Глава девятая «Жаба в золотой клетке»

Утро 1993 года пробивалось сквозь тяжёлые, бордовые шторы в спальне Валентина Жаборюка, отбрасывая на дорогую, но безликую мебель призрачные тени. В квартире, отделанной по последней моде, царила идеальная, почти стерильная чистота, лишённая тепла и уюта. Казалось, здесь никто не живёт, а лишь временно пребывает ночью. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат вчерашнего табака и дешёвых женских духов — след мимолётного визита. Валентин проснулся с ощущением, будто кто-то засунул ему в голову кувалду и методично ею работал. Голова раскалывалась, во рту пересохло, а желудок недовольно бурчал. Классическое похмелье после очередной бессмысленной тусовки, куда он ходил не по зову души, а по необходимости — "связи" сами себя не завяжут. Он поднялся с широкой кровати, на которой лежал поперёк и кряхтя, побрёл на кухню. На мраморной столешнице стояли пустые бутылки из-под минеральной воды и скрытая пачка сигарет. Жадно схватив бутылку, он сделал несколько больших глотков. Холодная вода обжигала пересохшее горло, но похмелье не отступало, лишь притуплялось. Валентин ненавидел это состояние, ненавидел себя за слабость, за то, что вновь поддался и напился до беспамятства. Внезапно раздался трель домашнего телефона, стоящего на тумбочке в прихожей. Ему звонил Леонид Юрьевич Жаборюк. Его дядя. Источник всех его "успехов" и одновременно золотых оков. Валентин нехотя поднял трубку и вяло спросил. —Алло?! Жаборюк на проводе слушаю... —Доброе утро, Валентин, — голос Леонида Юрьевича был сух и властен, как обычно. Без намёка на отеческую теплоту, лишь деловая холодность. — Надеюсь, ты уже проснулся и привёл себя в порядок? Тебе сегодня предстоит важный сюжет, не забыл? —Доброе утро, дядя Лёня.. — Валентин попытался придать голосу бодрости, но получилось лишь сиплое карканье. — Конечно, не забыл. Я уже в полном порядке, готов к работе! —Это хорошо.. — тон дяди не изменился. — Помни, Валентин, ты сейчас не просто так там сидишь. Мы рассчитываем на тебя. Тебе даны все возможности, о которых многие могут только мечтать. Так что не подведи. От твоего профессионализма зависит не только твоя карьера, но и… наше общее дело. Понял меня? Властный, почти угрожающий намёк. Леонид Юрьевич никогда не говорил прямо, но его слова всегда несли двойной смысл, напоминание о том, что Валентин обязан своим положением исключительно ему. —Понял, дядя! — Валентин стиснул зубы. Слова застряли в горле, хотелось крикнуть, послать всё к чертям, но он сдержался. —Отлично. К слову, сегодня на планёрке по поводу этого сюжета будет Листьев. Он человек, мягко говоря, со своими принципами, Владислав Николаевич первоначально должен был делать этот сюжет, но я переназначил его тебе! Не дай бог, он начнёт лезть не в своё дело. Сам понимаешь. Держи его на расстоянии. Ты сам по себе. Помни это. Валентин сглотнул, на секунду задумавшись: «Листьев. Ну да, куда ж без него. Этот выскочка, который сам себе пробивал дорогу, а не пользовался связями.» Жаборюк презирал его за наивность и одновременно завидовал его внутреннему стержню. —Всё будет в лучшем виде, дядя! — выдавил Валентин. —Вот и славно. Жду результатов. Не подведи! -Последние слова Леонида оборвали звонок, оставив Валентина с неприятным осадком. Он раздражённо швырнул трубку на аппарат. Ему предстоял скучный, но жизненно важный сюжет. Чувствовал себя пойманным в этой золотой клетке, где всё доставалось легко, на блюдечке с голубой каёмочкой, но без крупицы самоуважения. Без борьбы, без собственных достижений. Валя презирал себя за эту зависимость, за свою слабость, но не мог остановиться. Слишком привык к комфорту, к лёгким победам, купленным чужими усилиями. Через некоторое время на работе, в суматошном телецентре "Останкино", где гул голосов смешивался с жужжанием техники, Валентину Жаборюку поручили ответственный, острый репортаж о проблемах в ЖКХ. Это была тема, которая волновала многих, и её освещение требовало глубокого погружения и профессионализма. Однако Валентин подошёл к задаче спустя рукава, полагаясь исключительно на свои связи и пресловутую фамилию. Вместо того чтобы действительно вникнуть в суть проблемы, он провёл поверхностные интервью, собрал общие фразы и наспех смонтировал материал. Сюжет получился некачественным, скомканным, непрофессиональным, изобилующим фактическими ошибками и логическими провалами. Картинка была смазанной, звук плохим, а речь диктора — его самого — монотонной и безжизненной. Тем не менее, на планёрке он пытался выдать этот "сырой" материал за "авторский стиль" и "новаторский взгляд", прикрываясь модными словечками. Влад Листьев сидел за столом, скрестив руки на груди, и с каждым кадром, с каждой фразой Жаборюка, его лицо становилось всё мрачнее. Он едва сдерживал раздражение. Особая ирония заключалась в том, что этот сюжет изначально должен был делать именно он. Влад уже проработал тему, собрал факты, наметил интервью с реальными людьми, пострадавшими от коммунального беспредела. Но указание "сверху" — от того же Леонида Юрьевича, как Владислав Николаевич уже догадался — передало работу Валентину, хотя он сам знал, что справился бы с ней намного лучше. После просмотра, когда остальные сотрудники обменивались неловкими взглядами или пытались выдавить из себя дежурные комплименты, Влад не выдержал. Он встал. —Валентин, — начал Влад голосом, полным едва сдерживаемого презрения, — я посмотрел ваш сюжет, это просто халтура. Вы проигнорировали основные принципы журналистики, исказили факты, а подача материала — это просто оскорбление для зрителя. Жаборюк лишь усмехнулся, самодовольно развалившись в кресле: —Ну что вы, Владислав Николаевич, — протянул он, небрежно отмахнувшись. — Это искусство. Это новый взгляд. Не всем дано понять. Зато я без пыли и шума сделал, пока вы тут пыхтите над каждой запятой. У меня свои методы, знаете ли. И свои... связи. А вы, похоже, никак не можете отпустить старые, совковые привычки. Он намекнул на дядю, и Влад почувствовал, как внутри закипает гнев. —Связи? — Голос Влада стал ледяным. — Профессионализм, Валентин Сергеевич, измеряется не связями, а результатом и своим честным трудом. Тем, что ты даёшь людям, а не тем, как ты выбиваешь себе место под солнцем. Тут в разговор вмешалась Екатерина Потапова, кума и близкая подруга Владислава, которая всегда была на его стороне. Она стояла рядом с Владом, её взгляд был полон негодования.: —Я соглашусь с Владиславом,— резко сказала Катя, её голос звенел от возмущения, — это не просто халтура, это неуважение к зрителю. Люди ждут правды, а не этих... полуфабрикатов. Влад вложил в подготовку этого сюжета столько времени и сил, а вы... Она осеклась, увидев предупреждающий взгляд Влада. Жаборюк лишь отмахнулся: —О, Катюша, вы всегда такая эмоциональная. Что вы, как куры, раскудахтались? Я дал результат. Это главное.— он надменно посмотрел на Влада. — Вам бы стоило поучиться у меня, Владислав Николаевич. Иногда нужно быть гибким, а не упираться рогом в свои "принципы". Мир меняется! Влад лишь покачал головой и протирает переносицу, не желая продолжать бессмысленный спор. Его раздражение нарастало. Позднее, на совещании с руководством, ситуация достигла апогея. Директор, человек по натуре склонный к порядку, уже готов был наказать Жаборюка, если не уволить, то хотя бы отстранить от подобных проектов. Но раздался короткий, но властный телефонный звонок. Несколько минут спустя директор, бледный и смущенный, вернулся в зал. "Э-э... коллеги, — начал он, нервно поправляя галстук. — По поводу сюжета Валентина Жаборюка... Мы посоветовались и пришли к выводу, что это был... нестандартный подход. Да, да, именно так. Свежий взгляд. Поэтому Валентин получает... благодарность за инициативу и смелость. В зале повисла напряжённая тишина. Жаборюк самодовольно ухмыльнулся. Это вызвало открытое возмущение Влада и других честных сотрудников. Они смотрели на Валентина с презрением. Справедливости не было. Талантливых людей, которые месяцами работали над проектами, могли уволить за малейшую провинность, а этот "золотой мальчик" отделывался похвалой за откровенную бездарность. — Вот же гнида... — шёпотом возмутилась Катерина Потапова, её взгляд был сосредоточен на своем куме. — Соглашусь с тобой, Катюш.. Надо его как-то вывести на чистую воду..-устало буркнул Листьев зажигая сигарету и встряхнув её пепла, затем засунул курево в рот. Вечером, после "успешного" рабочего дня, Валентин Жаборюк, избежавший наказания, пошёл в бар. Он заказал себе виски, пытаясь заглушить едкое чувство неудовлетворения, которое всё равно подступало. Он чувствовал, как пуст его "успех". Там он встретил Эльмиру. Она не была обычной "девушкой лёгкого поведения", а скорее кем-то, с кем он периодически пересекался – женщина с усталостью в глазах, которая видела людей насквозь. Жаборюк отхлебнув виски какого-то воскликнул, его голос был с лёгкой хрипотцой, но самоуверенным —О, Эльмира! Не ожидал тебя здесь встретить. Ты же вроде обычно по другим... э-э... заведениям. Эльмира посмотрела на него, в её взгляде не было ни тени осуждения, лишь привычная усталость. Она кивнула бармену, заказывая себе что-то крепкое. Её голос хриплый от сигарет, но с неожиданной мягкостью говорит —А я, Валя, там, где выгодно. Или где интересно. Сегодня, вот, интересно стало. А ты что, празднуешь очередную 'победу'?"-Она кивнула на его бокал. —Ну а как же? Сюжет провёл, начальство довольно. Всё как по маслу. А ты что, не рада за меня? Или завидуешь 'везению'?— Валентин усмехнулся, пытаясь задеть её. Эльмира сделала глоток с виски, не отрывая от него взгляда. —Завидовать тебе, Валя? Чему? Тому, что ты всегда получаешь всё на блюдечке? Похвалы от тех, кто тебя презирает? Или тому, что ты живёшь в вечном похмелье, пытаясь заглушить тоску?—Она наклонилась ближе, её голос стал тише, почти интимным.— Скажи-ка мне, Валентин, — а ты счастлив? По-настоящему. Внутри. Этот простой вопрос, прозвучавший так неожиданно и без всякой иронии, застал Жаборюка врасплох. Его циничная ухмылка сползла с лица. Он сжал бокал, его глаза забегали как у таракана. Не нашёл что ответить, слова застряли в горле. Он был одинок в своём "успехе", и этот вопрос ударил прямо в самую не защищённую точку. Жаборюк сглотнул, пытаясь сменить тему —Ну что за вопросы, Эльмирочка? Давай лучше выпьем. За всё хорошее. Губы Эльмиры тронула лёгкая, печальная улыбка, решила всё-таки поддержать мужчину. —Ну как скажешь. Только вот... от себя не убежишь, Валя. Даже в самом дорогом виски. Они выпили, и после ещё нескольких минут неловкого молчания Валентин предложил: —Может, ко мне? У меня тихо. И выпить есть что. И... поговорить. Эльмира кивнула. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Возможно, она видела в нём не просто клиента, а такого же заблудшего человека, как и многие другие, кого она встречала. Через полчаса в квартире Жаборюка, где царила та же стерильная чистота, они сидели на диване, негромко играла фоновая музыка. Валентин налил ещё виски. Эльмира курила, наблюдая за ним. —Ну, рассказывай, 'счастливый' ты наш. Что там у тебя так душу грызёт, что ты готов со мной, 'девушкой лёгкого поведения', на исповедь идти?! Жаборюк фрыкнул сделав большой глоток алкоголя говорит — Я... я просто устал, Эльмира. Устал от всего этого фарса. От этих улыбок, от этих 'побед'. Знаешь, как меня в школе дразнили? 'Жаба'. Из-за фамилии. А я... я всё детство думал, что вот вырасту, стану большим, сильным – и никто не посмеет меня дразнить. Никто. А что получилось? Я стал 'Жабой' в золотой клетке. Всё есть, а радости нет. Нихера нет. Он опустил голову, его голос стал надтреснутым. —Вот, взять того же Листьева. Его все любят, уважают. Он настоящий, понимаешь? Говорит, что думает. И ему верят. А мне? Мне все завидуют, да. Но никто не уважает. Потому что знают, кто я на самом деле. Я просто пустышка. Кусок дерьма, которого дядя тянет.— Он поднял взгляд на Эльмиру, в его глазах блеснуло что-то похожее на слёзы, но он тут же моргнул, прогоняя их. —Я его ненавижу, Листьева. Ненавижу, блять, за то, что он настоящий. У него прекрасная жёнушка Альбина, ради которой бросил пить и планирует с ней детишек. За то, что ему не надо притворяться. За то, что он идёт и делает то, что хочет и ему это в кайф. А я... я вынужден подстраиваться. Выслуживаться. Прогибаться под всех. Под дядю,под этих... псевдо-начальников. Это всё, сука, фарс! Эльмира потушила сигарету в пепельнице, её голос был удивительно нежным и тихим —И ты думаешь, он легко живёт? С его-то принципами в этом мире? Он тоже платит свою цену, Валя. Просто другую. И знаешь, ты не пустышка. Ты просто запутался. Ты сам себя загнал в эту клетку. —Как? Как мне вырваться? Я не знаю, как. Я уже забыл, как это – самому что-то решать. Я боюсь, Эльмира. Боюсь, что если я сделаю хоть один шаг сам, без дяди, то всё рухнет. И я останусь один. Совсем один. И кому я тогда нужен буду? Никому.— Он замолчал. В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь фоновой музыкой и редкими вдохами. Валентин вдруг осознал, что говорит слишком много, слишком откровенно. «Зачем всё это? Кому это надо? Кто это вообще выслушает? Эльмира? Что она может понять?» Он почувствовал себя никому не нужным и медленно, с болью, закрылся обратно в свой панцирь. Он посмотрел на Эльмиру. В её глазах не было осуждения, лишь молчаливое понимание. Валя слегка улыбнулся, впервые за вечер по-настоящему, без цинизма, и осторожно погладил её по голове. В этом жесте было больше нежности и тоски, чем он мог бы выразить словами. Она для в этот стала не просто мимолётной девушкой на одну ночь, а чем-то большее....