Глава 13. Раскрытие.

Крик сорвался, как разряд по оголённым нервам. Он не был просто громким — он бил. Как повергающее. Как проклятие, выкрикнутое без палочки. — МЕРТВЫ! — повторила она, уже не с криком, но с таким надрывом, что каждое слово рвало грудную клетку изнутри. — Ты понял теперь?! Она дрожала. Вся. До самых пальцев. В груди — огонь. В горле — хрип. В животе — что-то перекрученное, болезненное, словно крюк вонзился внутрь. Дыхание рвалось, как будто она утопала и не могла вынырнуть. Он стоял. Молчал. Замер, как от пощёчины. И его глаза… Слишком мягкие. Слишком понимающие. Слишком добрые. Она не вынесла. — Не смотри на меня так… — прошептала она качая головой. — Не надо. Пожалуйста. Только не ты. Не смей… Он шагнул ближе. Осторожно. Как к дикому зверю, которого не хочешь спугнуть. — Грейнджер… Он поднял руку, хотел дотронуться. Но она отшатнулась, словно от удара. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — вырвалось. Голос сломался. Больше похожий на рыдание, чем на гнев. Как выстрел в тишину. Её плечи сотряслись. Боль стала живой — будто в ней прорвалась плотина, и всё, что она держала месяцами теперь вышло разом. — Никто их не спас, Малфой. — говорила она сквозь ком в горле, — Ни Гарри. Ни Орден. Ни Министерство. — Голос дрожал, как стекло на ветру. — Я их не спасла. Драко застыл. Она говорила, и каждый звук был как лезвие. — Я не смогла. Не успела. Я… Слова захлебнулись. Как нож, застрявший в горле. Она замолчала — но в этом молчании было больше, чем в крике. Малфой снова шагнул ближе. Медленно. Слишком мягко. Слишком осторожно. И именно поэтому — слишком больно. Он хотел… поддержать. Обнять. Прикоснуться. Но Гермиона сделала шаг назад. Глаза расширились, пальцы дрожали. И, голос вырвался сам: — Просто уйди… — Грейнджер, пожалуйста… — УЙДИ, МАЛФОЙ! — сорвалось, как выстрел. Резко. Без защиты. Без раздумий. — Я не могу… — она качнула головой. — Я не могу ДЫШАТЬ, пока ты здесь. Нахрена ты вообще полез в МОЁ дело?! До тебя у меня ВСЁ было под контролем! Он замер. И тогда она просто… побежала. В комнату, словно спасалась. Казалось только тело знало, что делать: спастись. Скрыться. Выжить хоть как-то. Гермиона влетела в спальню — как в лихорадке и захлопнула дверь с грохотом, будто этим могла отрезать всё: крик, голос, его взгляд. Она наложила на дверь все известные запирающие и заглушающие. Каждое заклинание — как заколоченная доска на двери собственной души. Слова срывались с губ, как отчаянные заклятия последнего рубежа. Голос хрипел, дыхание рвалось, пальцы дрожали. Дверь замкнулась. Мир — исчез. И только тогда — всё обрушилось. Гермиона рухнула на колени. Не элегантно, не мягко — сломалась прямо на полу, как статуэтка, ударившаяся о плитку. И боль… Боль ворвалась, как ураган. Она схватилась за простыню, вцепилась в неё пальцами до белых костяшек, будто в этом лоскутке — спасение. Словно, если не держаться, то упадёшь в бездну, где нет дна, нет воздуха, нет имени. И заплакала. Не красиво. Не тихо. Не сдержанно. Зарыдала. Как девочка. Как женщина. Как человек, который больше не может. Слёзы полились, словно дождь, что не прекращается. Рыдания сотрясали всё тело — плечи, руки, живот. Каждая дрожь — как крик без звука. Как смерть, прожитая заново. Она закрыла лицо руками, согнулась пополам — и выпустила всё, что сдерживала так долго. — Простите… я во всём виновата — сорвалось с губ. — Мама… папа… Она выдыхала их имена, будто пыталась вдохнуть их обратно. Вернуть. Позвать. Но в ответ — только пустота. Тишина. И собственный хрип, выжженный в горле, как ожог. Слёзы стекали по щекам. Казалось, она выкрикивала их изнутри. Словно каждая капля — это год. Это их голоса. Это фотографии в тех рамах, которые стоят отвернутыми. Это её вина. Её боль. Её одиночество. «Я не смогла…» — шептали губы. «Я не спасла…» — дрожали пальцы. «Я одна…» — выл голос, хоть в комнате стояла глушь. И было невыносимо. Так, как когда… больше никто не держит. Когда нельзя быть сильной. Когда никто не смотрит. И наконец — можно рухнуть. Стеной. Криком. Слёзы без остановки. Грудь болит так, будто внутри неё — осколки. Воздух режет горло. А сердце — словно сжали когтями. И среди этого всего — один звук. Почти детский. Одинокий. Уязвимый: — Папа… Как будто, если произнести вслух — он вернётся. Но не вернулся никто. И она рыдала. Одна. На полу. Сжавшись в комок — не героиня, не умнейшая ведьма столетия, не боец. Просто — дочь. Которая никого не успела спасти. Которую саму никто не спас. И вся боль, накопленная в ней месяцами — прорвала плотину. Затопила. Оставив за собой только один голос. Тихий. Обрывистый. Почти беззвучный: — Это всё случилось из-за меня… И только тогда, среди рваного дыхания, темноты и слёз, Гермиона позволила себе быть слабой. Наконец. Пальцы вцепились в волосы. Весь мир вокруг стянулся в чёрную, вязкую точку, в которой билось только одно: «Их нет.» И она… рыдала. Не сдерживаясь. Не глотая. Глухо, порывами, так, как плачут одни. Так, как плачут за всех, кто больше не вернётся. Так, как плачут те, кто остался.

***

Когда он ушёл, было уже за полночь. Не потому, что захотел. Не потому, что решил — «достаточно». Просто… больше не имел права оставаться. Он просидел в тишине у её двери дольше, чем когда-либо ждал кого-то в своей жизни. Чуть склонившись, почти не дыша. Словно от этого зависело, услышит ли он хоть один звук. Но дверь не открылась. Ни одно заклинание не ослабло. Ни одно дыхание не стало громче. И только тишина за стеной говорила о том, что она всё ещё там. Что она жива. И что он — не нужен. Когда Малфой поднялся, ноги затекли. Пальцы онемели. В голове звенело. Но всё это было неважно. Драко посмотрел на глухо закрытую дверь в последний раз — и только тогда исчез с мягким всполохом пламени. Он не спал. Даже не пытался. Блуждал по квартире, как по старому дому, в котором всё напоминало — не прощено. Сигарета горела в пальцах до фильтра. Чай остывал на столе, так и не дотронувшись до губ. Рубашка — всё та же, в которой он приходил к ней. И взгляд… отрешённый. Малфой стоял у окна. Лондон за ним был серым, прохладным, будто тоже — в похмелье после чьей-то боли. И в груди у него — не гнев, не обида. Только провал. Он не знал, как ушёл. Не знал, почему не остался. Почему не прорвался сквозь заклинания. Почему… не обнял. — Мерлин… — прошептал Драко, упираясь лбом в холодное стекло. В голове — снова и снова её голос. «ОНИ МЕРТВЫ, МАЛФОЙ!» Словно заклинание, набитое кровью. Словно проклятие, которое сработало с опозданием. И снова — её дрожащие пальцы, сжатые губы, крик в лицо, будто плеть. И — самое страшное: «Нахрена ты вообще полез в МОЁ дело?! До тебя у меня ВСЁ было под контролем!» Эти слова били по другой стороне. По той, где не было боли — но было что-то личное. Что-то, что он давно не открывал. Он не сразу понял, почему они… ранили. «До тебя у меня всё было под контролем.» Он горько усмехнулся. Нет, не было. Драко знал, что она просыпалась с палочкой в руке. Видел её синяки под глазами. Видел, как у неё дрожат пальцы, когда она выстраивает руну из трёх уровней слоёв. Пазл сложился. Теперь Малфой понял её мотивацию найти оставшийся, без шанса на отступление. "Вендетта. Возмездие. За семью, которую отняли прислужники фанатика с комплексом бога." Контроля не было. Была — выученная стойкость. Маска. Сдержанность. Но теперь… Она сорвалась. И в этом — была правда. Он вошёл в её жизнь неосторожно. Как шторм. Сквозь призму общего дела. Сквозь профессиональный интерес. А потом… Как-то по-другому. Тоньше. Глубже. И сейчас — она обвинила его, что именно он выбил её из равновесия. «Ты думаешь, до меня было легче?!» — Он хотел это крикнуть ей. Но не стал. Потому что понял: Да. Она это думает. И имеет на это право. Малфой слишком долго оставался сторонним наблюдателем. А потом — вдруг стал частью. Слишком быстро. Слишком глубоко. Слишком бесцеремонно. — Грейнджер… — прошептал он, закрывая глаза. — Я не хотел ломать. Хотел держать. Но она не дала. И он не настоял. Малфой вернулся к столу. Тот же холодный чай. Те же книги, раскрытые на полуслове. А внутри — тихий, оглушающий вопрос: «А стоило ли входить, если не умеешь остаться?» Он не знал ответа. Но знал точно — так, как она кричала вчера, так не кричат на чужих.

***

Гермиона проснулась не от кошмара. Не от чужого взгляда. Не от звука. Просто… проснулась. Медленно, как будто сама выныривала из глубины. Не резко — как бывало раньше, не с выдохом, не с палочкой в руке. А словно сознание вернулось к телу неохотно. И в первое мгновение — пусто. Ни одной мысли. Ни одного ощущения. Только глаза, уставившиеся в потолок, и странная, гулкая тишина в голове. Как что-то выгорело. До золы. Тело ломило. Не магически — физически. Грудная клетка отзывалась тупой болью, глаза резало, кожа на щеках была натянута и суха — казалось кто-то выжал её через сито. Подушка была влажной. Наволочка смялась под тяжестью ночи. Волосы выбились из косы и спутались на затылке. Было ощущение, что она постарела на десять лет. Но в этой тяжести… было что-то другое. Что-то, чего не было давно. Опустошение. Но — без страха. Гермиона села медленно. Без толчка. Словно двигалась под водой. Ступни коснулись пола. Прохладно. Она не знала, сколько сейчас времени. Свет за окном был блеклым — лондонское утро, рассеянное, серое. Не было солнца. Но уже был день. Грейнджер прошла в ванную, на автомате. Без мысли. Умылась холодной водой — и только тогда посмотрела на себя в зеркало. Глаза — воспалённые. Щёки — бледные. Губы… потрескались от соли. Пальцы потянулись к щеке — под глазами тень, не синяк, но почти. «Красота», — мысленно бросила она. Без насмешки. Без иронии. Просто… сухо. На кухне — тот же ритуал: чайник, кружка, кофе. Пока вода закипала, она стояла у плиты, вцепившись пальцами в край столешницы, как будто это помогало сохранять вертикальное положение. Огонь шипел. Кофе налился в кружку — густой, крепкий. Горький. Она выпила глоток — и всё лицо скривилось. Слишком жёстко. Слишком по-настоящему. И всё же — допила. До конца. Потом — сигарета. Она открыла окно. Прохлада влетела внутрь. Лондон был сер, как старая кинолента. Гудки внизу, машины, капли по стеклу — весь этот город жил, не зная, что внутри неё всё было выжжено. Она курила, стоя босиком у подоконника. Дым колол горло. Губы дрожали. Но не от холода. В голове — только отголоски. «Я потерял отца.» «Ты можешь обратиться к родителям.» «ОНИ МЕРТВЫ, МАЛФОЙ!!!» Как эхо. Снова и снова. И не его лицо вспоминалось, не его голос. А то, как она кричала. И что он снова был свидетелем того, что так упорно скрывала от всего мира. Слёзы. Срывы. Разбитость. Ту самую Гермиону, которую она держала под кожей с войны. «Никто их не спас, Малфой… Ни Гарри. Ни Орден. Я их не спасла…» Её пальцы дрожали, когда она стряхивала пепел. В груди — снова разливалась боль. Но не в той, первичной форме. А уже — как тень. Как шрам. Согретый. Грейнджер подошла к комоду. Медленно. И взгляд упал на отвёрнутые рамки. Она не тронула их. Только замерла. Губы поджались. Голова опустилась. И в этом движении — было всё. Стыд. Вина. И тот страх, что теперь он знает. Не то, что она потеряла. А то, как она сломалась. И, что страшнее всего… что он не осудил. Он стоял. Смотрел. И… не ушёл сразу. Он даже хотел остаться. Хотел коснуться. А она… выгнала. «Я не могу дышать, пока ты здесь.» Гермиона опустилась на подоконник. Дым снова потянулся к потолку. Она смотрела вдаль, но видела лишь вчерашнюю ночь. «Нахрена ты вообще полез в МОЁ дело?!» Её же голос. Пронзительный. Ломкий. Как выстрел. Отдался эхом в кухне, хотя здесь было тихо. Слишком тихо. Как и всегда. Она стиснула зубы. Ногти врезались в кожу. «Моё дело». Глупо. Грубо. И… неправда. Всё, что они делали — было уже их. Общее. Он не влазил. Он помогал. Поддерживал. Стоял рядом. И она знала это. Но в ту секунду — она просто не могла больше не кричать. Её боль не знала адресата. А он… оказался ближе всех. Слово за слово. Вспышка за вспышкой. И теперь… она даже не могла вспомнить, когда именно сломалась. На какой фразе. Где трещина, которая всё же не выдержала. А может, она была уже давно. Она сделала очередную глубокую затяжку. Яд обжёг лёгкие. И это… хоть немного, но вернуло её в тело. Гермиона выдохнула. Медленно. Словно выпускала через этот дым остатки крика. «Нахрена ты полез…» — снова. Всплыло. Ударило. А он смотрел. Молча. Не убежал. Не крикнул в ответ. Только… стоял. И это было хуже. Потому что она чувствовала: он понял. Всё. И это — больнее всего. И сейчас, впервые за долгие месяцы, она боялась не того, что кто-то войдёт. А того, что он не вернётся. Спустя время Гермиона машинально собирала остатки вчерашней работы: тщательно сложила пергаменты с расчётами, закрыла банки с компонентами, смахнула обсидиановую пыль в свинцовый контейнер, зачарованный на герметичность. Всё это отправилось в её кабинет — спрятанный за гладкой стеной. На кухне всё ещё пахло выдохшимся дымом, кофе и… чем-то необъяснимым. Она на секунду задержалась у окна, глядя, как редкий лондонский свет пробивается сквозь свинцовые облака, и затем пошла одеваться. Строгая тёмная мантия. Прямой силуэт. Волосы собраны, лицо — нейтральное. Холодная. Контролирующая. Внутри — всё ещё зола. Но снаружи — маска, отполированная до блеска. Сегодня — архив. Вернуть то, что брала. Всё должно быть чисто. Она прошла сквозь сканирующее заклинание у входа — привычно. Приветливо кивнула паре знакомых — ровно настолько, чтобы не казалось странным. Министерство встретило её обычным гулом — спешащие клерки, скрип перьев, перекличка каминных сообщений. Но в воздухе чувствовалась тревога. Она направилась в архив, чтобы вернуть часть материалов, которые брала на изучение — аккуратно упакованные и подписанные. Шаг — быстрый, но не нервный. Её учили не выдавать тревогу походкой. Всё было в порядке. До тех пор, пока в воздухе не вспыхнул серебристый патронус. — Гермиона. Срочно. В мой кабинет. Прямо сейчас. — голос Гарри, неотрывный, ровный, принадлежал не другу, а аврору. Приказ. Не просьба. Гермиона замерла. Ровно на секунду. Рука незаметно, но дрогнула. Потом — снова пошла. Не бежала. Но внутри всё начало стягиваться. Гул в коридорах вдруг стал беззвучным для неё. Грейнджер знала: что-то случилось. И чувствовала — это касается её. Люди мелькали рядом, никто не замечал, как она сжала губы в тонкую линию, как пальцы дрожали, когда она поднесла их к двери и постучала. — Входи. Она открыла дверь. В комнате пахло пеплом и перегретым воздухом. Гарри сидел за своим столом, согнувшись, как будто нёс на себе непосильный груз. В рубашке, без мантии. Его очки лежали рядом. Он тёр глаза пальцами. И это был плохой знак. Усталость висела на нём, как мокрая мантия. На столе перед ним — папка. Закрытая. Потёртая. Стол отражал утренний свет, рассыпанный по поверхностям, но атмосфера в кабинете была густая. Почти вязкая. Он молчал и не смотрел на неё. — Закрой, пожалуйста. Гермиона захлопнула за собой дверь и замерла у порога. — Гарри, — сказала она спокойно. — Что случилось? Он медленно поднял голову. Провёл рукой по лицу, как будто собирался с мыслями. Его глаза были покрасневшими, голос — низким и глухим: — Садись. Грейнджер села. Спина прямая, руки в замок. Готовность как к допросу. Как к удару. — Гермиона, — сказал он тихо. — Чем ты занимаешься? Удар. Не громкий. Слова повисли в воздухе. Чёткие. Прямые. У неё кольнуло в груди. Но она не подала виду. — Я не понимаю, о чём ты, — ответила сдержанно. — Правда? — Он резко подался вперёд. Локти на стол. Пальцы переплелись, подбородок опирался на руки. — Ты думаешь, я идиот? — в голосе не было злости. Только боль. — Ты думаешь, я не вижу, как пропадают папки с допросами? Как исчезают копии досье? Как ты изучала артефакты, изъятые из дома Руквуда? Она молчала. Горло пересохло. — Я молчал, Гермиона. Месяцами. Потому что знал: тебе больно. Думал — ты просто пытаешься выжить. Удержать себя. Я думал — это твой способ справиться. Что ты отпустишь. Я даже не пытался мешать. Но сегодня… — Он взял папку. Положил перед собой. Краем ладони провёл по обложке. — Сегодня мы нашли тело. Сердце Гермионы глухо стукнуло. Внутри всё сжалось от назревающей догадки. Поттер замолчал. На стол упала фотография. Гермиона вздрогнула. Мужчина. Маг в архивной мантии. Тело — искажено. Глаза — широко раскрыты. Лицо — изуродовано магическим выбросом. — Его нашли сегодня утром. Бывший архиватор. Его звали Лорн Шефф. Он был моим человеком. Тайным информатором. Я неделю не мог выйти с ним на связь. — Гарри медленно положил на стол клочок пергамента. — Это нашли вместе с телом. Пожелтевший. Почти чистый. Только одна фраза:

«Как далеко ты зайдёшь, Грязнокровка?»

Мир замер. Гермиона не шевелилась, а сердце казалось сейчас разобьётся о рёбра.

***

Магия слегка гудела в воздухе — затухающая, усталая. На кухне остывал недопитый кофе, а сквозь приоткрытое окно в комнату проникал влажный лондонский воздух. Он пах асфальтом после ночного дождя, пылью с книжных полок и тлеющим временем. Гермиона сидела на полу у низкого стола. В магловских джинсах и просторной хлопковой рубашке. Тугая коса переброшена через плечо. Кожа под глазами натянута от бессонницы, но взгляд — собранный. Перед ней — амулет. Маленький. Аккуратный. Почти невинный на вид. Чёрный обсидиан с тонким серебряным контуром, и в центре — пульсирующая капля ртути, живая, текучая. Она подрагивала, словно глаз. Внутри — сеть ложных рун, сотканная за один вечер вместе с Малфоем, в ночи, полной напряжения, недосказанных слов… и крика. Её крика. Когда она рассказала ему всё, а потом — выгнала. Грубо. Без защиты. Без благодарности. Просто — не выдержала. Он не пришёл с тех пор. Уже три дня. Она тоже — молчала. И всё же: работа шла. Потому что должна была. Гермиона взяла пергамен с ложной руной. Переданную псевдо-ЁЁинформатором. И произнесла заклинание едва касаясь амулета палочкой. Магия вздрогнула. По поверхности амулета пробежала тонкая сеть линий — вспышка, трещина, сигнал. Капля ртути вспыхнула серебром, завибрировала — и замерла. Мёртвая. Или — слишком живая. Работа завершена. Она откинулась назад, провела рукой по лицу, потом медленно поднялась и взяла амулет. Осторожно, как артефакт, способный проклясть всё вокруг — что, впрочем, было недалеко от истины. Грейнджер прошла в свой кабинет и подошла к сейфу. Он был герметичным. Магически закалённым. Открывался только в её присутствии, по отклику крови. Она произнесла заклинание и амулет опустился внутрь, лёг на мягкую бархатную подушку, рядом с другими артефактами. Дверца закрылась. Защита восстановилась. Секрет — снова стал тайной. Сейчас же — всё казалось спокойно. Она вернулась в гостиную. Вздохнула и позволила себе рухнуть на диван. В голове гудело. Два дня практически без сна. После Гарри. После той записки. После того, как мир снова дал понять: она осталась одна. Всё сжималось внутри. Но снаружи — тишина. Часы тикали. Дождь снова начинал барабанить по стеклу. Гермиона нащупала на столе письмо. Утреннее. Сухой пергамент, аккуратный, розоватого оттенка. Письмо — от Джинни.

«Гермиона, давай поужинаем вместе? Есть что рассказать.

Кафе August & lvy.

Люблю, целую. Твоя огненная подруга.»

Уголки губ Гермионы дрогнули. — Ну конечно, — пробормотала она, откидываясь головой на подушку. — Могу поспорить, это о Забини. Усмехнулась. Легко. Немного иронично. Почти по-женски. В груди всё ещё жгло. Но это письмо — как якорь. Маленький кусочек старой жизни. Той, где ещё возможно было говорить о любви, о вечеринках, о чаях на ночь, о платьях. И да, даже — о Забини. Она закрыла глаза на миг. Просто чтобы услышать тишину. Ведь иногда — спокойствие и есть ловушка.      

***

Лондон жил своей привычной, мокрой жизнью: плотный трафик, капли дождя, туман, растворённый в воздухе. Сквозь стекло старинных витрин и заколдованных зонтов пробивался мягкий свет дневных ламп. Где-то пахло сдобой, где-то — сырой бумагой, а рядом с театром, среди лавок и антикварных магических ателье, пряталось кафе «August & Ivy». Это заведение было местом-убежищем: тёплым, с чуть облупленными медными ручками, деревянным полом цвета крепкого рома и мраморными столиками с прожилками, как у кардиограммы. Внутри — витрины с тортами под заклинаниями охлаждения, витражи с изображениями древних цветов, и диванчики, в которых можно было потеряться. Магия здесь была на дыхании. Её практически не чувствовалось — она просто подстраивалась под посетителя. Здесь не шептали заклинаний. Здесь шептали о чём-то важном. Гермиона вошла, убрав капюшон. Волосы — всё та же коса, переброшенная через плечо. Лёгкая влага от дождя вплелась в тонкие пряди. На ней была чёрная водонепроницаемая мантия, под которой — рубашка цвета мокрого асфальта, приталенная, с открытым воротом, и те же тёмные джинсы. Сдержанный образ, но чёткий. Её почти никто не замечал — и это её устраивало. А вот Джинни невозможно было не заметить. Она сидела в углу, в любимом кресле, над ней абажур в виде плюща. Уизли в песочном платье с открытыми плечами, волосы — влажные от дождя, щёки пылают, глаза — сверкают. Она буквально сияла. Подобно ведьме, в которую только что вселилось вдохновение. — Ты всё-таки пришла, — Джинни отставила чашку. — Я уже почти договорилась сама с собой. — Надеюсь, ты победила, — усмехнулась Гермиона, усаживаясь напротив. — Ты светишься. Рассказывай. — Скажем так… после вечеринки, — Джинни откинулась назад, — он проводил меня до дома. — Он? — Забини. — Она поджала губы, лицо стало мечтательным. — Он был… знаешь, такой весь… — Рыжая взмахнула пальцами, будто описывала дым. — Мягкий. Ленивый. Невыносимо внимательный. Слишком самоуверенный. И при этом — не хам. — Ты пустила его к себе? — медленно, осторожно. — На чай, — томно, почти шёпотом. — И на кусочек вишнёвого пирога. Хотя, по-моему, он ел меня глазами. — Она загадочно улыбнулась закусив губу. Гермиона вопросительно подняла бровь. — Ну и что? — Воскликнула тут же Джинни, сделав глоток чая. — Мы просто говорили. Он сказал, что у тебя «особый талант к исчезновению». И что у тебя «потрясающе упрямый подбородок». Что это вообще значит? — Мерлин, ещё чего? — Воспротивилась Гермиона. — Гермиона, — Уизли поджала губы и потянулась к пирожному. — Ты бы видела, как он смотрит. Будто читает собеседника, а потом делает закладку. В нужном месте. Сразу вспоминается, что у него там были дела с Вейлами. — И ты решила быть следующей? — Нет, — сказала Джинни, пожав плечами. — Я просто решила — посмотреть, как далеко он умеет зайти… В разговоре, конечно. — Глаза её блеснули, как у кошки, увидевшей движущийся свет. — А язык у него — острый, как бритва, — добавила она, склонив голову. — Но, зараза, притягательный. Прежде чем ты успеваешь что-то предпринять, он уже улыбается. И ты всё прощаешь — даже то, чего ещё не было. Гермиона прищурилась, чуть наклонившись. — Осторожнее с ним, — мягко, но серьёзно. — У него интересная репутация. Он может заварить любовное зелье одним взглядом. А ты — как чистый пергамент: впитаешь и не заметишь. Джинни фыркнула, но в её глазах сверкнуло тепло. — Ты заботишься обо мне. Это мило. — Я просто не хочу потом вытаскивать тебя из чьих-то шелков с зельями забвения. — Звучит заманчиво. Хотя пока обошлось чаем и пирогом. Они обе рассмеялись. И на мгновение — всё стало очень по-женски простым. — О, ты бы видела, как он говорил о Малфое, — вдруг добавила Джинни, усмехнувшись. — Такой, знаешь… «а твоя подруга всё ещё смотрит на него, как будто у него под кожей ответы на её вопросы». Гермиона покраснела. На долю секунды. — Глупости. — И мы говорили. Смеялись. Он — ну, совсем не тот, каким я его помнила. Он вежливый, медленный в словах, но внимательный до мурашек. Слушает, будто в тебя смотрит. Не лезет, но ты знаешь, что может. — Да, Забини такой, — Грейнджер откинулась, сделала глоток кофе. — Он умеет не притрагиваться, но оставлять ощущение прикосновения. И потом исчезать. Уизли на мгновение стала серьёзной. Но потом — усмехнулась. — Я знаю. Именно поэтому пока ничего. Просто чай. Просто пирог. Просто ночь, после которой не хочется всё откручивать назад. — Хорошо, ты взрослая женщина, просто не заиграйся. — Так ты если что… не против? — Уизли осторожно посмотрела на подругу. — Джинни, ты с ума сошла? Конечно нет! — Грейнджер тепло улыбнулась. По настоящему. Уизли расслабилась и улыбнулась в ответ. Ей или каким-то своим мыслям. После чего повисла тишина. Но не гнетущая, а тёплая. Наполненная чем-то родным и уютным. Через какое-то время первой её нарушила Гермиона: — Джинни… — тихо. — Ты бы… ты бы хотела знать, если я делаю что-то… что может быть опасным? Уизли подняла взгляд. Долго смотрела. Изучающе. — Нет. Я бы хотела, чтоб ты знала, что я всё равно тебя не оставлю, даже если это будет опасно. Гермиона ничего не ответила, только кивнула. На столике остывал чай. За стеклом — гудел дождь. А между ними — тихая, ровная близость. Проверенная временем, войной, болью. И всё равно — оставшаяся живой.

***

Лондон за окнами был смазан в бесконечный дождь. Свет фонарей расплывался, как акварель, улицы блестели, как змеи из жидкого серебра. Окно было приоткрыто, и внутрь тянуло влажным воздухом, пахнущим металлом и мокрым камнем. В его квартире была — тишина. Не мёртвая. Не забытая. Просто безмолвная. Драко сидел в кресле у окна, в идеально сидящей белой футболке и тёмно-серых штанах. На коленях — плед, небрежно сброшенный. Волосы — растрёпаны, словно он трогал их пальцами весь день. Лицо — небритое. Взгляд — усталый, тяжёлый, затянутый собой. В пальцах — сигарета. Медленно тлеющая. Она шла слабо, без нажима. Он не торопился курить — просто держал. На столе перед ним стояла чашка чая. Остывшего. Тёмного, с остатками заварки. Он пил его, как пил бы зелье — осторожно, вдумчиво. И всё пытался понять: «Что там было?» Какие травы она использовала? Лаванда? Лимонная вербена? Что придавало тот, едва ощутимый, дымный оттенок? Как он ни старался, повторить вкус того самого чая, который она сделала, ему не удавалось. Малфой откинулся в кресле, провёл рукой по лицу, оставив на щеке след от пепла. Не вытирал. Прошло три дня. Она не появилась. И он… не приходил. Не потому что не хотел. Потому что не имел права. После того, как она выгнала его, после крика — «ОНИ МЕРТВЫ, МАЛФОЙ!», после «я не могу дышать, пока ты здесь» — он понял: её границы — не его поле боя. Но тишина жгла. Сигарета догорела. Он бросил окурок в хрустальную пепельницу. Сделал ещё один глоток чая. Вспомнил, как она стояла перед ним, дрожащая, выгоревшая изнутри, выкрикивая боль, которую носила слишком долго. Как будто крик был последним способом остаться в живых. Он даже не заметил, как в груди стало тесно. И вдруг — камин вспыхнул. Резко. С грохотом. — Грейнджер?! Она вывалилась из зелёного пламени, как выдавленная страхом. В руках — свитки, артефакты, пергаменты, что-то вываливалось, она пыталась удержать всё — словно тащила с собой не вещи, а всё, что могла спасти. Пальцы дрожали. Глаза — полнейшая паника. Лицо осунулось, волосы растрепались, коса сбилась, на щеке — сажа, будто она прошла сквозь пепел. — Малфой… Она пыталась говорить, но голос сорвался. Губы тряслись. Руки сжались на артефакте, он чуть не упал. Он вскочил с кресла и бросился к ней, не раздумывая. — Грейнджер. Ранена? Покажи руки. Где ты обожглась? Что произошло?! Он бегло осматривал её — плечи, локти, ладони. Осторожно, но быстро. И вдруг увидел — на запястье слабый след ожога. Старый? Свежий? Он не мог понять. — Грейнджер. Посмотри на меня. Она вскинула взгляд. Глаза — дикие. Как у загнанного животного. В них трещала паника, страх, осознание. — Малфой… кто-то… кто-то разрушил защиту. Проник в квартиру. Я…