4. Нервная система

Гипотеза №6 «Ответственность» Утро. Все та же камера. Лед на стенах растаял, но в воздухе еще стоит сырость. Мелоне сидит на краю койки, не шевелясь. Вся левая сторона лица пульсирует. Он не ищет свое отражение — все и так ясно. На щеке — ссадина, губа лопнула в двух местах. Под глазом синяк еще не стал сине-зеленым, но скоро станет. Гьяччо сидит напротив. Йод, бинт, несколько пластырей, половина из которых уже испачкана в крови и смята. Действует неаккуратно, но уверенно — пальцы цепкие, ладони холодные. — Я помню, — говорит он, не поднимая глаз. — Как мой кулак входил тебе под ребра. Мелоне молчит. Внимательно слушает. — Я думал, что разотру тебя по полу. Было ощущение, что надо это сделать. Потому что иначе я… Гьяччо запинается. Пальцы на йодной салфетке замирают. — Потеряешь контроль, — подсказывает Мелоне. Гьяччо кивает. Не благодарит, не отрицает. — Я хотел тебя унизить. Уничтожить. Потому что ты вечно строил из себя умного, а ко мне относился как к парадоксу, которому нельзя доверить вилку, понял? — Понял, — кивает Мелоне. Гьяччо наклеивает пластырь ему на скулу. Слишком криво, тот прилипает к волосам. Мелоне морщится, но не отстраняется. — А потом ты включил эту свою эмпатию. Свою… манеру. Ты слабый на чувства. Язык у тебя без костей. Самовлюбленный придурок, который возомнил, что может распоряжаться мной, как вздумается. И знаешь, — Гьяччо смотрит на него хмуро, — я прикончил бы тебя. Если бы ты не был единственным, кому… — Не наплевать, — заканчивает Мелоне. — Да, — фыркает Гьяччо. Он кладет свою ладонь Мелоне на щеку — осторожно. Пальцы ледяные. Гьяччо не знает, как вернуть их прежнюю температуру, но сейчас его неизведанная способность пригождается. Мелоне целый час пытался объяснить ему, что это за явление. Крутил у него перед лицом невесть откуда взявшимся странным ноутбуком. Гьяччо ничего не понял. Только и подумал, что все это, должно быть, сон, в котором у него открылась сверхсила. Сейчас он закончит заклеивать ссадины Мелоне и проснется. — Теперь твоя очередь, — напоминает Гьяччо. — Говори. Мелоне задумывается. Дышит глубоко. Несколько секунд собирается. Потом поднимает взгляд: — Ты привык считать, что если на тебя смотрят — значит, оценивают. Если трогают — значит, посягают. Что к тебе можно или с кнутом, или с равнодушием. И все, что между, для тебя — угроза. Гьяччо сжимает пальцы, но молчит. — Ты думаешь, что если не нападешь первым — проиграешь. Что если позволишь кому-то быть рядом, не приказывая и не защищаясь — тебя сожрут. Ты страшный. И обессиленный. И очень одинокий. Мелоне пытается улыбнуться, но выходит кривая гримаса. Кровь на губах только запеклась, и ему не удается использовать обаяние. — Если ты правда хочешь, чтобы я был рядом — тебе придется признать, что я тебе не враг. Гьяччо отводит руку от его лица. Кусает щеку изнутри, выпрямляется, смотрит в пол. Мелоне осторожно трогает кожу под воротом — след от зубов чуть выше ключицы. Там еще ноет, пульсирует. — Слушай, — говорит он, смутившись, — не нужно меня насиловать, чтобы я понял, каково тебе. Ты же хотел не секса. Не власти даже. Ты хотел, чтобы я стал таким же сломленным, как ты сам. Чтобы я перестал отличаться. Не потому что ты жестокий. А потому что ты один, и тебе невыносимо, что рядом кто-то чувствует себя иначе. Гьяччо не перебивает. Только дыхание у него сбивается. — Это — обида, — продолжает Мелоне. — Грязная, примитивная. Тот случай, когда ты вбиваешься в тело другого человека не ради удовольствия, а чтобы разрушить точку опоры, которой тебе самому не хватает. И знаешь, что? Мелоне смотрит на него. Не снизу вверх и не с вызовом. — Я не считаю, что ты — чудовище. И если ты не хочешь снова оказаться в том состоянии, из которого сегодня выбрался — тебе придется забыть это слово. Оно для тебя — не оправдание. — Ладно, — говорит Гьяччо тихо. — Я попробую. Он откидывается назад, смотрит в потолок. — А ты не уйдешь? Мелоне… — Пока нет. Но если еще раз попробуешь выкинуть что-то подобное — уйду. В этой тюрьме для меня еще найдутся те, с кем можно поработать. Ради тебя одного я сильнее рисковать не намерен. Гьяччо откладывает бинты, сворачивает упаковку от пластыря, оставляет все на койке Мелоне и садится на пол. Локти упираются в колени, голова опущена. Он не опустошен — просто переработан. Слов больше нет. Мелоне смотрит, как тот покачивается. Это отходняк. Психический, химический, мышечный. Как после судорог или передоза. Мелоне спускается к нему на пол. Садится за спину и обнимает. Прижимается грудью к его спине, обхватывает руками за ребра. — У тебя высокий кортизол, — говорит он негромко. — Плюс адаптационная гипотермия. Отсюда сдавленность, ступор, отток крови от конечностей. Гьяччо не отстраняется. Только чуть сдвигает плечо — будто хочет сказать «без тебя знаю». Мелоне продолжает, ровно: — Я понимаю. Тебе надо было, чтобы тебя держали, пока не остынешь... Мелоне ведет рукой вверх — под волосы, туда, где податливое основание черепа. Касается шеи. Отчетливо ощущает, как кожа непроизвольно стягивается. — Ты не знаешь, что делать с виной, — говорит Мелоне. — Это убивает гордость, я понимаю. Особенно если кто-то видит тебя в момент, когда ты уже не можешь прикрыться. Я видел. Пальцы проходят дальше. Мелоне трогает его затылок, ухо, проводит тыльной стороной ладони по челюсти. Гьяччо поворачивает голову — медленно, с хрустом шеи. Смотрит не в лицо, а будто вбок. Руки сомкнуты на коленях. И только одна — левая — чуть сдвигается. Касается бедра Мелоне. Не как ответ. Как настороженный хват. — Ты… единственный… — говорит он негромко. — Я не думаю, что ты сейчас можешь быть с кем-то, кроме меня. Не из-за особенного совпадения. — Мелоне касается его подбородка. Губы под рукой сухие, с микротрещинами. Гьяччо не шевелится. — Просто никто не будет тебя так держать, когда ты перестаешь быть собранным. Другие не дадут тебе расправить крылья и метаться, рискуя разрушить их комнатный мир. Я — дам. Он спускает руку ему на грудь. Становится яснее, как устроен человек под этой кожей. Где у него заканчиваются слова и начинаются рефлексы — Я не твой спаситель. Но ты попал ко мне, как покалеченная птица. И я соберу тебя, Гьяччо. Мелоне гладит его между ребер. Точка, где чаще всего прячется остаточное дрожание. Там, где коченеет душа, если ее не греть. — Признаться, — усмехается Мелоне, — я и сам не в порядке. Но, кажется, у меня лучше с терморегуляцией. Гьяччо чуть откидывается назад. Не на него — просто не от него. И этого достаточно, чтобы Мелоне осмелился держать его, пока тело постепенно не перестанет воспринимать прикосновение как опасность. — Ты в курсе, — говорит Гьяччо, — что по всему блоку уже болтают, будто ты в меня втюрился? Мелоне улыбается и шумно выдыхает. Это даже не смущение — ему просто лень обсуждать очевидное. — Пусть болтают, — отвечает он. — Конечно, я тебя люблю. Он трется щекой о висок Гьяччо. Осторожно, но с нажимом. — Не больно? — спрашивает тот. — Нет, — отвечает Мелоне. — Еще пара часов, и синяки сойдут. — Как это? Мелоне поднимает его правую руку за запястье. Разворачивает ладонью вниз. Костяшки разбиты, но кровь уже засохла. Кожа натянута, тонкая корка слезает по краям. Под ней — новая розоватая ткань, как будто слой успел смениться, пока они разговаривали. — Вот. Видишь? Ты вмазал мне по зубам и разбил костяшки. А уже затягивается. Быстрее, чем должно, правда? Гьяччо смотрит. Он ничего не говорит, но в лице меняется выражение — не страх, не удивление. Настороженность, как у дикаря, почуявшего угрозу под собственной кожей. — Это оно? Это твой симбиоз? — Да. Мы с тобой — новая ступень эволюции. — Мелоне опускает его руку и отстраняется, оставляя после себя щекочущее тепло. — Кстати… ты правда считаешь меня красивым? Гьяччо закатывает глаза. — Не обольщайся. Я тоже немного знаю про биологию. Знаю, что красивые и яркие рептилии обычно ядовитые. — Ну ты… Мелоне отползает к своей койке, чтобы залезть под матрас. Гьяччо рассматривает свою руку, сковыривает багровую корочку, щупает новую кожу. — Ну тогда… — говорит он после паузы. — Если я теперь мутант, и живу по правилам, которых не существует… Это может нам как-то помочь? В плане… — Надеюсь, — говорит Мелоне. — Мы изучим способности твоего стенда и придумаем, как использовать его… против этих стен. Он тянется к ящику под койкой, достает пакет с круассанами, кладет между ними. — У тебя упал сахар. Надо поесть. Если не хочешь опять начать меня избивать. Гьяччо не отвечает. Только смотрит на еду, потом на Мелоне, потом снова на еду. — Спасибо за заботу, — бурчит он. — Я тебя кормлю, потому что ты опасен на голодный желудок. Круассаны из пайка рассыпаются в пальцах — пластмассовые, слипшиеся, как будто лежали в коробке год. Но сладость, настоящая сладость — в них сохранилась. Гьяччо ест быстро, как человек, привыкший к уличной еде. — Мелоне, — вдруг говорит он, — скажи мне свое настоящее имя. Тот замирает. Смотрит немного печально, но без лишнего выражения. Потом наклоняется к уху и шепчет. Гьяччо кивает. Усвоено. Мелоне выпрямляется. Жует с легкой улыбкой. — А твое?

***

В библиотеке было тихо. Тишина не книжная, не уютная, а стерильная. Решетки на дверях, пыль в углах, резиновый ковер на полу, от которого пахнет плесенью. Им выдали ключ и пропуск — официально для «подбора реабилитационной литературы». У Мелоне был заранее подписанный обходной с печатью. На деле это был просто самый безлюдный сектор блока: из заключенных сюда никто не ходил. Камера наблюдения одна, и та над дверью, с углом обзора в холл. Внутри — только они с Гьяччо. Час, может чуть меньше. Обычно им хватает этого, чтобы потренироваться. Мелоне облокачивается на край стола. Рядом — пара древних учебников по уголовному праву. Все выглядит, как обычный день тюремного учебного часа, если не считать — температура начала падать. — Уже начинается, — заметил он, глядя на Гьяччо. — Но ты не контролируешь выработку. Идет самопроизвольный выброс. Гьяччо стоял в пяти метрах. Рукава оранжевой рубахи высоко закатаны. Изо рта — пар. Кончики пальцев белеют, как обмороженные. — Я его не зову, — ворчал он. — Он сам лезет. — Это нормально. — Мелоне сел на стол, закинув ногу на ногу. — Концентрировать холод мы тебя научили. Попробуй теперь направить, сделать ударный выброс. Ладонью, может. По точке. Сфокусируйся. Вот сюда, — он указал пальцем в пол. — Стреляй по центру зала. Гьяччо напрягся. Рука повисла в воздухе. Пальцы вытянуты, взгляд — на точку. Ничего. Он меняет стойку. Бросает короткое движение вперед, как будто кидает что-то невидимое. Пол слегка побелел, но удара не было. Мороз расползся не вниз, а вверх, по его предплечью, покрывая кожу инеем до локтя. — Блять, — процедил он. — Как управлять этой сранью? — Еще раз. Без рывка. Ты не бей, ты направляй. Как дыхание. — Не хочу дышать морозом. Я хочу жахнуть. Мелоне криво усмехается, подходит ближе. — Тогда пробуй по мне. Гьяччо резко оборачивается. — Ты спятил? — У тебя нет цели. Дай цель — будет реакция. — Мелоне встает перед ним и пятится на несколько широких шагов назад. — Andiamo, Гьяччо, дотянись своим снежком до меня. — Серьезно? Ты сам предлагаешь себя заморозить? — Да. Только попади. Гьяччо смотрит на него, как на идиота. Но та самая злость уже стучит в грудную клетку. Все тело чешется от желания выплеснуть. А Мелоне стоит, подбоченившись: ноги на ширине плеч, прямая спина. Гьяччо рассматривает его, желая зацепиться за что-нибудь взглядом. Но видит только тощего самоуверенного засранца, на котором форма болтается, как на вешалке. Жалко такого бить, хотя Гьяччо не раз это делал. Но вот именно сейчас — жалко! — Давай я ударю по твоему фриковому стенду, — предлагает он. — Ну уж нет! — возмущен Мелоне. — Ты забыл? Навредишь стенду — навредишь и мне. А свое тело я хотя бы чувствую. Давай. Мелоне хлопает себя по груди, Гьяччо вытягивает руку и целится. — Ты уверен? — Не томи. Avanti, Гьяччо, сделай мне больно! Гьяччо рывком выпускает импульс. Из пальцев вылетает ледяной всплеск, похожий на сжатый пар. Но он уходит мимо — ударяет по стене, осыпая штукатурку. Мелоне не двигается. — Почти. Попробуй еще. Гьяччо сжимает кулаки. Бьет по воздуху, будто хочет разбить его. Опять — вбок. Мороз касается стеллажа, его полка покрывается ледяной рябью, оттуда с грохотом падает книга. — Cazzo! Гьяччо опускает руки. Лоб мокрый, пальцы ноют. Он злится. Не на стенд. На себя. На то, что не может заставить силу подчиниться. — Я не могу это делать как ты! — бросает он, отворачиваясь от Мелоне. — У меня уже кости ломит! — Может, ты хочешь драться, а не тренироваться? — задумывается тот. — Я бы создал тебе подходящего противника, но где бы достать женскую особь… Гьяччо отходит к окну, трогает решетку. Вся в изморози. Металл звенит под пальцами. — Все. Хватит. Меня это бесит. Мелоне стоит на месте. Просто наблюдает, как испарина на его шее превращается в крупинки льда. — Значит, бить я могу, — говорит Гьяччо. — Но не туда. — Это уже результат, — отзывается Мелоне. Он поднимает упавшую книгу и ставит ее обратно. — У тебя есть часовой лимит перед перегревом. Дальше — снижение температуры тела, озноб, возможно — обморок. Надо будет отслеживать. Я составлю таблицу. Мелоне замечает, как по коже Гьяччо все дальше расползается иней. Шея, плечи, часть руки — будто все это медленно покрывается ледяным панцирем. Он подходит ближе, без предупреждения стучит костяшками по льду над ключицей. Царапает. — Ты это чувствуешь? — Нет, — ворчит Гьяччо. — И не холодно? — Нет. Просто… какой-то второй слой. — Прочный. — Мелоне стучит еще, чуть сильнее. Лед не трескается. — Твой стенд, возможно, используется как броня. Гьяччо дергает плечом, как будто хочет стряхнуть лед. Мелоне садится обратно на стол, ставит на колени свой ноутбук. На корпусе — сплюснутое мультяшное лицо с желтыми глазами и прорезью, напоминающей рот. Он укусит, если вставить туда палец? — Baby Face ведет обработку данных. Я вбивал в архив твои показатели, он строит поведенческую модель… — говорит Мелоне. — Он считает, что твой стенд способен на мощную атаку. — Накосячил ты с данными… Мелоне быстро переписывается с интерфейсом, стуча по клавишам. Потом бросает взгляд на Гьяччо. — Хватит себя жалеть. Ты хочешь научиться контролю и свалить отсюда? Тогда прекращай скулить. Это не магия. Это биология, физика и выдержка. Работай. — О, да. Спасибо, учитель. Может, еще начнешь на меня орать, как мой батя? — А если надо — да. Хочешь результата — не капризничай. А то бездельничаешь тут в своей ледяной броне и ждешь, что я поглажу тебя по голове. — Иди ты… — огрызается Гьяччо. Но обрывается. Потому что в этот момент замечает: рука, которой он держится за решетку у окна, промораживает металл насквозь. Пальцы будто вплавляются в нее. Кулак покрыт тем же матовым белым налетом, что и плечо. Он разжимает пальцы. Вставляет кулак между прутьями. На пробу — бьет. Металл с хрустом лопается. Один из прутьев отлетает в сторону, с ледяным звоном. — Di molto! — восклицает Мелоне искренне, с настоящим возбуждением в голосе. Гьяччо смотрит на свой кулак. Поворачивает ладонь, стирает иней большим пальцем. — Ну и что теперь? Мелоне пялится на него. Глаза горят. — Будем учить тебя убивать. Быстро и чисто. Мелоне не отрывается от экрана Baby Face. Гьяччо топчется в углу, ладонью трет лицо, как будто пытается соскрести собственную злость. Пар еще валит изо рта, температура в комнате стабильно низкая. Стекла мутные, металл подоконника покрыт тонкой морозной пылью. Мелоне вздыхает, хрустит пальцами. Baby Face выводит на экран кривоватый график. — Пробить одну решетку — это, конечно, впечатляюще. Но ты же понимаешь, что этого недостаточно? Гьяччо медленно оборачивается, половина лица в тонком слое инея, губы чуть посинели. Ладони блестят прозрачным налетом. — В каком смысле «недостаточно»? — В прямом смысле, amore, — Мелоне жалостливо сводит брови, а потом хмурится сурово. — Мы ведь хотим выбраться. А против нас толпа головожопых громил с пушками. Сможешь заморозить пулю? Или десяток? Гьяччо сплевывает на пол. Пар клубится над пятном, как над кипятком. — Не начинай опять. — Я просто говорю, — пожимает плечами Мелоне. — Это мило, что ты можешь выбивать решетки. Но Baby Face не считает это нужной способностью. Он написал: стабильность стенда — пограничная, мощность выброса — хаотична, эмоциональный триггер — нестабилен. — Эй, я не железяка, чтобы меня оценивали по таблице! — Я это и пытаюсь тебе объяснить. Но, возможно, ты пока слишком слаб, чтобы развить потенциал стенда. — Мелоне усмехается, и снова стучит по клавишам. — Может, мне стоит поискать кого-то посильнее. И поспокойнее. Я все-таки ученый, а не дрессировщик. Гьяччо молчит. Глаза его округляются. Он будто завис, сверля непринужденного Мелоне испепеляющим взглядом. — Ты что сейчас сказал? — Я сказал, — Мелоне захлопывает крышку ноутбука, — что у нас мало времени, а твой стенд — пока что сплошное недоразумение. Может, где-то в этом блоке найдется кто-то, кто будет мне полезнее. Для побега. — Ты серьезно?! — Гьяччо делает шаг вперед. — Хочешь меня бросить и найти кого-то… постабильнее? — Не вижу, в чем проблема. Ты же не единственный мутант в этом террариуме. — Ты же, мать твою, сам говорил, что я…! — Что? Особенный? Гьяччо плотно сжимает губы и лишь мычит в ответ. — Было дело. Но... — Мелоне морщит лоб. — Ты не хочешь меняться. Не хочешь слушать. То, что делает твой стенд сейчас — твой максимум. Ты ведешь себя, как… — …Как кто?! — срывается Гьяччо. Его подошвы слегка примерзают к полу, и он топает ногами, чтобы отряхнуть лед. — Как самка богомола в период линьки, — сообщает Мелоне, закатывая глаза. — Я тебя сейчас выброшу в окно, клянусь. — Вот оно. — Мелоне вскидывает палец. — Вот. Непродуктивный эмоциональный выброс. Триггер — ревность, унижение, агрессия. Ты ревнуешь, Гьяччо? Это забавно. — Да пошел ты! — рычит тот. — Я не… Это не… Просто ты опять начинаешь! Начинаешь меня провоцировать! — …О, это было бы даже очаровательно, если бы ты не был настолько шумным, — нараспев продолжает Мелоне и кидает взгляд на часы. — Ладно. Вернемся в камеру, пока ты не выморозил себе мозги. И мне тоже. Он делает пару шагов к выходу. — Отзови стенд, Гьяччо. Он все равно тебе ни к чему. Гьяччо стоит у окна до судорог сжимая кулаки. Пар вьется над ним, как над котлом. Он затылком ощущает, что Мелоне ждет его, направляясь к выходу. Слышен удаляющийся стук его ботинок. И в Гьяччо что-то проваливается. — Стоять. Он делает шаг. Потом еще. Потом идет на Мелоне — быстро и размашисто, как будто собирается схватить его и встряхнуть. И в этот момент под его ногами хрустит плитка. Лед выстреливает из пола — не равномерно, не волной, а взрывом: острые, ломкие иглы прорывают кафель, как копья. Первая шипастая дорожка уходит вбок, вторая — прямо в Мелоне. Тот успевает отскочить. Почти. Одна из ледяных кромок рассекает ему штанину, но не задевает ногу. Гьяччо застывает на месте, выставив руки, будто сам желая отпрянуть от собственной силы. — Черт, — вырывается у него. — Ты… в порядке? Он осторожно делает полшага к Мелоне — не напасть, а подойти, помочь, сказать, что это перебор… и в этот момент — второй выброс. На сей раз — не по полу, а вдоль предплечья. Изнутри. Как прицельный выстрел, через все тело. Ледяной шквал, бьющий с силой ураганного ветра, от которого не сбежать. Мелоне подбрасывает не меньше, чем на метр, и швыряет прямо в книжный шкаф. Деревянные полки трещат, десятки книг стопками сваливаются на пол, а стеллаж с грохотом опрокидывается назад от столь мощного столкновения. Оглушительное эхо разносится по читальному залу, по коридору за решеткой. — Мелоне! Гьяччо кинулся было к нему, но замер. Шкаф, книги, завал. Слишком громко. Звук падения, должно быть, услышала вся охрана в блоке. Он посмотрел на дверь. В коридоре пока тишина. Но не надолго. По лопаткам побежал холод. Не от стенда — от паники. — Черт, черт, черт… Иней, покрывающий кожу, начинает исчезать. С плеч он осыпается крупной крошкой, как битое стекло. С запястий — стекает. Пар в воздухе рассеивается. Гьяччо тяжело дышит, весь напряженный. — Мелоне?.. Тот валяется под грудой упавших книг. Никакой реакции, но Гьяччо видит, как он, весь дрожа, пытается отскрестись, правда вновь и вновь льнет к полу. Точно под тяжестью воздуха. Затем он смахивает раскрытую книгу со своей головы, и Гьяччо смотрит в его лицо. Маска сползла, глаза широко распахнуты. Гьяччо стряхивает остатки льда со своей насквозь мокрой формы и подходит ближе, чтобы помочь Мелоне подняться. — Стой, — резко вскрикивает тот. — Не трогай меня. Подожди. — Вставай! Сейчас охрана сбежится, и что мы им скажем? Мелоне не отвечает сразу. Взгляд его остекленевший, не в фокусе. — Сейчас… — шепчет он, делая новое усилие. — А… Нет. Не могу... Пока не могу. Подожди. — Подождать чего, блять? Гьяччо нависает над ним, руки трясутся. Он не знает, что делать — нельзя же просто смотреть. Но если Мелоне говорит не трогать… — Просто дай мне минуту. Гьяччо отступает. Прислоняется спиной к стене, а потом медленно оседает на пол. Его рубаха мокрая, с рук и волос капает ледяная вода, стекла очков запотели. Он не понимает, что именно произошло. Только чувствствует, что опять что-то сломал.

***

Мелоне мирно лежит на своей койке. Одеяло натянуто до пояса, одна рука сложена на животе, вторая — запрокинута за голову. Компрессионный перелом поясничного позвонка. Без смещения. Без паралича. Врачи в медблоке сказали, что отделался относительно легко. Вкололи стероиды, поставили фиксатор, наложили жесткий корсет, выдали пакет с медикаментами и запретили садиться. По крайней мере — ближайшие две недели. Он не чувствует боли сейчас, пока работает ибупрофен. Но есть тяжесть. Во всем теле. Как будто он лежит под тем самым рухнувшим шкафом с книгами. Каждый вдох отдается напряжением в пояснице. Если шевельнуть ногой — тянет. Если повернуть голову — спазм. Но терпимо. Он смотрит в потолок, потому что другого варианта нет. Ну еще — лицо Гьяччо, если тот наклоняется. Сейчас Гьяччо сидит на табуретке рядом, с блокнотом на коленях. Пишет он криво, с нажимом. Мнет и рвет страницы, зачеркивая постоянные ошибки. — Снижение температуры кожи в момент стрессового выброса примерно до шести градусов по Цельсию, — диктует Мелоне ровным голосом. — Пиши. Гьяччо не отвечает, просто царапает строку подтекающей ручкой. Потом поднимает взгляд на Мелоне. — Дальше? — Образование ледяной корки от запястья до плечевого пояса. Толщина — от трех до пяти миллиметров. При касании — хрупкость не наблюдается. Структура однородная, с радиальным трещинообразованием. Записал? — Записал… Блять! Ручка ужасно течет. Гьяччо вырывает страницу, мнет и швыряет на пол. Мелоне переводит глаза в его сторону. — Гьяччо, — вздыхает он, — перестань смотреть так, будто пришиб котенка. — Да ты сам… — ворчит тот, но прерывается. Может, даже кусает себя за язык. Мелоне хмыкает. Он не чувствует сильных эмоций сейчас. Внутри все как будто разрезали пополам и обкололи лидокаином. Только там, где проходит симпатическая иннервация, — тянет и тянет. — Ну, зато теперь у нас есть понимание, — говорит он. — Думаю, ты можешь швырнуть человека со скоростью… километров сорок в час. — Да заткнись, — бросает Гьяччо. Не зло. Обеспокоенно. Он не знает, что с этим делать. Он привык к агрессии, но не к последствиям. Привык к разряду, но не к молчаливой вине. — Этот корсет жутко неудобный, — говорит Мелоне после паузы. — Но врачи сказали, что ходить я буду. А значит, ты причинил мне только временные неудобства, да? Гьяччо поправляет очки. Прячет красные глаза с полопавшимися капиллярами. — Не надо меня жалеть, — Мелоне с картинной невинностью улыбается. — Лучше записывай еще один пункт. «Аффективный выброс — несознательный. Потенциально связан с симпатико-адреналовой реакцией. Откат — через 40–50 минут. Возможна гипогликемия». — У тебя ручка течет. — Возьми под матрасом другую. Хотя нет, нет! Не лезь туда пока! Гьяччо откладывает блокнот и садится поудобнее, упершись локтями в колени. Ладони болтаются между ног, костяшки на правой заклеены пластырем. Подняв бровь, он наблюдает, как Мелоне пытается пошевелиться. На миллиметр. Бинты, обмотанные вокруг его талии, поскрипывают. — Слушай, — говорит Гьяччо, — прекращай это делать. Провоцировать. — Опять я виноват? Я пытаюсь помочь. — Нет. Ты не виноват. Ты добился своего. Только сам и пострадал. — Не жалею, — отмахивается Мелоне. — Мы сразу поняли, где у тебя прячется сила. Когда ты психуешь, лед у тебя летит как надо. Куда надо — это вопрос настройки. Но источник необходимо поддразнивать. — Источник... — Гьяччо хмурится. — Херовый у тебя метод. Они оба замолкают. Секунда — две — три. В камере тепло. Не потому что обогрев включили. Просто неугомонный стенд наконец отступил, и воздух начал оттаивать. — Ты хоть и псих, — говорит Гьяччо, чуть тише. — Валяешься поломанный и лыбишься. Но я не хочу тебе вредить. Особенно тогда, когда мы не ссоримся, и ты полностью мне доверяешь… как в этот раз. Сейчас он видит в лице Мелоне что-то другое. Не снисходительное, не ироничное. Не мягкую выученную эмпатию. И даже не взгляд — присутствие. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал со мной? — Что? — Мелоне будто бы даже немного удивлен тоном, который слышит. — Иногда я думаю, что ты хочешь, чтобы я тебя убил. Но, может, это ты меня медленно убиваешь… Гьяччо не знает, как продолжить. Потому что с самого начала, еще до обретения стенда, он чувствовал, как его жизнь завинчивается вокруг чего-то, к чему он не был готов. Вокруг кого-то. Мелоне как будто не вписывался в систему: ни враг, ни союзник, ни друг. Скорее — паразит. Разве что паразит не остается, когда его травят. — Ты как будто встроился, понимаешь? Как шип в мозг. Как кусок мяса между зубов. Ты мне мешаешь. И без тебя тише. Но хуже. Я, когда твоих ночных песенок не слышу, будто лежу в мешке для трупов. Все затихает. Становится безопасно. И сразу пусто. Мелоне слушает внимательно. Даже не улыбается. Только чуть щурится — от света, от слов, от внутреннего усилия сохранить неподвижность. Гьяччо сжимает пальцы. Потом резко распрямляет. Откидывается назад и тоже смотрит в потолок. — Слушай, я пытался понять, что вообще происходит. Почему ты. Чего ты мне такого наговорил. И, по-моему, до меня дошло. — Просвети, — мягко подталкивает Мелоне. — Ты — кость. Переломанная. Сросшаяся неровно, но крепко. Ты говоришь какими-то бесячими абстракциями, веришь в псевдонаучную херню, но ты работаешь. И у тебя, сука, хватает ума затягивать других в свою секту и помогать им… выдохнуть. — Он низко опускает голову. — А я — нерв. Оголенный. Всегда наэлектризован, всегда готов к боли. Всегда ищу, где бы разрядиться. И когда я рядом с кем-то нормальным, я уничтожаю его. А с тобой… Он на время замолкает. — С тобой я не чувствую себя ни хуже, чем есть, ни лучше. Ни добрее. Ты на кой-то хер поддерживаешь меня и мои разрушительные порывы. Почему? Потому что каждой твари по паре? Мелоне, не меняясь в лице, отвечает: — Потому что я знаю, как устроены нервы. И как с ними обращаться. Я же медик. Биолог. Да и человек — в целом. В его лице нет ни триумфа, ни нежности. Гьяччо думает о том, что вместе они — единая мутация, сросшаяся в одной клетке. Аномалия и ошибка, из которых должна получиться устойчивая система. Мелоне, по крайней мере, в это верит — как верят прочие чудаки в приметы, как верят старики в пользу уринотерапии, как верят в приворот женщины, добавляющие в напиток избраннику свою менструальную кровь. Красота в гниении. Лечение через заражение. И ведь самое странное: Мелоне не спасал Гьяччо. Он просто сделал так, чтобы Гьяччо сам захотел спасти себя. — А еще теперь мы оба сломанные, — вдруг говорит Мелоне. — Что? — переспрашивает Гьяччо, выныривая. — Мозг и хребет составляют единую нервную систему… — Ну и? — Ты теперь часть меня. В прямом смысле. Я остро чувствую твой отпечаток между L1 и L2. Мелоне снова улыбается. Гьяччо не хочется улыбаться. Не его это стиль. Но напряжение чуть отпускает. — Ты же понимаешь, если меня переведут в другую камеру, все это коту под хвост? — Не переведут. Я подам рапорт. Напишу, что только в твоем присутствии чувствую уменьшение болевого синдрома. — Ты серьезно? — Нет. Но даже если тебя переведут, мы все равно будем видеться достаточно часто. Несколько раз в день. А потом сбежим. — Ты бы говорил об этом потише. Гьяччо встает с табурета. По коридору кто-то проходит — шорох подошв по полу, короткий обмен фразами. Камера заперта, но слышимость все равно довольно хорошая. — Мелоне, — тихо спрашивает Гьяччо, — Когда ты встанешь? Тот смотрит вверх. Его лицо — безмятежно спокойно. — Когда ты меня поднимешь.