-то во время секса? Или что тебя держат. Связывают. И это вызывает возбуждение? Гьяччо резко повернулся к нему, почти рыча: — Чего? Мелоне снова заухмылялся. Потянулся за тетрадью, которую прятал под матрасом. — Ты же никому не рассказывал, правда? О том, что иногда тебе хочется не трахнуть, а уничтожить. Или, наоборот, — чтобы тебя били, оскорбляли, таскали за волосы, плевали в тебя и наступали на лицо... Чтобы снять напряжение. Я знаю. Таких как ты много. Гьяччо вздрогнул. Не то от слов, не то от того, как Мелоне их произнес. Почти шепотом, с каким-то даже… восхищением? — Нет. Мелоне немного подался вперед. Его голос стал тише, но напряженнее — как будто он вошел в ту самую зону, которую так долго искал. Пульсирующее ядро. — Ты думаешь, я осуждаю тебя? Да я тебя боготворю, Гьяччо. Я сам немного такой, — добавил Мелоне, кусая колпачок от ручки. — Только мне повезло больше. У меня высокий интеллект, но отсутствует эмпатия. Правда я научился ее включать. А ты нет. Тебя рвет. Гьяччо сидел молча. И молчание было признанием. — А ты когда-нибудь фантазировал, что кто-то сопротивляется? Не хочет, но ты продолжаешь? — Нет. — А если наоборот? Кто-то делает с тобой, что хочет... Тебе страшно, но тело — откликается? — Я сказал, нет, — глухо проговорил Гьяччо. — Ты уверен? Мы не говорим о влечении в реальности. Это просто механизм возбуждения. Он может быть завязан на страхе, на унижении, на ощущении власти или… — Нет! — резко бросил Гьяччо. — Я не трахаюсь в страхе, понял? Меня это не возбуждает! Я не из твоих клинических уродов! Мелоне не вздрогнул, не изменился в лице. Он только чуть склонил голову, вглядываясь сквозь полумрак, будто мог разглядеть нечто под поверхностью кожи. — Но ты, бывало, представлял, что причиняешь кому-то боль во время секса, я правильно понял? — Черт… Немного. Иногда. — Насколько немного? Удушение? Удары? — Может… что-то вроде. — А кровь? Слезы? Паника? Убийство? — Нет! — вскрикнул Гьяччо. — Cazzo, нет! Ты перегибаешь! — Я должен перегибать. Это так строится модель. На пороге отказа, на границе. Я проверяю, где тебя выключает. — Меня выключает, когда ты несешь вот такую херню, — процедил Гьяччо. — Скажи, ты мастурбируешь часто? — Все, сдохни, — выдохнул Гьяччо, закрывая лицо руками. — Это тоже ответ. Мелоне заполнил какую-то свеженачерченную графу. С хрустом разломал еще горсть орехов и протянул. — Возьми. Угощение после исповеди. Гьяччо медленно взял один орех. Ему было тошно. И при этом — странно спокойно. Отчего? Да хотя бы оттого, что Мелоне не вынуждал его казаться добрее. И пока он обдумывал это непонятное ощущение, Мелоне разложил скорлупу рядом с тетрадью и записал свой небольшой вывод: «Отрицание при пересечении порога фантазийной идентификации. Стыд — сохранен». — Di molto, — произнес он и поднял глаза, смахивая с лица волосы. — Теперь вот какой вопрос: ты когда-нибудь испытывал влечение к людям своего пола? Гьяччо шумно выдохнул через нос, хрустнул зубами и, проглотив вставший поперек горла арахис, прорычал: — Это вообще при чем? — Всего лишь вопрос. — Если скажу «нет» — ты запишешь в графу «латентный гомосексуализм»? Вы же всегда так делаете. Мелоне промолчал, но отрицательно покачал головой. Гьяччо долго смотрел на него. Сквозь падающие на глаза волосы, сквозь заляпанные стекла очков, сквозь все накопившееся раздражение пытался разглядеть — это игра или ловушка? Было в Мелоне что-то гадкое и одновременно завлекающее. — Ты что, ищешь во мне партнера для своих садо-мазо игр? — А если так? — Мелоне приготовил ручку. — Тогда я согласен. Давай от вопросов сразу к делу, док! — прыснул Гьяччо, но смеха в голосе не было. — Запиши там: пациент защищается с помощью сарказма, чувствуя угрозу. — Уже, — сказал Мелоне и провел черту в тетради. — Итак. Ты когда-нибудь испытывал влечение к мужчинам? — Нет, — отрезал Гьяччо. — Ни разу, блять. Мелоне молча записал. Его пальцы щелкнули орех, и скорлупа рассыпалась на коленях. — Хорошо. Тогда давай поговорим о твоем брате. Гьяччо обернулся к нему медленно и осторожно. Разговор стал другим. Даже воздух в помещении, казалось, потяжелел. — Когда ты убил его, Гьяччо — что ты почувствовал? Несколько секунд держалась тишина. Звуки за решеткой, щелкание ручки, шорох страниц. Но внутри — гул. Громче любых слов. — Ты хочешь, чтобы я тебе сказал «облегчение»? — произнес Гьяччо, не сводя глаз с Мелоне. — Или что я разрыдался? Или что мне снился его голос? Чего ты хочешь? — Я хочу правду. Скажи как есть. — Я не помню, — выдохнул Гьяччо, не скрывая отвращения. — А если подумать? Я не следователь. Можешь не изображать передо мной помутнение рассудка, чтобы сойти за психа. — Черт возьми, я правда не помню. Было тихо. Ни гнева, ни паники. Но я… — Гьяччо закрыл глаза и с нажимом провел ладонью по лицу. — Сожалел, наверное. Сожалею. — Но ты бы сделал подобное снова? Мелоне не писал. Просто смотрел. Как смотрят на механизм, который внезапно начал работать. — Не с ним, — отозвался Гьяччо. — Он этого не заслуживал. Мелоне замер, будто к чему-то пришел. Затем закрыл тетрадь — бережно, со странной мягкостью, не свойственной его прежнему азарту. Он убрал ручку, спрятал все под матрас и без слов откинулся на спину. Скрипнули пружины. — Мы вернемся к этой теме позже, — сказал он, не глядя. — Сейчас ты устал. Гьяччо не ответил. Просто остался сидеть, глядя в пустое пространство. Прошло почти полминуты, прежде чем он тоже медленно лег — на бок, к стене. Пусто, — подумал он. Вот тогда, после… было пусто. Даже не больно. Даже не страшно. Покой. Абсолютный. Ни мыслей, ни тела. Гьяччо просто смотрел на его шею, потом на то, как он упал, и знал: больше ничего не будет. Ни шума, ни драки, ни слов. Все — закончилось. И именно это — конец — оказалось самым пугающим. Не сам поступок. Не кровь. А то, что ничего нельзя было вернуть. Ни брата, ни себя прежнего. Он зажмурился. Миг — и все снова всплыло. Кухня в родном родительском доме. В глазах — злость, в груди — тряска. А потом — нож. Или не нож? И, может, не только в шею. Все спуталось. События расползлись по времени, как круги по воде. Только пустота осталась точной. Чистой. Леденящей. Гьяччо закинул руку за голову. Он знал: завтра Мелоне снова спросит. Может, о матери. Может, опять о сексе. Может, о страхе, который приходит во сне. И он, вероятно, снова ответит. Потому что нет смысла молчать и лгать, если жизнь твоя — кончена. Когда Гьяччо отсюда выйдет, ему будет 42. И вернуться будет некуда. Незачем. Мир будет совершенно другим. Хотелось бы Гьяччо быть таким, как Мелоне. Хотелось бы все понимать и на что-то надеяться. Хотя бы себя. Хотя бы на собственный разум.