3. Легкий страх

Гипотеза №4 «Обратный отсчет» Тесная кухня была залита закатным светом. Теплый, желтоватый, проходящий через потрепанный тюль. На подоконнике — многолетний плющ, заплетший занавеску. На плите — кастрюля с пастой, вода уже выкипела. Часы на стене чуть отставали. Вытянутые лапки убитого насекомого, засохли на кафеле. Липкость от плохо вымытого пола. Липкость от пота. Липкость от слов. Гьяччо сидел за столом. В бокале — недопитое красное. Он курил косяк, хотя знал, что брат не любит, когда в доме полно дыма. Пепел с самокрутки осыпался прямо на скатерть с цветами. — Я не могу, — выдавил Гьяччо. — Ну не берут меня. Никуда! Даже со склада турнули. По другую сторону стола — брат. Старше на три года. В белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами. Волосы влажные, он только из душа. — Потому что ты лентяй. — В каком смысле?.. — В прямом. Я не знаю, что с тобой произошло. Ты спишь до полудня, разговариваешь вежливо только с кошкой. Ты даже в магазин не можешь нормально сходить, потому что от всех шарахаешься. Где ты работать собрался? Слова летели, как снег — холодные, спокойные, тяжелые. И именно это делало их невыносимыми. Это правда. — Ты до сих пор живешь своим спортом, — продолжал брат. — Но спорта больше нет. Это надо признать. — Я признаю. — Нет. Ты злишься. А между тем прошло уже почти два года. Ты даже курсы никакие не прошел. Не поступил. Не попытался. Гьяччо не отвечал. Он затянулся до рези в глазах и закашлялся. — Убери эту дрянь, — ворчал брат. — Только хуже делаешь. Он потянулся, чтобы отобрать у Гьяччо косяк, но тот хлестко отбил его руку. Бокал опрокинулся. Вино растеклось по столу, как кровь. Как угроза. — Я умею только одно! Ты думаешь, я не пытался? Думаешь, я не пробовал? — голос рвется. — У меня ничего нет! Ни профессии, ни связей, ни будущего! Я — ноль! И ты еще мне это постоянно объясняешь, будто я сам не знаю?! — Успокойся. — Хватит тыкать меня в одно и то же! Я говорил: ненавижу, когда повторяют. Гьяччо встал, затушил самокрутку в тарелке. Вино потекло под локоть, скатерть промокла насквозь. Он выругался и пошел за тряпкой. А брат остался сидеть. Ему уже был знаком этот взгляд. Этот надрыв в голосе, который выдавал, что Гьяччо снова пошел ко дну. — Сядь, — сказал он. — Мы же просто говорим. — Ты говоришь. А я опять как школьник на разборе! — Если ты сам не можешь взять себя в руки — кто тогда тебе поможет? — Я не прошу тебя мне помогать. — Просишь. Ты висишь на моей шее уже третий месяц. Обещал, что быстро найдешь работу. Я тебе не отец. У меня скоро свадьба, и ты съедешь отсюда. Так что поторопись. Гьяччо отшатнулся — будто его ударили. Брат поставил локти на стол, сцепил пальцы. Он выглядел уставшим. Не злым, не раздраженным. Просто… взрослым. Сломанным заботой. — Говорю же, меня отовсюду выгоняют… — Не ищи виноватых. — А кто, по-твоему, виноват, а?! Я сам себе это сделал?! Специально раскрошил себе башку об ограду, потому что не захотел строить карьеру? Я с себя должен спросить, почему мне никто не может объяснить, зачем я теперь живу? Гьяччо тяжело дышал. Голос поднимался, как пар из кастрюли, откуда выкипела вода. — Я ненавижу, когда ты смотришь так, — выплюнул он. — Сочувственно. Сверху вниз. Будто ты целый, а я разваленный. — Потому что я вижу, что ты разваливаешься, — брат нахмурился и распалился. — И я не знаю, как еще до тебя достучаться! Ты злой, потому что сам себя жрешь. Ты не хочешь меняться, потому что привык быть героем. Только ты больше не герой, чувак. Ты просто человек, у которого сейчас тяжелый период. Но если ты ничего не сделаешь — будет только хуже! В голосе — напряжение. Но и забота. Еще немного — и брат бы протянул руку. Обнял. Посадил обратно. Но Гьяччо уже не слушал. Он застыл над раковиной, глядя в забитый слив. — Ступор? Бесполезно, — вздохнул брат и поднялся из-за стола. — Куда ты? — Поеду заберу Кьяру с работы. А ты приберись здесь. — Он остановился в дверном проеме. — Хорошо? — Хорошо, — прошипел Гьяччо, ломая ногти об край раковины.

***

Мелоне сидит на полу, скрестив ноги. Спина ровно вытянута, ладони на коленях, глаза закрыты. — Он был заботливым, — произносит Мелоне, растягивая слова. — Да, — отвечает Гьяччо, сидя напротив. Держать глаза закрытыми и дышать ровно трудно, но он справляется. — Он во многом был прав, — продолжает Мелоне. — Да… — И ты любил его. Он был тебе нужен. — Вроде того. — Вспомни и насладись этим. — Мелоне вдыхает полной грудью, подталкивая Гьяччо сделать то же самое. — Вспомни брата, а не его мертвое тело. Вспомни мальчика, а не мужчину… Гьяччо приоткрывает один глаз. Смотрит на одухотворенное лицо Мелоне. Он, похоже, очень расслаблен. А вот Гьяччо трудно. Мелоне сказал, что при медитации он не должен чувствовать ног. А у него наоборот — сводит мышцы, подергиваются стопы. — Акт второй, Гьяччо, дыши, — произносит Мелоне на выдохе. — Теперь вспомни его невесту. Как она тебе? Гьяччо открывает глаза. — Нормальная. — Она красивая? — Да. — Сексуальная? — Да. — Ты подглядывал за ней? — Да. — Ты завидовал своему брату? — Нет. — А если честно? — Мелоне. Мелоне тоже открывает глаза и встречается с ним взглядом в упор. Гьяччо смотрит на него исподлобья. Невыспавшийся, с растрепанными голубыми волосами. Готовый, кажется, вбить ему гвоздь прямо в лоб, если бы один оказался под рукой. — В этом нет смысла, — говорит он. — Все, что ты делаешь… Эти медитации, гипнозы. — Это контакт. Углубление фокуса, — объясняет Мелоне. — Погружение в состояние контролируемой уязвимости. — Ага, ясно. Гребаная магия. Ты — шаман? — Я — практикующий эмпирик, — с достоинством заявляет Мелоне и тянется, чтобы погладить колено Гьяччо. — Все равно чувствуешь, да? — О да, чувствую. Очень бесит. Гьяччо отшатывается. Медленно поднимается на ноги. Он по-хозяйски вытаскивает из-под койки Мелоне пачку снеков с приправой. Открывает зубами. Садится обратно, жуя с видом победителя. Мелоне смотрит на него укоризненно, но беззлобно. — Хочу взглянуть на твою МРТ. — Отлично. Соберем аппарат из хлебного мякиша и пластиковых бутылок, док? — Нет. Но… — Мелоне хмурится, будто оценивает план. — Если бы тебя направили на обследование, скажем, по подозрению на эпилепсию или дисциркуляторную энцефалопатию — я бы мог… убедить медсестру получить копию снимков. Гьяччо застыл с крекером у рта. — Ты хочешь, чтобы я валялся на полу и изображал обмороки? — Лучше всего — во время переклички. Побольше зрителей. Главное — не падать вперед. Ударься о стену затылком. Натуральнее. — Ты — отбитый, — проглатывает Гьяччо. — Знаешь, в чем разница между мной и тобой? — В чем? — улыбается Мелоне, но тут же хватается за разбитую губу. С его пациентом работать бывает непросто. — Ты только делаешь вид, что понимаешь мою проблему, — говорит Гьяччо, — А я точно знаю, что меня посадили с сумасшедшим. И вот смотрю на тебя, как на обезьяну в зоопарке. Весело. Мелоне хмыкает и широко открывает рот. Гьяччо кладет крекер ему на язык. Гипотеза №5 «Легкий страх» — Вставай. Вставай, Гьяччо. Тот с силой дернул плечом, чтобы стряхнуть чужую руку, и зарычал в подушку. — Вставай, это важно, — голос Мелоне звучал тихо, ласково, но с какой-то нехарактерной настойчивостью. Гьяччо приподнял голову. Его глаза были красные, волосы сбились в голубые клочья, на щеке — вмятина от складки одеяла. — Чего?.. — Ты должен кое к кому сходить. В секцию с особым надзором. Я договорился. — Ты чего, совсем? Утро, мать твою. Какая еще секция? — Его зовут Польпо. Он в отдельной ячейке на нижнем уровне. Скажешь, что ты от меня. Что Мелоне тебя рекомендует. Гьяччо медленно садится, утирает лицо. На секунду кажется, что он сейчас ударит. Но не бьет. — Что ты несешь? — Я хочу получить о тебе дополнительные данные. Не через МРТ — ты отказался. Не через терапию — она заходит в тупик. Но есть способ глубже заглянуть в… твою сущность. Польпо может помочь. И он связан с Пассионе. — Чего он может? — Пока неважно. Просто сходи. Я... я не могу объяснить. Я чувствую, что это будет правильно. — Секунду. — Гьяччо поднимает руку. — Пассионе. Это что? Религиозная секта? — Нет. — Мелоне смотрит, как будто боится говорить громче. — Это… скажем так, другой уровень тюремной иерархии. Надзиратели делают вид, что не замечают. Но у Польпо... свои правила. Своя власть. — И ты хочешь, чтобы я туда сунулся? — Он тебя не обидит. Он уже дал согласие. Он сказал: «Если ты мне его рекомендуешь — я посмотрю». — Это звучит чертовски стремно. — Просто ты боишься. — Мелоне улыбается. — А легкий страх — это хороший индикатор. Он означает, что ты стоишь у порога чего-то важного. — Или у порога безумия, — ворчит Гьяччо, сползая обратно на подушку. — Если бы я хотел тебе навредить, я бы давно это сделал. Я же медик. — Ты маньяк. — Я просто очень верю в тебя. Гьяччо долго молчит, уткнувшись лицом в краешек одеяла. Потом отзывается: — Как минимум, ты оригинален, Мелоне. — Я приму это за согласие. Вставай. После завтрака Мелоне вернулся в камеру первым. Он почти не ел — лишь пару ложек размякшей каши, глядя, как Гьяччо безразлично коцает половинку апельсина и что-то угрюмо бросает в сторону другого заключенного. Сейчас в камере тихо. Солнечный прямоугольник, пересеченный прутьями решетки, скользит по стене. Мелоне затаился под одеялом, плотно натянув его на голову. По привычке. На всякий случай. На коленях — тяжелый ноутбук. Baby Face. Его самый тихий и самый важный помощник. Мелоне открывает электронный архив — папка «Ghiaccio, G. // suggetto del test #001». Структурированные наблюдения за последние шестнадцать недель. Беспокойный сон, агрессия, реакция на стимулы, ритм дыхания, эпизоды нервного тика, голосовые маркеры. Даже то, с какой скоростью тот жует, и на каких словах срывается. Все хранится здесь. Мелоне стучит по клавишам быстро и увлеченно. Добавляет новые комментарии: — эпизод острого напряжения при характеристике «бесполезный» — подрагивание век при визуализации открытой воды/давления/вспышки — отказ от физического контакта за исключением тестовой симуляции — возможная психосоматическая реакция на ограничение пространства — склонен избегать эскалации конфликтов после начала практики вербального рассеивания гнева Он останавливается. Проводит пальцем по трекпаду. Экран мигает. Baby Face сам предлагает ранний вывод на основе всех собранных данных. Текст появляется в центре экрана, как на старом мониторе ЭЭГ: Психоневрологическая подгруппа: агрессивно-защитный тип. Уровень внушаемости: средний. Готовность к интеграции: условная. Скрытый вектор: стремление к доминированию через боль. Рекомендуемая стратегия: безусловная эмпатия с контролем границ. …возможная активация стенда — ? — Di molto… — выдыхает Мелоне, почти неслышно. Он еще некоторое время смотрит на экран, будто надеется, что Baby Face скажет больше. Но строка с вопросительным знаком не обновляется. Он закрывает ноутбук. Ладони немного дрожат. Если Польпо согласится… если стенд действительно пробудится… если контакт не прервется на стадии отрицания… Мелоне вдруг ловит себя на мысли, что не хочет терять Гьяччо. Даже не как подопытного. А как случай. Как тайну, которую нельзя оставить недораскрытой. Черт… не привязывайся. Он может умереть, может уйти. Может оборвать все на полуслове. Послышались шаги и звяканье ключей. Мелоне убирает ноутбук, ложится на спину и закрывает глаза, изображая, что спит. Дверь открывается. — На месте, — отрапортовал надзиратель. Дверь камеры клацает замком. Гьяччо входит медленно, ступает неуверенно, шаркая подошвами об порог. Ворот рубашки перекошен, волосы прилипли к вискам, взгляд — мутный, расфокусированный. Он не просто устал — он будто не до конца вернулся. Мелоне сразу поднимается с койки. — Ты… — он хотел начать спокойно, но голос дрогнул. Он выдыхает и начинает заново. — Как прошло? Гьяччо опирается о стену, проводит рукой по лицу, опускается на койку, не разуваясь. Слова собираются в нем медленно. — Кажется… я ничего не понял. Мелоне садится рядом. Краем глаза отмечает: тремор пальцев, неровное дыхание, неестественная бледность. — Расскажи. Все, что помнишь. — Он... — Гьяччо чешет шею, не замечая, что касается ссадины. — Польпо. Жирный гигант. Сказал: «Если ты от Мелоне, бери». И дал зажигалку. Обычную. Сказал держать зажженной до конца дня. Мелоне ничего не говорит, но кивает. Он сам помнит это. — Я подумал: бред, — продолжает Гьяччо. — На выходе же обыскивают. Потушил и вернул. Думал, сейчас к тебе приду и все выскажу… Но… Он снимает очки, осторожно трет глаза. Стал говорить еще медленнее. — Что-то произошло. Там. В коридоре, кажется. Или еще в камере. Не знаю. Я… Мелоне наклоняется ближе, рассматривая его шею. — Ты не помнишь? — Нет. — Плечи Гьяччо опускаются. — Вроде бы шел… А потом как будто резко стало темно. Или наоборот — очень светло. Мелоне аккуратно подцепляет его за подбородок и приподнимает голову. Царапина в паре сантиметров от гортани — ровная, чуть покрасневшая, но почти зажившая. Время регенерации — аномально быстрое. — Ты молодец, — произносит он тихо. — Успел запрокинуть голову. А я, знаешь, не был таким ловким. Острие вошло прямо в правый глаз. Не глубоко, но теперь у меня на нем светобоязнь. Гьяччо еле слышит. Его веки опускаются, он покачнулся. — Гьяччо? — Мелоне резко разворачивается и подхватывает его, не давая завалиться. Пульс — частый, неровный. Зрачки — один слегка расширен. Кожа — горячая. — Ох, у тебя температура… — шепчет Мелоне, укладывая его на бок, подложив свернутое одеяло под голову. — Дай мне это зафиксировать. Он достает ноутбук. Прокручивает текущие записи и начинает вбивать параметры: температура: около 39 реакция зрачков: асимметрична кожа: гиперемия АД: предположительно снижено когнитивное состояние: спутанность сознания соматическая реакция: нестабильность Экран мигнул. Появилась лаконичная строка:

→ возможная ранняя фаза активации стенда. прогноз: нестабильно. наблюдение — критично.

Мелоне кусает губу. Резко. Почти до крови. — Пожалуйста… — шепчет он, поправляя влажные волосы на лбу Гьяччо. — Не вздумай меня покинуть. Он остался сидеть рядом. С ладонью на пульсе. С глазами, полными осторожной надежды. До самой ночи. Окно больше не открыть. Задраено решеткой. Воздух — липкий, стоячий, наполненный жарким, натужным дыханием. Гьяччо ворочается под одеялом, — его морозит, но кожа блестит от пота. Висок пульсирует, пальцы судорожно дергаются. Он будто пытается вырваться — не из кровати, а из этого жара, из сна. Мелоне сидит рядом. На полу — Baby Face держит длинную гибкую руку, торчащую из корпуса ноутбука, на запястье Гьяччо. Раз в десять минут — измерение пульса и давления. Раз в пятнадцать — оценка рефлексов. Мелоне фиксирует изменения. Записывает в блокнот. Время: 02:17 Температура: 39.3 Пульс: 102 Речь: фрагментарна Сознание: колеблющееся — …не трогай, — выдыхает Гьяччо, судорожно дернувшись. — Не… — Это я, — шепотом говорит Мелоне. — Я просто сниму с тебя рубашку. Гьяччо хрипит, будто хочет что-то сказать. Мелоне наклоняется и прислушивается. — …шея… горит… — Это пройдет. Все, что жжет, когда-то выгорает. Потерпи. — …ненавижу… — Я знаю. Прости. Он поправляет смоченное холодной водой полотенце на лбу Гьяччо. Находит его руку и касается пальцев, чтобы проверить насколько сильно его морозит, но на мгновение задерживается. Просто держит. — Ты сильнее, чем кажешься, caro. Гьяччо что-то бормочет, почти не разлепляя сухих губ. — Мелоне… это ты… да?.. — Я. — Убей… — Что? — …если я не… Он не заканчивает. Лоб морщится. Глаза бегают под зажмуренными веками. Дыхание — короткое и тяжелое. Мелоне долго молчит, потом гладит его по ладони. — Не говори глупостей. Ты выживешь. Я прослежу. Гьяччо не отвечает. Падает обратно в забытье. То ли в сон, то ли в обморок. Ресницы дрожат, пальцы медленно разжимаются. Мелоне возвращается к своему журналу. 02:43 Сознание: ускользающее Фаза: пиковая гипертермия Активность: непроизвольные реплики Темы: агрессия, самоуничтожение, смешанное узнавание Он останавливается. Долго смотрит в монитор. — Di molto… — почти беззвучно. На экране Baby Face мерцает зеленая строка:

→ Фаза инкубации завершена. Ждем сигнала.

Осторожно, Мелоне.

Койка под Гьяччо насквозь промокла от холодного пота. Простыня липла к спине, горячее белье будто обжигало кожу, хотя лихорадка уже отступила. Он проснулся резко, без перехода: будто из темноты сразу в слепящий свет. Сердце колотилось, но не от страха. От непривычной, необъяснимой легкости. Гьяччо садится. Мышцы ноют, как после ударной тренировки. Он машинально хватается за шею, пальцы скользят по влажной коже, но ничего не нащупывают. Ни боли, ни отека, ни рубца. Только тугое тянущее ощущение, будто кто-то душил его несколько часов назад. — …Чего за… Он оглядывается. Ночь. У кровати, прямо на полу, подперев висок рукой, дремлет Мелоне. Его дыхание кажется глубоким и спокойным. Он уснул сидя, склонившись к краю кровати, прижав щеку к матрасу. Его повязка съехала на нос, волосы растрепались. В руке — записная книжка, исписанная впопыхах. — Эй. Эй! — Гьяччо хлопает его по плечу. — Ты чего тут делаешь? Мелоне вскидывается. Глаза дернулись, но потом зафиксировались на Гьяччо. Секунда — и он понял: очнулся. Сознание ясное. Взгляд — чистый. Живой. — Dio… ты в порядке. — Мелоне поспешно поднимается на ноги, поправляя повязку и одежду. — Как ты? Какие симптомы? — Какие, нахрен, симптомы? — Гьяччо осматривается, садится ровнее. — Что случилось? Почему все мокрое? Почему… — он щурится. — Ты не помнишь. — Нет! Я помню, что вернулся, сказал пару слов, потом… провал. Мелоне садится рядом. Его движения стали осторожными, как у хирурга во время операции. Ладонь на предплечье Гьяччо — сухая, точная. — У тебя был жар. Под сорок. Ты потерял сознание, началась тахикардия, дыхание спуталось. Но теперь все стабильно. Тебя не лихорадило просто так. — Что ты имеешь в виду? — Это начало симбиоза. — Ты можешь объяснять без своей псевдонаучной мистики?! — Это не мистика. Твой организм теперь связан с другим. Я не уверен, где именно оно закрепилось. Даже не назову точно вещество… — Паразит? — Гьяччо резко разворачивается. — Ты заразил меня чем-то? — Это не совсем зараза, — осторожно отвечает Мелоне. — Это… симбиоз. — Какой еще… что?! — огрызается Гьяччо. — В смысле «твой организм связан с другим»? — Скоро ты сам все поймешь. Оно даст о себе знать. Стенд прижился, но процесс все равно запустился… стремительно. — Мелоне. — Голос Гьяччо становится ниже. В нем дрожит не страх. А гнев. Он смотрит в пол, сжав кулаки. — Ты что-то сделал со мной. И не сказал. А теперь говоришь, что я сам пойму? Мелоне видит это. Пульс на виске Гьяччо выстукивает учащенно. Венозный рисунок на шее вспух. Зрачки расширены, как у хищной кошки, приметившей добычу. — Не бойся. Это адаптационная реакция. Повышенный уровень дофамина — побочный эффект активации… Гьяччо вскидывает голову. — Побочный эффект? — хрипло переспрашивает он. — Побочный эффект чего, Мелоне? Он произносит это имя, как оскорбление. И в следующую секунду резко хватает его за руку, когда Мелоне решил отодвинуться. — Ты сунул в меня какую-то дрянь? Пальцы вонзаются в сухожилия. Щелкает сустав. Мелоне пытается вывернуться — осторожно, без рывка, — но не может. Захват стал мертвый, как капкан. — Послушай, — сказал он, сохраняя спокойствие, — я знаю, это неприятно. Я был рядом, я все фиксировал. Я проходил через то же, но куда тяжелее! Я не хотел, чтобы ты страдал. Процесс уже запущен, и худшее позади. — Процесс? — голос Гьяччо осип. Его зрачки стали уже совсем черные. Он с силой дернул Мелоне на себя, и тот споткнулся, почти упал ему на колени. Гьяччо схватил его вторую руку. — Что ты сделал? ГОВОРИ! — Я не могу точно сказать, — выдыхает Мелоне. — Стенд Польпо уколол тебя стрелой. Она… активирует нечто индивидуальное. Оно раскрывает то, что уже есть внутри тебя. Я знал, что ты выдержишь, и теперь… Гьяччо, это изменит твою жизнь! — Что ты несешь, МЕЛОНЕ! Гьяччо хватает его за волосы — сжав у корней, впиваясь ногтями в кожу. Резко дергает, запрокидывая его голову назад. — Это пиздец! — рычит Гьяччо. Слюна пузырится у него на губах, как пена у бешеного животного. — Ты трогал меня, пока я был без сознания? Чего ты хотел? Что ты во мне искал, ублюдок? — Я спасал тебе жизнь, — скулит Мелоне. Грудь идет ходуном, по вискам Гьяччо текут капли. Он больше не просто злой. — Скажи мне, что ты сделал. Все. Без умных слов. Без этой твоей клинической хуйни! — Он подносит лицо Мелоне к своему, соприкасаясь лбами. — Потому что я сейчас разорву тебя пополам, если ты… Мелоне вдруг замирает. Он замечает, что руки Гьяччо стали ледяными. Не просто прохладными — обжигающе холодными. Как металлический столовый прибор, забытый в морозилке. Мелоне переводит взгляд — и вдруг — изголовье койки покрывается инеем. Сначала тонкой рябью, потом — густой, серебристой изморозью. — Di molto!.. — голос Мелоне дрожит от возбуждения. — Вот оно. Оно работает! Он даже не пытается высвободиться — наоборот, с неистовством ученого, что ждал этого месяцами, подается навстречу. — Гьяччо! Это твой стенд! Ты не представляешь… как это красиво! Посмотри! — он поднимает руку, показывая, как та трясется, покрытая мурашками. — Все это время ты был каким угодно — жестким, яростным… но не холодным! А теперь… Гьяччо не отвечает. Он смотрит в лицо Мелоне — и в этот момент в его взгляде нет ни любопытства, ни ужаса. Только ярость. И власть. — Не называй это красивым. Он сильнее хватает Мелоне за волосы и бьет головой об стену. Глухой хруст: нос, кажется, ломается, кровь разбрызгивается по плитке. Мелоне не успевает даже вскрикнуть — обмякает, оседает на матрас. Но Гьяччо уже не сдерживается. Он поднимает его за ворот и швыряет на пол. Мелоне глухо ударяется, шлепнувшись ничком. Пол под ним холоден, как могильная плита зимой. — Ты не спасал меня, — рычит Гьяччо, — ты вскрыл меня, как лягушку! Он подходит, и каждый тяжелый шаг оставляет на плитке дымный след. Мелоне пытается подняться на локтях. Пальцы скользят. Тело подчиняется с трудом. Он хочет что-то сказать, но по горлу стекает кровь, и только короткие выдохи вырываются в воздух клубами пара. Гьяччо нагибается. Его лицо — в тени, только ледяной отсвет играет на скулах. Он смотрит на Мелоне как на факт. Не человека. Даже не подопытного. Просто — ошибку в системе. — Ты хотел, чтобы я был чудовищем? Он наклоняется еще ниже. Тонкий лед трещит на плитке, простираясь от его колен. — Тогда поздравляю. Он хватает Мелоне за волосы — снова, но теперь переворачивает на спину. Лиловые пряди примерзают к пальцам. Мелоне вскрикивает, но его голос — глухой, почти не слышен в морозном воздухе. — Гьяччо! — шипит он, стуча зубами. — Гьяччо, приди в себя… отзови его! Гьяччо вдруг отпускает. — Это ты сделал. И тебе за это платить. …Тяжелый кулак с глухим звуком врезается в живот — и воздух вырывается из Мелоне, как из проколотого мешка. Он дергается, подается вперед, но его тут же отбрасывает назад вторым ударом — по лицу. Боль вспыхивает. Еще один удар. И еще. Кровь — теплая, вязкая — течет по подбородку, капает на кафель, по оранжевому воротнику расползается малиновое пятно. — Гьяччо… Стой!… — сипит Мелоне, едва ворочая языком, но голос звучит жалко, почти по-детски. И это — последняя капля. Гьяччо наваливается сверху, тяжело, всем весом. Его ладони смыкаются на шее. Пальцы — мертвые, обмороженные — сжимаются, как ледяная удавка. Мелоне хрипит. Глаза широко раскрыты. В них — ужас и осознание. — Ты должен… прекратить… — выдыхает он, и каждый звук проталкивается с усилием, как сквозь вату и битое стекло. — Ты не приказывал бы мне… — отрезает Гьяччо. Он сжимает сильнее. Мелоне больше не может говорить. Руки дрожат. Его ногти царапают голые плечи Гьяччо — сначала слабо, потом глубже. Паника — первобытная, звериная — прорывается наружу. Он брыкается, корчится, дергает ногами. Но Гьяччо даже не шелохнется. Он словно статуя, вырезанная изо льда. — Ты не имел права, — выдыхает он. — Никто не имел. Под пальцами — хрупкое дрожащее дыхание, которое вот-вот сорвется. — Я… дал тебе… эту силу… — у Мелоне закатываются глаза, губы его становятся синими. — Заткнись, — бросает Гьяччо. И в эту секунду из груди Мелоне вырывается последний свистящий выдох. Голова откидывается назад, руки обмякают и ударяются о пол. Гьяччо застывает и медленно разжимает пальцы. Его лицо — бледное, с запавшими щеками и пустыми глазами. Вены на руках вздулись, по коже пробегает изморозь. Он больше не чувствует прилива сил. Только тяжесть. — Ну-ка не спать! Гьяччо дает Мелоне пощечину. Холодная ладонь ударяет по щеке, заставляя голову дернуться в сторону. Мелоне приоткрывает глаза — взгляд мутный, растерянный, бессильный. Гьяччо без тени сомнения хватается за его рубашку и задирает ее, открывая бледную кожу живота. Его пальцы скользят по оранжевой ткани, потом спускаются ниже, к поясу брюк. Он грубо сдергивает их, не давая ни малейшего шанса на протест. — Ты дрожишь, — бьет он наотмашь. — Боишься, урод? Вот скажи мне, скажи, что тебе страшно. Не ври. Он сдавливает худые бедра, притягивает к себе так близко, что холод его тела проникает сквозь кожу до самых костей. Гьяччо держит крепко, только веки его нервно дергаются, выдавая внутреннее напряжение. — Это ты все спровоцировал… — шипит он зловеще. — Ты хотел этого, да? Сраный мазохист, вот ради чего ты живешь. Признаться прямо не мог — даже себе. Ты такой дьявольски красивый, почти как девка… А внутри — трус и извращенец. Гьяччо скребет грубыми пальцами по взмокшей коже на животе с такой силой, что будто бы рвутся тонкие нити мышц. До кровоподтеков и синяков. Его слова — грязные и жестокие — заставляют Мелоне сжиматься и пытаться пошевелиться. Но без толку. — Признайся! Признайся, что ты ничего не понимаешь! Что тебе больно... Что ты напуган, потерян. Что ты здесь, потому что ты — никто! Гьяччо рывком разводит его ноги и расстегивает собственную ширинку. Мелоне пробует оттолкнуть, но тот хватает его за щиколотку. Губы Мелоне дрожат, но Гьяччо не видит этого из-за пятен крови и не слышит из-за шума в ушах. — Слушай, — говорит он с ехидной уверенностью, — ты здесь не потому, что сам слаб. Ты здесь, потому что я дал слабину. Но теперь ты ответишь за все. Ладони Гьяччо скользят под рубашку, цепляясь за ребра, царапая кожу. Он прижимается лбом к груди Мелоне и дышит — рвано, жарко. Изможденно. И вдруг хилые, но тяжелые руки обнимают его за плечи. Мелоне шепчет так тонко, что звук едва достигает сознания: — Не надо. Гьяччо приподнимает голову, глаза встречаются. Взгляд Мелоне — не мольба, но просьба, граничащая с отчаянием. — Ты… думаешь, это что-то изменит? — вырывается у Гьяччо с болью в горле. — Ты, тварь, меня довел… Он сжимает Мелоне крепче, даже кусает в шею — туда же, где остались следы от его пальцев, но в голосе звучит сомнение — треск угля в пламенном гневе. — Гьяччо… — Мелоне подтягивает его ближе, так что их носы соприкасаются. — Не надо так. Остановись, я тебя прошу. — Ты сам вызвал это! — Гьяччо ударяет ладонью об пол рядом с его лицом. Вляпывается в лужицу крови. Внутри сражаются два голоса — один кричит и требует боли, другой еле слышно просит пощады. — Прости, — говорит Мелоне и кашляет. — Мне правда больно. Настолько, что я не могу это игнорировать… Гьяччо медленно отстраняется. Его руки все еще сжаты — он держит Мелоне за колени, но явно не понимает, что делает. Он смотрит вниз — на бледную, поцарапанную кожу вдоль ребер, на подмерзшую кровь на губах, на полурасслабленные бедра, дрожащие в неестественной, вывернутой позе. Мелоне дышит тихо и тяжело, грудь поднимается рывками, а в горле что-то застревает. Гьяччо поднимает голову и только теперь замечает, как холод расползся по камере. Ледяной налет тонким слоем покрывает плитку, стены, решетки. Пар поднимается от их тел, как от свежих трупов на снегу. — Ч-что это..? — спрашивает он, опуская руки. Мелоне осторожно переворачивается на бок, потом — на живот. Сплевывает густую темную кровь. Лопатки дрожат, когда он опирается на локти и поднимается. Лиловые волосы слиплись, пряди свисают, пряча лицо. Он не смотрит на Гьяччо. Только очень медленно натягивает брюки, застегивает их одной рукой, опускает рубашку, не справляясь с молнией. Пальцы не слушаются, внутри черепа — звон. Гьяччо не двигается, не дышит. Просто смотрит. И не может — или не хочет — ничего сказать. Мелоне тоже заговорит не сразу. Он поднимает голову только тогда, когда поправляет рукав, пряча оставленную на запястье синюю полосу от хватки. — Тебе нужно перестать нападать. Гьяччо жмурится. Нервный тик сводит веки, да и все лицо. — И защищаться, — добавляет Мелоне. — Тогда… тогда он уйдет. Это не стенд управляет тобой. Это ты его зовешь. Тишина. Гьяччо шумно дышит. Смотрит на свои руки. На пальцы — в царапинах и заусенцах, с подмерзшими каплями чужой крови в складках кожи и под ногтями. Он пошатывается, не зная, куда себя деть. Потом просто садится на пол. Боком к Мелоне. Не напротив, не рядом. Так, чтобы не видеть. Чтобы Мелоне его — не видел. — Я не хотел, — выдыхает он. — Не так. Мелоне не отвечает. Гьяччо сидит, склонив голову. — Я же не знал, что это… — Он дышит тяжело, со стоном. — Как остановить то, чего ты не чувствуешь?.. Мелоне садится, опирается о стену. Его движения болезненны, но он держится. Говорит все так же спокойно: — Почувствуй. Хоть что-нибудь. Боль. Стыд. Сожаление. Не важно. Что-то свое. Гьяччо сидит, опустив голову на колени, как будто пытается спрятаться внутри себя. Он тоже дрожит, но не от холода, от того, что его резко отпустило. И все, что осталось, — это очередной груз. Лицо Мелоне — избитое, бледное, губы потрескались, щека опухла, но взгляд ясен. Странно ясен. Эмпатия включилась, страх ушел. Вот этот сгорбленный, ломкий человек, обугленный собственной силой — целиком его ответственность. Мелоне тянется — сначала нерешительно, а потом увереннее — и обнимает Гьяччо за голову. Пальцы касаются волос, скользят по ним, приглаживают, сминают. Он притягивает Гьяччо к себе и прижимает его лоб к своей груди. — Вот так, — выдыхает он почти неслышно. — Не смотри вокруг. Послушай мой голос. Гьяччо не шевелится. Несколько секунд, полных напряжения, как перед обвалом. А потом его плечи расслабляются. Он не обнимает в ответ — не может, не умеет, — но все тело его приникает ближе. — Никто не прикасался к тебе просто так, да? — спрашивает Мелоне. — Без страха. Без сделки. С дружеской нежностью, да еще в таком покинутом месте… Ответа нет. Он и не нужен. Мелоне утыкается носом в кудрявую макушку. Шипит, но не отстраняется. — Я вижу, — продолжает он, — в тебе столько нужды, покинутости и… чего-то. Не знаю, как назвать. Это не доброта. Но — невинность. И я это люблю. Он сам пугается собственных слов. Они срываются, как лепестки с обломанного цветка — не вовремя, не туда, но иначе не получается. Гьяччо его не отталкивает. Не рвется. И это — уже чудо. А где-то в углу камеры тает иней. И кажется, становится чуть теплее.