Глава одиннадцатая «Горький январь»

Вечерело, когда Геннадий Котов постучал в дверь соседей. Зайдя в прихожую, он тут же услышал громкий, пронзительный голос Хавроньи Матвеевны. Она стояла посреди кухни, уперев руки в бока и сверля взглядом своего щуплого двенадцатилетнего сына, Коляна. —Ах ты скотина! — гремела она, — Что это за манера такая, у взрослой женщины сумочку воровать?! Геннадий и Хрюн испуганно переглянулись друг на друга, ведь они оба знают что Хавронья баба не из робких. — Да не воровал я! — пискнул Колян, —Я не специально! Меня подставили! — Не специально, значит! Подставили значит! А сигары эти тоже не специально?! Тебе тоже эти дружки подсунули?! — Хавронья показала на столешницу, где лежали две почти полные пачки «Примы», — В глаза мне смотри, бесстыжий, когда с тобой разговаривают! Альбина Назимова,та самая жена журналиста Влада Листьева, узнала тебя, она тебя за гаражами застукала! Из-за чего Колян потупил свой взгляд на пол и молчит будто бы воды в рот набрал. — Она попросила номер мой у тебя! — продолжила Хавронья, — А ты, вместо того чтобы дать, начал её подкатывать. «Вашей маме зять не нужен?!» Ты хоть понимаешь, что это за женщина?! Она могла нам таких проблем подкинуть, что век бы не расхлебали! — Но я думал, она не будет звонить… — Колян наконец поднял глаза, полные слез, — Она просто угрожала. Я думал, ей это не нужно… — Ну, думал ты неправильно! — Хавронья схватила сигареты, — Короче, я тебя наказываю. Никаких игрушек, никаких гулянок и блядок больше. Иди в комнату, учи уроки. И чтобы я ни звука от тебя не слышала, понял меня, скотина такая?! Колян молча развернулся и пошёл в свою комнату. Хавронья тяжело вздыхая, повернулась к мужчинам, её взгляд стал ещё более суровым. — А вы что стоите, глазами хлопаете, как истуканы? — рявкнула она. — Заходите уже, господи, хуй с вами! Щас достану вам закуски, а то сдохнете от своей политоты и алкашки. Она махнула рукой, указывая на приоткрытую дверь, и мужчины, словно по команде, шагнули в квартиру. Хрюн с широкой улыбкой кивнул Гене, а тот, смущённо улыбнувшись, зашёл вслед за ним. — Короче мужики,— добавила Хавронья, — мне ещё на собрание надо, выслушивать поведение этого балбеса, а потом Машу из садика забрать. Смотрите там не сидите долго, а то вам голову откручу! С этими словами она скрылась в глубине квартиры, а мужчины остались на пороге, переглядываясь и пытаясь угадать, куда им идти. Наконец, Хрюн провёл Геннадия на кухню, где на столе уже ждала та самая закуска, о которой говорила Хавронья. Также там стояли две гранёные стопки и бутылка водки, а под столом были ещё три бутылки жигулёвского пива. — Вот, это её коронное, — сказал Хрюн, указывая на тарелку с закуской, состоявшийся из помидорчиков, огурчиков,зелёного лучка, кусочков колбасы и сала. — Садись, Генка, хули как не родной. Вот закусочка! — с гордостью сказал Хрюн, заглядываясь на разнобилие еды, которая была на столе— Не знаю, как ты, а я не могу жить без этого. — Ну, Хрюн, мы же не в тюрьме, — Геннадий улыбнулся и подвинул к себе тарелку. — Да, это хорошо. — Закуски — это святое, — Хрюн разлил водку по стопкам. — За нас с тобой. Они чокнулись и выпили. Водка обжигала горло, но была приятной и тёплой. — Ну, что, крокодил Гена, что там у вас с работой? — спросил Хрюн, закусывая огурцом. — Я слышал, что у вас зарплату задерживают. — Так и есть, — Геннадий вздохнул. — Мы уже третий месяц ждём. — А что ты думаешь, это правильно? — Хрюн нахмурился. — Что люди должны работать и не получать зарплату? — Конечно, нет, — Геннадий помотал головой. — Но шо мы можем сделать? — Мы можем протестовать, — Хрюн уставился на Геннадия. — Выйти на улицу и сказать, что мы не будем работать, пока нам не заплатят. — Думаешь, это поможет? — Геннадий усмехнулся. — Это же просто слова. — Слова — это всё, что у нас есть, — Хрюн пожал плечами. — Я уже давно думаю, что мы должны что-то менять. — Так, а шо именно? — Геннадий скрестил руки на груди. — Что ты предлагаешь? — Я не знаю, — Хрюн ответил. — Но я точно знаю, что нужно что-то делать. Они пили и говорили. Разговор крутился вокруг политики, экономики и проблем в стране. Геннадий старался быть дипломатичным и не спорить с Хрюном, но у него не получалось. Он понимал, что Хрюн говорит о том, что думает, но ему не нравилась его горячность. Первые несколько рюмок ушли легко, под разговор о бытовых мелочах и соседях, но неизбежно тема свернула на политику. — Ты видел, что наш Ельцин творит, сука? — с набитым ртом произнёс Хрюн. — Демократия, блять, свобода... Тьфу. Свобода от всего, что было хорошего. Заводы стоят, цены растут как на дрожжах. Мы ж скоро в лаптях, нахуй, ходить будем! — Так, а хули ты хотел? — парировал Геннадий, закидывая в рот ломтик колбасы. — Не бывает так, чтобы старое ушло, а новое сразу на блюдечке принесли. Да, тяжело сейчас. Но ведь и раньше не сахар был. Хрюн нахмурился, его взгляд помутнел. — Не сахар? Блять, Генка, да ты о чём? При Союзе человек чувствовал себя человеком! У него было будущее, у его детей. Я вот на заводе пахал, и мне не надо было переживать, что завтра мой цех развалится. А сейчас что? Выживаем, как можем. Я в 38 лет не должен думать, где денег на масло взять! Ну ей Богу! — Ты говоришь так, будто тогда всё было идеально, ёлы палы — Голос Геннадия стал жёстче. — Да, завод стоял, но ты там проработал сколько, три года всего. Никакой свободы, нахуй, никаких прав. За инакомыслие — в тюрьму, нахуй. За другой язык,как мой родной украинский - тоже в тюрьму сажали! Все были одинаковые, серые, как твоя фуфайка. А помнишь очереди? За колбасой, за водкой, за чем завгодно! Зато сейчас, пожалуйста, в магазин зашёл — выбирай. Есть бабки — бери что хочешь, бля! — Да у кого эти бабки-то, Ген?! У тебя, что ли? У тебя они есть? — Хрюн повысил голос, в его глазах вспыхнуло негодование. — Ты, поди, на эти бабки и нахрюкался уже, а? Спекулянты ёбаные, это вы всё развалили, нахуй! Гена вскочил, ударив кулаком по столу. — Ты! Ты! — он запнулся. — Это я, что ли, по-твоему, развалил?! Да я, в отличие от тебя, не сидел на месте! Я искал работу, пытался что-то сделать. А ты только и ноешь о прошлом, которое сам же и поливал грязью! Тьфу на тебе! Раздражение переросло в настоящую ссору. Слова летели, как камни. Хрюн называл Гену «предателем», тот в ответ — «нытиком». Запах водки смешался с запахом обиды. Наконец, Геннадий схватил пальто. — Всё, Моржов, хватит, бля, — произнёс он, уже стоя в дверях. — Иди, ностальгируй в одиночестве. Мне с тобой больше не о чем говорить, нахуй. Он хлопнул дверью, оставив Хрюна одного. Тот сидел за столом, в окружении бутылок и закуски, и смотрел на пустое место напротив. — Ну и вали, хохол недоделанный, порося! — прорычал он в пустоту, затем злорадно захохотал, закидывая в рот очередной кусок сала. Геннадий буквально влетел в свою квартиру. Его жена, Лариса, сидела в кресле с книгой. Увидев мужа, она удивленно подняла брови. — Генчику, що сталося? Ти чого так швидко? (Генчик, что случилось? Ты чего так быстро) — спросила она. Он плюхнулся на диван и откинулся на спинку, шумно выдыхая. — Ох, Ларисочко, я не можу, ну просто не можу! Ти знаєш, що ці сусіди, Моржови, повні гниди! (Ларисочка, я не могу, ну просто не могу! Ты знаешь, что эти соседи, Моржовы, полные гниды! )— начал он, — Я до Хрюна пішов, думав, посидимо, по-чоловічому поговоримо, а він... він... я не знаю! Він почав мені розказувати, як нам було добре в тому Союзі, блять, як ми там жили, як люди! А я йому кажу: «Ти що, з глузду з’їхав? Ми ж там як раби були!» (Я к Хрюну пошел, думал, посидим, по-мужски поговорим, а он... он... я не знаю! Он начал мне рассказывать, как нам было хорошо в том Союзе, бить, как мы там жили, как люди! А я ему говорю: «Ты что, с ума сошел? Мы ведь там как рабы были!») Лариса встала и подошла к нему, поглаживая по плечу. — Заспокойся, котику. Не треба так. Ти ж знаєш, який він. Він ніколи не був розумним. (Успокойся, котик. Не нужно так. Ты знаешь, какой он. Он никогда не был умён.) — Але він! Він назвав мене «хохлом недоробленим», а потім ще й «поросям»! Він що, блять, зовсім сказився?! (Но он! Он назвал меня "хохлом недоделанным", а потом еще и "поросёнком"! Он что, блять, совсем взбесился?!)— Геннадий отвернул голову и закрыл глаза. — Я не можу з ним більше розмовляти. Ніколи! ( Я не могу с ним больше разговаривать. Никогда!) Жена присела рядом и обняла его. — Я ж тобі казала. Не треба з ним товаришувати. Він просто не розуміє. Не думай про це. ( Я ведь тебе говорила. Не надо с ним дружить. Он просто не понимает. Не думай об этом.) — она нежно поцеловала его в щёку. — Я так втомився, кохана, (Я так устал, любимая,) — прошептал он, — Я так хочу, щоб у нас все було добре. Щоб ми не сварилися, щоб не було цих розбіжностей. (Я так хочу, чтобы у нас все было хорошо. Чтобы мы не ссорились, чтобы не было этих разногласий.) — Все буде добре, любий. (Все будет хорошо, милый.)— Лариса крепче обняла его. — Головне, що ми разом. А з Моржовами...а з ними не треба сваритися, але й не треба спілкуватися. Просто тримайся від них подалі. (Главное, что мы вместе. А с Моржовами... а с ними не надо ссориться, но и не нужно общаться. Просто держись от них подальше.) Геннадий кивнул, и они долго сидели в обнимку, пока он не успокоился. В тот вечер он понял, что он больше не хочет видеть Хрюна и вообще всё семейство Моржовых. Тем временем в школе проходило родительское собрание, которое начиналось с обычных речей. Хавронья знала, что всё это — лишь прелюдия. Она сидела, сложив руки на коленях, и ждала. Ждала, когда учительница, строгая Алла Петровна, наконец перейдёт к самому главному — к её сыну. — А теперь, уважаемые родители, перейдём к поведению ваших детей...— голос Аллы Петровны стал строже. Она начала перечислять фамилии: один ученик плохо готовится к контрольным, другой отвлекается во время уроков. Моржова чувствовала, как нарастает напряжение. И вот, наконец, прозвучало: — Николай Моржов. Хавронья Матвеевна выпрямилась. Некоторые родители обернулись, бросая любопытные взгляды. — Коля, — начала Алла Петровна, — учится хорошо. С программой справляется, логическое мышление у него есть. Но поведение… это просто кошмар! Он грубит учителям, провоцирует драки, а вчера… вчера он на перемене выкурил сигарету прямо в туалете! Лицо Хавроньи полыхнуло от стыда и гнева. Она знала, что Колян курит, но не ожидала, что он будет делать это прямо в школе. — Я вам говорю, это не просто мальчишеские шалости, — продолжила Алла Петровна, — у него явная тяга к непослушанию. Он и на Владимира Витальевича, учителя физкультуры, огрызался. Хавронья сидела молча, кипя от негодования. Она слышала, как её имя шепчут за спиной другие родители. Женщина чувствовала, как будто её саму отчитывают, а не её сына. Наконец собрание закончилось. Хавронья вышла из школы, чувствуя себя униженной. Она была готова разорвать сына на куски. Ей не хотелось идти за младшей в садик, чтобы не травмировать детскую психику, но она знала, что должна. Всё таки забрала Машу, и когда они зашли в подъезд, маленькая девочка весело запрыгала. — Мамочка, а можно я пойду к Сонечке и Кеше? Мы будем играть в куклы! — попросила Маша, указывая на квартиру Капуст. Хавронья остановилась, посмотрела на счастливое лицо дочери, а затем на дверь их квартиры, за которой ждали Колян с мужем. Она понимала, что ей нужно сначала поговорить со старшим. — Иди, Машуля. — тихо сказала она. — Только веди себя хорошо. Я скоро за тобой приду. Маша весело убежала к соседям, а Хавронья медленно повернула ключ в замке. Она вошла в квартиру и приятно удивилась, когда увидела, что Хрюн уже убрал со стола. Она ожидала увидеть разгромленную кухню, горы грязной посуды, пустые бутылки, валяющиеся повсюду. Именно так обычно выглядело место их мужских посиделок. Но, на её удивление, на кухне было чисто. Стол вытерт, посуда вымыта и убрана в шкаф. Никаких следов попойки, кроме слабого запаха перегара. Хавронья опешила. * — Ебать-копать, что за чудеса?! — пробормотала она себе под нос, — Это ж надо! Неужели дошло наконец? Дошло до этого старого свина, что нехрен мусорить в доме?! Она заглянула в гостиную, ожидая, что Хрюн развалился на диване, храпя и пуская слюни. Но и там было тихо. Хавронья прошла по коридору и услышала шум из спальни. Муж, как оказалось, мирно сидел на диване и смотрел какой-то фильм. — Ну, я смотрю, сегодня ты не засиделся. — сказала она, заходя в комнату. — Это что, собрание на тебя так подействовало? Хрюн вздрогнул, но затем, увидев жену, улыбнулся. — Да нет, жёнушка моя. Просто я что-то устал. Да и Генка Котов пошёл домой. Мы с ним, бля, поссорились. — Ну, ясен хуй. Не удивлюсь. — Хавронья махнула рукой, — Он же как баба, этот Котов. Ничего кроме жалоб, не слышно. — Он сказал, что мы, блять, как рабы были в Советском Союзе. — Хрюн нахмурился. — Я ему говорю, что это не так, а он мне, блять, кричит, что я не понимаю. — Да забей ты, — Хавронья махнула рукой. — Мне сейчас не до твоих разборок. Мне надо с Коляном разобраться. Давненько он у меня не получил по жопе... Она сжала кулаки, чувствуя, как гнев снова нарастает. Она прошла в комнату Коляна. Дверь была приоткрыта, и она заглянула внутрь. Сын сидел за столом, склонившись над учебником. Увидев мать, он вздрогнул. Хавронья стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди. Её лицо было тёмным, как грозовая туча. — Ну что, отличник? Уроки выучил? — голос её был ледяным, а в глазах полыхал огонь. — Да, мам…—Сказал Колян опустив голову, не в силах выдержать мамин взгляд. — Встань, блядина! — рявкнула она. — Я не для того на собрание ходила, чтобы ты мне тут сопли жевал! Мне сказали, что ты, сука, на физрука огрызался! Ты что, охуел совсем?! Она зашла в комнату и схватила ремень, висевший на спинке стула. Колян побледнел. Он знал, что сейчас будет. — Раздевайся! — приказала она. Колян молча начал расстёгивать джинсы.—Быстро, я сказала, а то я тебе его на шее завяжу! Он скинул штаны и трусы, а затем повернулся спиной к матери, сжав губы в тонкую нить. Хавронья подняла ремень и со свистом опустила его на пятую точку сына. Колян вскрикнул от боли, но тут же прикусил губу. — Ах ты, блять, ещё и огрызался?! — она снова ударила его, — Это тебе за физрука! Ещё раз и я тебе ноги вырву, понял?! Она била его, не переставая, выплескивая весь гнев и стыд, что накопились за день. — Это тебе за курение! Это тебе за воровство! Это тебе за всё, что ты мне в душу нагадил! — Мам, больно! — прошептал Колян, сжав руки в кулаки. — Да я тебе сейчас покажу, как больно! — кричала она, — Ты думаешь, я так просто оставлю это дело? Ты что, думаешь, ты можешь на меня срать?! Я тебя воспитываю, а ты… а ты… ты просто скотина неблагодарная! Наконец она остановилась, тяжело дыша. Колян сполз на пол, тихо плача. Его пятая точка была бордово-синей от побоев. — Всё, достаточно. — она бросила ремень на кровать. — Завтра пойдёшь у меня в школу как шёлковый. А сейчас живо пошёл чистить зубы, мыться и лёг спать, щенок, пока цел! Коля кивнул, не поднимая головы. Хавронья ушла, оставив его одного. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, и плакал. Он не чувствовал боли, а больше всего чувствовал обиду и унижение. Он хотел, чтобы мама его обняла и сказала, что всё будет хорошо. Но она ушла, оставив его одного. Хавронья тяжело опустилась на стул в гостиной, прикрыв глаза. Сердце бешено колотилось в груди, а гнев, только что выплеснутый на сына, сменился опустошённостью. Она сидела так несколько минут, пытаясь собраться с мыслями. В голове роились осколки сегодняшнего дня: крики, ссоры, стыд на родительском собрании, злость на Хрюна, а теперь... теперь и этот ужасный крик Коляна. — Ну и хрен с ним — пробормотала она себе под нос. — Я ж его не убила. Сам виноват. Знает же, что нельзя, а делает. Но внутри что-то ёкало. Стыд. Стыд за то, что подняла руку на собственного ребёнка. Стыд за то, что не смогла сдержать себя. — Господи, — выдохнула она, — я же не такая. Я не должна так поступать. Я устала. Устала, блять, от всего. От этой грёбаной жизни, от этого долбаного дома, от этой чёртовой кухни, от этого сраного мужа, который нихуя не делает, если не наорёшь! Она встала и подошла к окну. За ним было темно, только тусклые огни фонарей освещали двор. Хавронья прислонилась лбом к холодному стеклу. — Я не могу так больше, — прошептала она. — Я хочу, чтобы мне кто-то помог, блять! Я хочу, чтобы кто-то пришёл и сказал: "Хавроничка, всё будет хорошо. Ты справишься!" Она простояла так ещё какое-то время, а затем, словно очнувшись, посмотрела на часы. Время было уже позднее. Пора забирать Машу. Хавронья накинула пальто и вышла из квартиры. В соседней двери, напротив, послышались детские голоса. Она постучала, ей дверь открыла Зоя Капуста. — О, Хавронья Матвеевна! — улыбнулась та. — За Машей? Проходи. Она тут у нас с Сонечкой и Кешей играют. Хавронья зашла в прихожую. Из комнаты доносился весёлый смех детей. Она улыбнулась. — Я забираю Машу, Зоечка. Спасибо тебе. — Да не стоит благодарности! — махнула рукой Зоя. — Всегда пожалуйста. Я люблю, когда у нас дом полон детей. Это же цветы жизни! Хавронья кивнула, но ничего не ответила. Она забрала Машу, и они пошли домой. Наконец, они вернулись домой, и Хавронья отправила дочь спать. Она разделась и устроилась на диване, включая телевизор, чтобы отвлечься. Пыталась смотреть фильм, но её мысли всё время возвращались к Коляну. "Что я сделала? — думала она. — Он же ещё ребёнок, блять. Он же ничего не понимает. Я же могла просто спокойно поговорить с ним, а я... а я просто отлупила его, как Сидорову козу". Её сердце сжалось от боли. Она услышала тихий плач из комнаты Коляна. "Боже", — пронеслось в голове Хавроньи. — "Он плачет. Он плачет из-за меня. Из-за меня!" Мать резко встала, выключила телевизор и подошла к двери комнаты сына,открыла её и вошла. Колян лежал на кровати, свернувшись в клубок, и тихо плакал. — Коль... — тихо прошептала она. Он вздрогнул, но не повернулся. — Коля, — она села на край кровати, — сынок... Он всё ещё не двигался. Она протянула руку и нежно погладила его по спине. Он вздрогнул. — Мам... — прошептал он. — Уходи. — Нет, Коль, я не уйду. — она села рядом с ним, и её голос был полон нежности, — Я хочу с тобой поговорить. — О чём? — спросил он, хлюпая носом. — О том, какой я плохой, да? — Нет, сынок. Я хочу поговорить о том, какой ты хороший. — она взяла его руку. — Коль, прости меня. Прости, что я тебя так избила. Я... я просто не могла себя контролировать. Я устала. Я так сильно устала, сынок. И мне не с кем поговорить, блять. Ты же знаешь, какой твой отец. Ему похуй на всё, кроме его политики и водки. И я... я просто не знаю, что делать. Колян повернулся к ней, и его глаза были полны слез. — Мама... — прошептал он. — Я... я всё понимаю. Я знаю, что я плохой. Я... я просто хочу, чтобы у меня были друзья. Я хочу быть крутым, как папа в молодости. И я... я думал, что если буду так себя вести, то... то меня будут уважать. Хавронья обняла его. — Дурачок, ты Коляша,— прошептала она, — ты не должен быть похожим на своего папашу. Ты должен быть похожим на себя. На хорошего, доброго, умного мальчика. И тебе не нужно ничего воровать и курить, чтобы у тебя были друзья. Ты такой хороший, Коля, такой умный и этого достаточно! Он обнял её в ответ. — Я так тебя люблю, мам, — прошептал он. — Прости меня. — И я тебя люблю, сынок. — Хавронья поцеловала его в макушку. — Прости меня. Я... я больше так не буду. Я обещаю. Они долго сидели так, обнявшись, пока Колен ька не уснул. Хавронья аккуратно уложила его на подушку, укрыла одеялом и вышла из комнаты. Она пошла в свою спальню, где Хрюн уже спал, и легла рядом. Она знала, что всё будет хорошо. Она знала, что она справится. Она знала, что она больше не будет одна.