2. Нервный тик

Гипотеза №3 «Громоотвод» — Ты всегда так рано просыпаешься? — Да. — У тебя бессонница? — Нет. — А что снилось? Это начинается сразу после утреннего подъема, и с тех пор, как Гьяччо дал согласие, не прекращается. Мелоне словно прилип. Таскается позади вытянутой розовой тенью. Он ходит за Гьяччо в столовую — и спрашивает, жуя булку без корки: — Ты заметил, что тюремный хлеб пахнет уксусом? — … Гьяччо неспешно доедает кашу. Сидит сгорбленный, сложив ногу на ногу. Ложка клацнула об край миски, и его веко дернулось. Мелоне продолжает: — Ты, когда в последний раз дрочил, представлял конкретную женщину или так, абстрактно? — …А ты когда-нибудь получал подносом по носу? — Нет. — Получишь. Давай не при всех. — Ну тогда другой вопрос, — Мелоне наклоняется поближе, понизив голос. — Ты когда-нибудь чувствовал к женщине что-то сильнее желания? Например, влечение, но без возбуждения? Гьяччо вздыхает. Молча отодвигает свой поднос в сторону, подчеркнуто дистанцируясь. Мелоне запоминает, что запишет в блокнот, когда вернется в камеру: «Пункт 14: избегание прямого контакта, переход к отстраненности при упоминании женщин. Потенциально — фрустрация, подавление потребности в близости». На прогулке Гьяччо ходит быстро, размашисто, держит плечи напряженными. Мелоне едва поспевает сбоку. — А ты когда-нибудь страдал от сексуальной неудовлетворенности? Гьяччо морщится, поправляет очки, но он не останавливается. — Или тебе достаточно собственной руки? Он бросает на Мелоне взгляд. Прямой. Пустой. Холодный. Лучшее научное свидетельство в своей равнодушной прямоте. — Так понимаю, это да. Запишем как пункт 17: эмоциональная индифферентность как форма защиты. — … — Не хочешь говорить — я зафиксирую по внешним признакам. Слушай, ты в курсе, что у тебя походка, как у боксера? — В курсе. Ты хочешь это обсудить? — Не совсем. Просто пытаюсь понять, что тебе дает уверенность в себе. Она ведь у тебя есть. Вот у многих — нет. А у тебя — есть. — Это не уверенность. Это презрение. — К кому? — К тебе, в первую очередь. — Гьяччо осматривается. Прогулка по двору значит полчаса нарезать круги по бетонной клетке. — Ну и вот к тому надзирателю с дубинкой наготове… Ненавижу, как он на нас смотрит. — Расскажи мне, как он тебя бесит, — потребовал Мелоне, вставая вровень. — Давай. — Зачем? — Будем учить тебя сливать гнев порционно. Чтобы не было сильных вспышек. Понимаешь, это как плотина, которую прорывает, если вода… — Я понял, — обрывает его Гьяччо. — Ну так выскажись, — мягко, как вежливое приглашение на светскую беседу. — Ну же, упомяни каждую мелочь, которая тебя злит. — Ладно. Этот хмырь, например, — Гьяччо кивает на надзирателя у двери. — Он машет дубинкой, даже когда ничего не происходит. У него комплекс власти. Он всегда так долбит ключами по дверям камер… Надел бы на голову кастрюлю и себе бы так постучал! Мелоне чуть-чуть улыбается. — Дальше. — Еще он жует жвачку с открытым ртом. Слышал? У него челюсть скрипит, как дверь сортира на ветру. — Прекрасно, продолжай. — Он, блядь, делает перекличку в 5:45, будто ночью кто-то из нас может пролезть сквозь эти прутья, между которыми два сантиметра! И я ненавижу, как он говорит «номер тринадцать, вперед», будто в рыло плюет! — Di molto! — хлопает в ладоши Мелоне. — Ты справляешься великолепно! — Что еще за di molto?! — Гьяччо резко поворачивается к нему. — Ты вообще откуда родом? — Из Тосканы. — Тогда нахера ты ломаешь итальянский, как голландская проститутка?! Кто так говорит: di molto?! Надзиратель хмуро разворачивается, уперев руки в бока: — Эй, тринадцатый! Тише! Чего разорался? Хочешь опять срать под себя в карцере — продолжай. Морду в пол и гуляй! У Гьяччо багровеет лицо — он застыл. Взгляд в землю, руки сжаты в кулаки, правая судорожно подергивается — он едва не срывается вперед, готовый игнорировать и дубинку, и электрошокер. Но не идет. Он не отводит глаз. Не дышит почти. Пауза длинная, будто замерло сердце. Потом — он поворачивается к Мелоне: — Ты меня так сильно бесишь, что на других уже не остается злости. — Это хорошо, — отвечает Мелоне. — Хочешь протестировать на мне предельную агрессию? Гьяччо фыркает. — Хочу. Но ты будешь плакать, и это опять испортит все. — Я не плачу. Они идут молча еще полкруга. Ветер холодит ладони. Гьяччо все еще прячет в карманах сжатые кулаки, но в осанке — чуть меньше стали. Мелоне улыбается. Он получил то, что хотел. «Пункт 18: гнев может быть направлен — и безопасно рассеян — через речь. Но объект-громоотвод должен быть готов его вынести. Я готов!». В медблоке, пока Гьяччо ждет очереди за какими-то дурацкими витаминками, Мелоне присаживается рядом на лавку и начинает с невинного: — Получается, ты был девственником до двадцати лет? Гьяччо даже не смотрит на него. — Тебе правда не страшно, что я могу тебе башку проломить? — Пока не страшно, — весело отвечает Мелоне. — Ну скажи. — Да. — И как это было? — Что? — Первый раз. Где, когда? Как себя чувствовал? Волновался? Быстро кончил? Знал, что делать? — Ты же… тебе же просто нравится злить меня, признайся! На кой черт тебе это знать? — Это очень важная информация. Без этого нельзя составить полную карту поведенческих паттернов. — Полную карту твоего черепа я сейчас составлю, псих. Но в душевой все достигает предела. Гьяччо только успел встать под струю воды, как сзади раздался знакомый голос — и резкий звук шлепающих по кафелю босых ног. — Гьяччо, а у тебя на левом бедре шрам! Это от чего? — От тупого объекта, в данный момент стоящего позади меня… — Очень изящно. А если серьезно? Тебя порезали в драке? — Ты серьезно хочешь продолжить допрос, пока я голый? — Это важный контекст. Интимная обстановка располагает к откровенности. К тому же, я всегда все фиксирую. — Да ты пялишься на меня! — Нет! Я анатом. Заметил, что у тебя любопытное телосложение. Очень компактное, но при этом… — Закрой. Рот. Пауза. Шум воды. Мыло скользит по плечам. Гьяччо стирает с лица раздражение. Мелоне на мгновение умолкает, потом: — И все же: первый секс — ты был сверху? — Cazzo Dio... — Это ведь многое говорит о личности. И о привязанностях, и о… БАМ! Все оборачиваются. По душевой эхом разнесся оглушительный удар — Гьяччо врезал кулаком по кафельной стенке. — Bene, ладно, — отозвался Мелоне, отступая назад. — Не сейчас. Понял. — Я тебя утоплю… Прямо в сливе… Идиллическая утренняя сцена закончилась тем, что Гьяччо, все еще мокрый, выбежал из душевой, не дождавшись даже полотенца, и громко хлопнул дверью камеры. А через три минуты она тихонько приоткрылась. — Я не ошибусь, если запишу «сверху»? — спросил Мелоне, вытаскивая тетрадь из-под матраса и тут же роняя ее на пол, уворачиваясь от летящего в него тапка.

***

Зал заседаний научного совета Института нейробиологии и поведенческой генетики. Дубовая панель, эмалированный герб на стене, окна задернуты тяжелыми шторами, в зале густо от тишины и пыли, летающей в воздухе. В аудитории — семеро членов ученого совета. В центре — профессор Сфорца, председатель. По сторонам — клиницисты, молекулярщики, биоморалисты, католический епископ. За трибуной — местный феномен. В прошлом — мальчик вундеркинд, поступивший в престижный медицинский университет. Ныне — практикующий доктор, двадцати с половиной лет, в аккуратном костюме, с живыми глазами и нервозностью в движениях. — Доктор […], вы имели доклад по пункту 37: «Влияние гена MAOA на поведенческую регуляцию у человека». Можете произнести заключительное слово. Он кивает, откладывает свой аккуратный блокнот, и начинает говорить — резко, но точно: — Уважаемые члены совета. Я не прошу вас поверить. Я прошу вас взглянуть. На данные. На кривые. На корреляции, которые повторяются из выборки в выборку. Мы говорим о гене MAOA — ферменте, регулирующем уровень серотонина и дофамина. Мы говорим о детях, которых службы опеки и образования зовут «трудными», «агрессивными», «проблемными». А я говорю — носители до сего дня не выявленной мутации. — Доктор, Вы утверждаете, что гнев — это генетическая программа? — Я утверждаю, что импульсивная агрессия может быть вызвана дисбалансом катехоламинов в головном мозге, особенно у людей, переживших насилие в детстве. У лиц с редуцированной активностью MAOA — в частности, аллель низкой экспрессии. У них снижен контроль над лимбической системой. Это наблюдаемый факт. — Это евгеника в новой обертке! — возмущается академик Пандольфо. — Вы хотите маркировать людей как генетически склонных к насилию? — Нет. Я хочу предупредить насилие до того, как оно произойдет. Я хочу объяснить почему мальчик из Кампании, избивавший мать, плакал и просил связать себе руки. Почему женщина, убившая трех собственных детей, говорила: «Оно было сильнее меня». Я хочу, чтобы у психиатров был инструмент прогнозирования. Гул. Кто-то закуривает, кто-то поворачивается в сторону окна. — И что же Вы предлагаете? Проводить дорогостоящее генетическое исследование всем младенцам? Закрывать по лабораториям тех, у кого обнаружена мутация гена? — Я предлагаю отслеживать биомаркеры по рекомендации службы опеки. Я предлагаю программу превентивной терапии. Я предлагаю, в конце концов, перестать делать вид, что воля — это магия. Потому что если человек болен, мы лечим его. А не ждем, пока он кого-то зарежет, чтобы потом развести руками! — И какой у Вас был метод? — раздраженно спрашивает профессор Рамонти. — Мыши? — Сравнительная выборка: 94 пациента с агрессивно-деструктивным поведением и подтвержденным травматическим опытом в анамнезе. У 76% из них обнаружены мутации в промоутерной области MAOA. У группы контроля — 9%. — И вы считаете это достаточным доказательством? — Я считаю это началом взрослого разговора. Без мистики. Без морали. Без слова «зло» как объяснительной категории. — Вы играете в Бога, доктор […], — спокойно говорит Сфорца. — Вы хотите знать, кто склонен убивать. А завтра захотите решить — кого нужно изолировать. Или — стерилизовать. — Я — врач. Я хочу знать, кого можно спасти. — Спасти? — один из членов совета усмехается. — От чего? От них самих? — От сломанного нейрохимического механизма. От одиночества и ярости, которую они не выбирали. Которую мы не выбрали. Я прошу дать мне право продолжить. Научную визу. Идти дальше. Если вы откажете — вы оставите этих людей без языка, на котором они могли бы объяснить, почему они такие. Пауза. — Голосование. Кто за допуск к продолжению программы доктора […] — прошу поднять руки. Шорох. Один голос. Второй. Остальные — молчат. — Кто против? Четыре руки. — Один воздержавшийся. Решение: отклонить. Тишина. Докладчик не двигается. Лишь скребет ногтями ладонь, пряча руки за спиной. — Спасибо за ваше время, доктор. Но прежде чем докладчик успевает сделать шаг от трибуны, его останавливает сухой голос откуда-то с правой стороны. Он принадлежит профессору Витторио Кьянти, завкафедрой клинической биоэтики: — Простите. Прежде чем вы покинете зал, доктор […], я хотел бы уточнить один пункт. Докладчик замирает. Глаза изумрудно загораются. — Да, конечно. — Вы утверждаете, что выборка состояла из девяноста четырех пациентов. Серьезные и дорогостоящие клинико-генетические обследования, я полагаю? — Верно. — И вы… получили их информированное согласие? Финансировали исследования из личных средств? Короткая пауза. Докладчик отвечает ровно: — В ряде случаев — согласие и финансирование было получено от опекунов. В большинстве — через попечителей. Речь шла о пациентах в системе, и… часть из них — из учреждений закрытого типа. — Что значит — «в системе»? — уточняет кто-то из правых рядов. — Под наблюдением государства. Реабилитационные центры, госпитали. — Конкретно? — вставляет профессор Рамонти. — Мы говорим о подростках? О детях? О заключенных? Докладчик нервно сглатывает. — Несовершеннолетние, да. Под наблюдением. Иногда — по решению суда. Но я всегда... Я работал только с теми, кто не был в состоянии выразить осознанный отказ. Процедура была согласована с… — С кем? — подает голос Сфорца. — ...с медицинским куратором одной из структур при министерстве, — выдыхает докладчик, начиная терять темп. — Это был исследовательский протокол. Я имел устное согласие со стороны… — Доктор […], — прерывает его Витторио Кьянти, — вы утверждаете, что провели глубинное поведенческое и генетическое тестирование почти сотни несовершеннолетних под наблюдением государства... без письменного разрешения ни от институций, ни от этического комитета? — Это не совсем так. Мы... Я предполагал, что получение вашего официального разрешения на продолжение моего исследования даст ретроспективную легитимность, и, в любом случае… Он сбивается. — Вы предполагали? Зал шумит. Кто-то покашливает. Кто-то что-то чиркает на бумаге. Кто-то хмыкает. Слово «предполагал» на научной комиссии звучит как «забыл зафиксировать улики» в суде. Докладчик чувствует, как по спине бегут ледяные мурашки.. Его вымораживает не отказ — к нему он был готов. Его пугает то, что он — врач, который грубо нарушил протокол. И об этом… догадываются. — Ваша научная и медицинская деятельность будет тщательно проверена, — произносит Кьянти, глядя в сторону председателя. — Речь о возможном нарушении прав несовершеннолетних в уязвимом положении. — Благодарим вас, доктор, — сдержанно говорит Сфорца. — Вы свободны. Он выходит, закрывает за собой дверь. И в этот момент впервые за много лет чувствует желание убежать. Просто — идти быстро, быстрее, прочь от этих стен, от этих слов, от ожидания, что уже завтра к нему могут нагрянуть с проверкой. Этого стоило ожидать. Он слишком долго работал на грани. Слишком долго прикрывался научной необходимостью и фальшивыми документами. Но теперь у него больше не будет прикрытия. Он надеялся, что официальное одобрение даст ему право продолжать исследования — и узаконит все постфактум. Вместо этого он получил отказ. И теперь каждая пробирка, каждый лист анкеты, каждый образец крови, взятый у ребенка в «учебно-коррекционном центре» — может обернуться статьей. Будет подсчитана каждая лира, из той суммы, которую он вытянул из родителей своих пациентов откровенным шантажом. Он идет по коридору, уже понимая, что дальше все изменится. Что теперь — или побег в тень, или… Он сжимает в руке блокнот.

***

— Ну, ты облажался, — говорит Гьяччо. — Я тут поразмыслил над твоей историей. На что ты вообще надеялся? — Я неплохо подделывал документы, — отвечает Мелоне. — И времена тогда были такие… бюрократическая машина давала сбои. — Зато деньги щепетильно считают. Мелоне занимается йогой в камере. Волосы собраны в хвост, оранжевые брюки приспущены, рубаха завязана узлом на ребрах. Пол скользкий, камера узкая, и каждый раз, когда он разводит руки, пальцы касаются стены. Гьяччо рассматривает его худощавое, вытянутое тело, выступающие позвонки, отмечает, как бедра дрожат от напряжения. — Ты криво тянешься, — говорит Гьяччо, лениво жуя зубочистку. — Я нормально тянусь, — сквозь зубы шипит Мелоне. — Это адхо мукха шванасана. Она и должна быть некомфортной. — Ты ломаешь себе бедра, — насмешливо тянет Гьяччо. — У тебя таз перекошен. Центр тяжести гуляет как у пьяницы. И вообще… — он спрыгивает с койки. — Кто тебя учил йоге? Гребаные хиппи из сквот-отрядов? Мелоне поворачивает голову. Смотрит, неловко поправляя свою прозрачно-фиолетовую повязку на глазах. — Я сам учился. Потому что мне это нужно. Это дает контроль. Помогает… — …глушить убийственные порывы? — усмехается Гьяччо и подходит ближе. — Ну-ну. Он встает за спиной. Смотрит на позвоночник Мелоне, как архитектор на сбитый уровень. Потом осторожно надавливает ему на поясницу и берет под локти. — Расслабься. Опусти таз. — Не надо. — Расслабься, доктор. Я аккуратно. И тянет. Медленно, но без пощады. Мелоне едва не падает лицом вниз, но запрокидывает голову, и от этого связки в ногах натягиваются еще сильнее, как иссохшие канаты. — Ах-й! — вскрикивает он. — Гьяччо, стой! Стой! Отпусти, это невыносимо! — Дыши через нос, — говорит тот с выражением спортивного инструктора, которого уволили за садизм. — Чувствуешь, как тянется? Вот это и есть прогресс. — Прогресс — это когда мне разрывают сухожилия? Отпусти! Гьяччо хохочет и резко отпускает. Мелоне валится на бок, шипит и трет бедро. — Ты изверг. — Я спортсмен. А ты ученый. Мы квиты. Он опускается рядом на пол, садится в позу лотоса. Безупречно. Смотрит в упор. — Ну и как ощущения? — Как после допроса в прокуратуре… Гьяччо хохочет. Мелоне молчит. Лежа на боку, он снова поправляет свою повязку. Потом откидывается на спину и смотрит в потолок. — Знаешь что, — говорит Гьяччо, продолжая хихикать. — Ты — неаккредитованный шарлатан, который подсадил детей на антидепрессанты ради цифр в таблице. — Неправда. Ты же видишь: я тебе помогаю. — Ага, как СПИД помогает укреплять иммунитет. Мелоне закатывает глаза, затем медленно выдыхает и с усилием подтягивается, садится. Его движения еще судорожные, но в голосе уже — усталое, почти наставническое спокойствие: — Я научил тебя спускать давление. А сейчас — пытаюсь научить предвидеть последствия своих решений. — Предвидеть? — усмехается Гьяччо. — Ты утром попросился ко мне на койку, потому что тебе стало холодно. Я тебя пустил. А потом отпинал. — Я показал тебе наглядно, в чем твоя проблема, — спокойно отвечает Мелоне. — Ты впустил меня, потому что тебе стало меня жаль. Или потому что в моменте ты подумал: ну и ладно, ничего страшного. А потом — ощутил дискомфорт. Тело вжимается, одеяло стянуто, и рядом дышит кто-то чужой. И ты не выдержал. Разозлился. Он опять наклоняется вперед, сверлит Гьяччо взглядом из-под повязки. — Но ведь ты мог это предсказать. Ты же знал, что тебе это будет неприятно. Ты знал, что я — мерзкий, мерзлявый и озабоченный придурок. Ты просто не подумал. А потом сорвался. Вот о чем я. Сначала — импульс, потом — ярость. Это цепь. Я не осуждаю. Я просто объясняю. Гьяччо смотрит на него пристально. Зрачки у него узкие, лицо каменное. И только где-то в области скул, под кожей, прячется спазм. — Ты правда думаешь, что меня можно научить тормозам? — Нет, — отвечает Мелоне. — Но можно научить замечать, когда ты уже летишь с горы. Это — возможность успеть подстелить солому. Гьяччо встает, кидает зубочистку в унитаз и усаживается обратно на койку. Но прежде чем отвернуться, бросает через плечо: — Я тебя впустил не потому что жалею или хреново соображаю. Я просто был сонный и не понял, чего ты от меня хочешь. Мелоне ухмыляется. — Ты уже проснулся на тот момент. И лежал ковырял плитку в стене. — Заткнись. — Хорошо. Но ты же понимаешь, что я прав. Гьяччо не отвечает. Только ложится на спину, поднимает руки и смотрит, как между пальцами в тени играет тусклый свет из окна. Он знает, что Мелоне прав. И именно это — бесит больше всего.