Вместо пролога

      Кровь.       Она была повсюду.       На стене — словно темные, давно забытые руны.       На потолке — словно слезы небес.       На полу — зеркало темного, изуродованного и распятого мира, где есть лишь алое и черное.       На мебели, на коже, в воздухе — вездесуще-липкая, тягучая, словно патока.       Она была металлом на языке. Она разъедала ноздри тошнотворным смрадом.       Она была в глазах. В их мертвых, осуждающих глазах. Тех, что больше не отражали света. Тех, где была лишь тьма. Кровь ползла по венам. Она превращала мысли в шепот боли и ярости.       Она хотела, чтобы кровь исчезла. Чтобы исчез сам цвет. Чтобы осталось лишь черное и белое. Как зола и кости. И только лишь они.       Чтобы не было мертвых с их взглядами. Теми, что окаменели. Теми, что застыли между двумя мгновениями. Между ударами сердца. Теми, что смотрели на нее со всех сторон. С упреком. С судом. С тишиной, что громче крика. Теми, что тянулись к ней, словно бы могли дотронуться. Утащить за собой в бездну. Но они не могли. Не могли, но продолжали тянуться.       А она лишь желала, чтобы они исчезли. Вместе с остальным миром.       — Ты вся в крови…       Голос тихий, но отчетливый.       Она не подняла головы. Не сдвинулась с места. Просто сидела на пороге дома, полного мертвецов, недвижимая, точно потрепанная кукла. И смотрела. На его сапоги. Черные. Из кожи. Практически новые. На их подошвах не было крови. Только дорожная грязь. Словно бы из другого мира.       — И это не твоя кровь, верно?       Он говорил спокойно. Слишком спокойно. В его голосе не было страха. Лишь удовлетворение. Будто бы он нашел то, что искал. Долго искал. Очень.       А она молчала. Только смотрела на эти проклятые сапоги, словно бы они сейчас были центром ее мира. Словно бы только они были реальны.       — Маленьким девочкам не стоит так сидеть. На пороге мертвого дома с мертвецами внутри. Грязными и одинокими. И с ног до головы вымазанными чужой кровью. Хочешь пойти со мной?       Она вздрогнула. Словно бы внутри треснуло что-то. Подняла голову. Глаза — сухие. Лицо — как сажа. Но в этом движении было больше жизни, чем во всем доме за ее спиной.       — Хочу.       Голос был сухой, шершавый, словно старая кожа. Такие голоса не принадлежат детям.       Он протянул руку.       Она встала на ноги. В каждом движении скрип шарнирной куклы. И нет никакого страха. Словно из нее выкорчевали это чувство. Она шла к незнакомцу так, словно знала его не одно столетие. Минута — и она уже у него на руках. Движение естественно настолько, словно они проделывали его по десять раз на дню.       — Как тебя зовут?       Она нахмурилась. Попыталась вспомнить.              Она помнила маму. Отца. Сестру. Свою собаку, которую нельзя было гладить. Помнила, что было на завтрак. Но не свое имя.       — Я… Я не помню.       — Совсем?       — Да.       Он кивнул. Задумался на несколько мгновений. Словно решая что-то.       — Тогда я буду звать тебя Триша.       Она прижалась к нему крепче. Как тонущий к бревну.       — Кажется, нам пора.       — Куда?       Он посмотрел прямо перед собой. Глаза спокойные. А за спокойствием — бездна.       — Домой.