только ты не узнаешь

Утро вползло в комнату тихо. Мягкий свет, подсвечивающий края подушек. Пыль в воздухе. Глухие звуки города за окнами — будто всё происходило не здесь, а где-то за стеклом. Ева проснулась первой и сразу поняла — она всё ещё рядом с ним.Почувствовала по тяжести ладони на своей руке. По теплу, которое не могло быть от простыни. По дыханию. Ровному. Глубокому. Мужскому. Она не шевелилась. Сначала — от страха. Потом — от желания продлить. Просто ещё чуть-чуть. Просто остаться в этой тишине, где никто не спрашивает, почему она тут, и не требует объяснений. Потому что здесь — хорошо. Здесь — спокойно. Бессмертных спал. Головой чуть повернут к ней. Его волосы были растрёпаны, губы приоткрыты, брови расслаблены. Он выглядел… младше. Настояще. Без маски. Без привычной злости или иронии. Красивый, зараза, — подумала она. И почувствовала, как внутри что-то . Тихо, почти незаметно, она повернулась к нему лицом. Разрешила себе смотреть. Его шея — открыта. Линия челюсти — острая. Грудь медленно поднималась под тонкой футболкой. Одна рука лежала между ними, вторая — сжимала её пальцы. Он не отпускал даже во сне. Её сердце стучало где-то в горле. Невыносимо, громко. Потому что от этого — не убежишь. Потому что это уже не просто игра. Она проследила взглядом, как тонко проступают его ключицы, как чуть натянулась ткань на груди, как губы его чуть подрагивают — будто вот-вот скажут что-то. "Скажи хоть что-нибудь", — прошептала она в голове. — "Скажи, что это не только я." Но он — спал. И от этого становилось ещё больнее. И одновременно — безопаснее. Она позволила себе коснуться его руки. Осторожно. Подушечками пальцев. Кожа — тёплая. Живая. Реальная. Не из сна. Не фантазия. Он. Здесь. Ева не знала, сколько времени лежала так. Смотрела, думала, дышала. Пыталась не влюбиться — и проваливалась в это снова. А потом он… зашевелился. Ресницы дрогнули. Лоб нахмурился. Он потянулся, медленно, лениво, и внезапно открыл глаза. Прямо в неё. — …привет, — хрипло выдохнул он. Голос утренний, низкий, бархатный, как будто из другого мира. Ева резко отстранилась. Взгляд — вверх, в потолок, как будто не было этого. Как будто она не лежала рядом всю ночь. — Доброе, — отозвалась, стараясь говорить ровно. Слишком ровно. Он сел. Потёр лицо, взъерошил волосы. Посмотрел на неё с прищуром. — Ты… — он запнулся. — Всё нормально? — Угу, — она пожала плечами. — Не хотелось будить. — Ты не разбудила, — усмехнулся он. — Ты просто… лежала тут? Молчание. Полсекунды. Их взгляды пересеклись. Между ними — электричество. Всё то, что было в её сне, вдруг снова вспыхнуло на его лице. И он знал. Он чувствовал это. Его взгляд — скользнул по её губам, по шее, ниже, остановился. Ева села, натянув на себя простыню. — Забудь, — тихо бросила. — Всё нормально. — Знаешь… — он наклонился ближе. — Это был, пожалуй, самый спокойный сон за всё это чёртово путешествие. Её глаза дернулись. Он… тоже?.. Нет. Не может быть. Или — может? — Что тебе снилось? — спросила она слишком буднично, как будто не хотела знать, но хотела. До боли. Он улыбнулся. Медленно. Пряча глаза. — Неважно. — А если скажу, что мне снилось то же? — её голос стал ниже. Он застыл. — Тогда придётся тебе пересказать. — Это было… слишком, — выдохнула она, и вдруг сжала простыню сильнее. — Ты был во мне. Я чувствовала. До последней секунды. Тишина. Он дышал чаще. Рука дернулась. — Ты уверена, что это был сон? — А если — нет? — прошептала она. — Если я не просыпалась? Он подошёл ближе.Лицо — напротив её. Смотрел прямо в глаза, и там было всё.Желание.Невыносимое напряжение и страх. — Тогда я скажу… — он взял её за подбородок, едва касаясь. — Что ты выглядишь ещё красивее, чем во сне. Она не выдержала. Засмеялась. Хрипло. Грубо. — Ты — ужасен. — Я — твой кошмар, — усмехнулся он. — Но ты почему-то не хочешь просыпаться. И они снова замолчали, но на этот раз — не от стыда, а от того, что всё начиналось заново. Медленно. Без крика. Без признаний. Просто… дыхание в одном ритме. Он всё ещё смотрел на неё. Пальцы касались одеяла. Лицо было рядом. Слишком рядом, чтобы забыть, что между ними произошло ночью во сне. И слишком рядом, чтобы не хотеть — продолжить. — Ты просто… осталась, — повторил Ваня, будто не верил сам себе. — Просто осталась, — кивнула она. Между их телами было несколько сантиметров. Между их взглядами — уже ничего. И в этот момент дверь номера вздрогнула от стука. Глухо. Настойчиво. Их головы резко дёрнулись в сторону. — Блядь, — выдохнул он. — Это точно не обслуживание номеров, — пробормотала Ева и села на кровати, зажимая простыню на груди. Сердце вылетело в горло. — Открывайте, это Диана! — раздался голос из-за двери. Чёткий, уверенный, раздражающе бодрый. — Живые вы там? Они переглянулись. Пауза. Секунда. Две. Оба поняли, насколько… неправильно они выглядят сейчас. Двое в одной кровати. Утренняя лохматость. Красные щеки. Близость. Чёрт. Как это объяснить? — Ну, либо открывайте, либо я сама беру мастер-ключ, — добавила Диана. — Уже, — рявкнул Ваня, вскакивая, хватая ближайшую футболку и бросаясь к двери. Ева успела юркнуть в свою кровать и натянуть одеяло до подбородка, зарывшись с головой. Волосы — растрёпаны, глаза — горят. Щелчок замка. — Утро доброе, — влетела Диана, не дожидаясь приглашения. На ней были чёрные спортивные леггинсы, худи с логотипом агентства, на поясе — бейдж. — Выглядите бодренько. Ваня кашлянул. Ева не высовывалась. — Короче, я к вам с хорошей новостью. Сегодняшнее мероприятие отменилось. Тот китайский партнёр с выставки слил встречу, так что, по сути, у вас сегодня — свободный день. — То есть… никаких стримов? — уточнил Ваня. — Всё, что захотите, можете делать. Главное — не пропадать из инфополя. Прогулки, эфиры, записи, сторис, что угодно. Хотите по музеям — идите. Хотите на рынок — пожалуйста. Хотите… — она окинула их взглядом. — Хотите валяться тут — дело ваше. Пауза. В комнате повисла тишина, в которой явственно ощущался неловкий поддёрг. Диана прищурилась. — Только вот советую всё-таки показаться людям, — добавила она и повернулась к выходу. — А то подумают, что вы вдвоём исчезли не просто так. Щелчок. Дверь захлопнулась. Тишина снова вернулась, но уже не прежняя. Уже заражённая внешним миром. Ваня медленно обернулся. Ева выглянула из-под одеяла. — Она… — начала она. — …всё видела, — закончил он. Они переглянулись и впервые за утро рассмеялись. Нервно. С облегчением. Но по-настоящему. — Ну что, — сказал Ваня, усаживаясь на край кровати, проводя рукой по волосам.— У нас свободный день. Что будешь делать? — Выходить из номера — не хочется, — выдохнула Ева, всё ещё хохоча. — Да и смысла нет. Диана уже придумала, что мы тут делаем, — он взглянул на неё, — можно хотя бы оправдать её фантазии. Молчание. Взгляд. Улыбка. — Ты флиртуешь, — сказала она, прищурив глаза. — Я? — он вскинул бровь. — Это ты пришла ко мне ночью. — Я — спала, — ответила она, залезая обратно в подушки. — Это ты взял меня за руку. — А ты не отпустила. Снова тишина. Горячая. Живая. Ваня резко встал. Подошёл к окну. Распахнул шторы — и солнечный свет хлынул в номер. — Пошли гулять, — сказал он через плечо. — Просто… выйдем. Без плана. Без стрима. Без этих грёбаных «рекламных интеграций». — Ага, — откликнулась она. — Только дай мне привести себя в порядок. А то вдруг кто-то решит, что я тоже участвую в интеграции. Он засмеялся. Громко. Красиво. И на секунду — посмотрел на неё с такой теплотой, что Ева затаила дыхание. Этот день будет странным. Не таким, как остальные. Потому что теперь они знали. Что-то переехало черту. И уже не отмотать назад. Он ушёл в душ. Из-за двери слышался шум воды, короткие шаги по кафельному полу, шуршание полотенца. Ева осталась в номере одна. На ней был чёрный топ, домашние шорты. Волосы она уже причесала, намазалась кремом с SPF, и в комнате пахло ванилью, телом, чуть-чуть — им. Она отошла от кровати, потянулась, прижала ладони к лицу. Всё было странно. Тепло. Непривычно. Они смотрели друг на друга по-другому. Смеялись по-другому. Тишина между ними теперь была другой. И всё бы ничего, но… Ева обернулась. Возле стены стояли электронные весы. Те самые, что были в каждом номере этого отеля. Белые, гладкие, ненавязчивые. Она на них не вставала уже три дня. Специально. Притворялась, что «расслабилась». Что «это отпуск». Что «похуй». Но теперь, когда в комнате снова наступила тишина, в груди защёлкнулось. Просто проверю. На секунду. Чтобы понимать ситуацию. Чтобы контролировать. Чтобы не уползти в разнос. Она встала. Осторожно. Как будто весы могли укусить. Цифры вспыхнули. Секунда. Мигающий прочерк. Её сердце долбит в горло. И — результат. +2.6 кг. Её вырубило. Будто дали по щеке. Как будто кто-то резко схватил за волосы и потащил в прошлое, туда, где зеркало становится врагом, где любая цифра — приговор. Она соскочила с весов, как с раскалённого металла. В груди — паника. Жар. Холод. Кожа покрылась мурашками. Она прошлась по комнате, будто пытаясь оторваться от себя, сбросить тело. — Нет. Нет, не может быть. Это глюк. Это от воды. Это от еды… — бормотала она. — Вчера были пельмени. Ещё это вино. И китайская лапша… А в голове уже крутилось:  «Ты отвратительная. Ты снова всё испортила. Снова жрёшь. Снова плывёшь. И он это заметит. Все это заметят.» Она встала перед зеркалом. Задрала топ. Провела пальцами по животу. Ненависть. — Фу. — выдохнула она. Где были кости? Где та Ева, которую можно было щёлкнуть пальцем — и она бы рассыпалась? А теперь… она почти красивая. Почти — живая. Почти — здоровая. И это её пугало больше всего. Она не знала, как быть живой. Как не контролировать каждую крошку. Как не считать шаги. Как не карать себя за булку. А тут — Ваня. Его руки. Его взгляд. И он не говорил: "Ты поправилась". Он говорил глазами: "Ты ахуенная." А она? Она смотрела на себя как на врага. Горло сжалось. Губы побелели. Она села на край кровати. Колени поджала к груди. Обхватила себя руками. Она чувствовала, как всё внутри рушится. Как прошлое наваливается: панические атаки в примерочных, истерики перед взвешиванием, вода с лимоном вместо ужина, таблетки. И это число на весах — как напоминание: "Ты всё ещё в клетке. Ты не свободна." — Я не должна… была есть ту лапшу, чёрт… не надо было вино. Не надо было смеяться. Счастье — делает жирной. — прошептала она в подушку, злым голосом, который не принадлежал ей. А он вышел. Влажный. Тёплый. Растрёпанный. Ваня. На нём — только спортивки на бёдрах. И лёгкая ленивая улыбка, как будто он всё ещё слышал отголоски их разговора до душа. Он увидел её. — Всё норм? Она резко встрепенулась. Улыбнулась. Натянуто. — Ага. Просто… думаю, что надеть. Он не поверил, но не надавил. Он чувствовал, что что-то сдвинулось. Но не знал — насколько глубоко. Бессмертных сел рядом. Рука легла на её колено. И она среагировала — чуть вздрогнула. Он почувствовал это — и убрал руку. Между ними снова была тишина. Но уже другая. Не теплая. Не интимная. А как будто в комнату вползло что-то хрупкое, невидимое, острое. — Дай мне пять минут, — сказала девушка. — Я соберусь. Он кивнул. И пошёл разбирать вещи у себя. А она снова встала. Смотрела на своё отражение. И не знала — с кем сражается больше: С собой, С прошлым, Или с тем, что он может её полюбить, даже такой. Ева стояла у шкафа и делала вид, что выбирает между двумя худи. Один — белый, другой — чёрный. Она не видела их. Вообще. Смотрела сквозь ткань, как сквозь стекло. Мысли были где-то внизу живота, там, где сейчас стояла скрутка. Там, где пульсировало ощущение: ты всё испортила. ты снова не та. он заметит. Она надела чёрный. Натянула капюшон. Спрятала лицо. На ноги — широкие джинсы. В карман — бальзам. На лице — тонкая улыбка. Кукольная. Протестированная временем. "Всё хорошо, я просто Ева. Я просто немного сонная." Но внутри всё трещало по швам. Когда она вышла, Ваня уже сидел на подоконнике. Пил воду из бутылки. Голый торс, мягкий свет на ключицах, влажные волосы чуть сбились на лоб. — Ну чё, идём? — спросил, не глядя. — Ага, — ответила она, слишком бодро. — Я готова. Он посмотрел на неё. Долго. Взгляд был такой, как будто он сканировал — но не поверх, а вглубь. Как будто видел не худи, не джинсы, а всё, что спрятано под ними. — Ты уверена? — спросил он. Она усмехнулась. Скосила глаза. — Да что со мной? Обычный день. Ты чего такой внимательный? — Да просто… — он протянул, отставляя бутылку. — Ты тихая. А когда ты тихая, обычно либо бешеная, либо — слишком в себе. Она хотела пошутить. Оттолкнуть. Сказать что-то дерзкое, укусить. Но язык не повернулся. — Всё норм, Вань. Честно. — Она открыла дверь. — Пойдём, пока не ушли без нас. Он подошёл ближе, взял её за плечо — совсем несильно, скорее почувствовать, есть ли сопротивление. Она застыла. — Ты точно поела с утра? — спросил он вполголоса. У неё задрожали ресницы. Не от злости. От того, что он заметил. — Поела. — Ложь. — пока ты в душе был. Он не ответил. Но его ладонь легла на затылок — мягко, тепло. Он притянул её к себе, лбом к её виску. Просто подержал так. — Знаешь, — сказал шепотом, — если тебе плохо… я могу просто рядом быть. Без слов. Без вопросов. Просто… быть. И именно от этого у неё закусило внутри. Не от давления. А от доброты, которую она не умела принимать. Которая казалась опасной. Размягчающей. Способной растопить то, что она строила годами. Она кивнула. Едва заметно. — Спасибо, — сказала она. — Правда. И вышла первая. На улице было ярко.Город жил. Гудел. Мазеллов махал им с другого конца дороги, Дрейк жевал шаурму, Братишкин кричал на какую-то тётку, которая продала ему поддельную фигурку. Ева улыбалась.Их энергия — вытягивала. Это были те моменты, когда кажется, что жизнь почти нормальная. Что ты часть команды. Что ты — просто девушка, а не бомба замедленного действия. Ваня всё ещё шёл рядом. Иногда кидал на неё взгляды. Не тяжёлые. Но очень живые. Словно ждал, когда она — выдохнет. И она почти это сделала. Почти. Пока они не подошли к ларьку с напитками, и он не сказал, между делом: — Можешь выбрать себе что-то. Всё, что хочешь. Она засмеялась. — Всё, что хочу? — Ну да. Хочешь — кофе. Хочешь — сок. Хочешь — мороженое. Даже жирное. И тут её дёрнуло. Внутри — судорога. Потому что он не знал, насколько опасно для неё такое «всё, что хочешь». Но она улыбнулась. Чуть сильнее, чем нужно. — Возьму воду. — Как всегда, — кивнул он. Но смотрел пристально. Он понимал, что вода — это не просто вода. Это защита. Это замена. Это якорь. Это — не поела. И он ничего не сказал. Но взял себе мороженое. И когда они шли дальше, развернул бумажку, лизнул — медленно, почти демонстративно — и сказал: — Вообще, оно охуенное. Зря ты не взяла. Она посмотрела на него, и в первый раз за весь день — рассмеялась по-настоящему.

***

К вечеру город стал липким от влажности — та жара, которая накапливается в бетоне, в асфальте, в телах, не может улетучиться, даже когда солнце уходит за крышу. Ужинали втроём, на террасе недалеко от отеля: Ваня, Илья и Братишкин. Она сидела рядом, улыбалась в нужные моменты, делала вид, что что-то ест, играла вилкой в салате. Никто не заметил, как она выдавила половину масла на салфетку. Никто не спросил, почему её бокал с пивом остался полным. Никто не слышал, как каждый их громкий смех отдавался у неё внутри глухим эхом: ты чужая, чужая, чужая. Когда Ваня обернулся к ней с очередной шуткой, она только подняла глаза и легко сказала: — Парни, я пас. Голова что-то кружится. — Может, пойдём потом в бар, на ещё одну? — предложил Илья. — Без меня. Я, наверное, ванну и спать. Он смотрел чуть дольше остальных, но ничего не сказал. Только кивнул и вернулся к разговору. Ева поднялась и ушла. Никто не удержал. И в этом тоже что-то щёлкнуло. Она вошла в номер и не включила свет. Только тени. Разделась медленно, оставляя одежду на полу. Прошла в ванную, смыла макияж — машинально, без чувств, как будто смывает не только лицо, но и саму себя. Затем — к мини-холодильнику. Он щёлкнул с мягким звуком, и в лицо ударил холод.Она не думала. Просто взяла всё. Остатки шоколада, чипсы, бутылку колы, сухофрукты, печенье, тофу с соусом, даже пакетики с орехами, которые обычно отдают на крайний случай. Расставила всё на кровати, как ритуал. Сначала — один кусочек. Маленький. Чтобы почувствовать вкус. И забыться. Но вкус не приходил. Был только запах соли, сахара, масла и вины. И потому рука потянулась за следующим. И следующим. Потом она уже не жевала — просто засовывала еду в рот, чтобы заполнить хоть что-то внутри, чтобы заглушить. Никто не видит. Никто не тронет. Никто не спросит, сколько калорий. Никто не считает. Никто не скажет: ты слабая. Слёзы катились по щекам, но она их не замечала. На щеке — крошки. На пальцах — соус. В животе — камень. Она ела, как будто от этого зависела её жизнь. Как будто, если она не доест до дна, то сорвётся и бросится в окно. Или, наоборот, если доест, то станет легче. Чище. Свободнее. Глупо. Глупо думать, что еда — это спасение. Но когда в тебе — пустота, всё становится спасением. Она легла на спину, задыхаясь. Пачка чипсов выскользнула из руки и рассыпалась по простыне. Кола стекала на подбородок. Живот — выпирал. Тело — вибрировало. Было так стыдно, что даже дышать хотелось в подушку. Прятаться. Прятаться. Прятаться. «Ты некрасивая. Ты отвратительная. Ты — жирная. Он это увидит. Он это заметит. Он пожалеет, что вообще…» Рука дрожала. Она потянулась к зеркалу — в телефоне, в выключенном экране. Смотрела на своё отражение. И не узнавала. — Ты... ненастоящая, — прошептала она. — Ты фальшивая. Вся. В голове — мелькание кадров: как он гладил её по шее, как целовал ключицу, как смотрел — влюблённо, жадно, как будто она была для него всем. И сейчас — тело стало чужим. Она не хотела, чтобы он трогал её такой. Не хотела, чтобы кто-то видел. Знал. Задумывался. Она вскочила, резко, с резью в животе, побежала в ванную. И… ты знаешь, что дальше. Но мы не пишем это в лоб. Мы оставим её, сидящей на холодном кафеле у туалета с зубной щеткой в руках, в одной майке, с коленями, поджатыми к груди. С мокрыми от воды волосами. С онемевшими руками. С пустым взглядом в раковину. И в этот момент она чувствовала не стыд. А… тишину. Ту, в которой даже сердце не стучит. Ту, где никого нет. Ни Вани. Ни друзей. Ни смысла. Только она. И то, что осталось от неё. Всё пришло не сразу. Сначала — тяжесть. Как будто кто-то надавил на грудную клетку изнутри. Потом — звенящая пустота в голове. Тонкий звон, как в ушах после взрыва. А потом — паника, которая подкралась не шумом, а тишиной. Ева сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Колени были прижаты к груди, подбородок — на дрожащих руках. Пол под ней холодный, кафель в ванной — жесткий, и всё тело её било мелкой, мучительной дрожью. Она не могла дышать. Просто не могла. Легкие сжимались, будто в них закачали цемент. Горло перекрыто. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Всё тело — как будто сгорело изнутри, обуглилось. Лицо в слезах, влажное, липкое, солёное. Бьющиеся виски. Желудок сведен. А голова только и орёт: жирная. слабая. отвратительная. никому не нужна. ты тратишь чужое пространство. ты мешаешь. тебе не место здесь. Её тошнило. Физически. Эмоционально. Тело стало врагом. Мозг — палачом. Она дрожала так сильно, что зубы стучали. Плечи ходили ходуном. Пальцы не слушались. Каждый вдох — как резкий удар по грудной клетке. Она качалась, как будто пытаясь себя убаюкать, заглушить это: всё-всё-всё, тише-тише, успокойся, просто сон, просто тело, ты в безопасности, но не срабатывало. Паническая атака — это когда ты знаешь, что всё нормально, но мозг всё равно орёт, что ты умираешь. И тут — щёлкнул замок. Она не сразу поняла. Только вскинулась, когда услышала шаги — быстрые, тяжёлые. Кто-то вошёл в номер. — Ева?.. — голос. Мужской. Тихий, но встревоженный. Ваня. Она не могла ответить. Не могла крикнуть "не входи". Не могла даже закрыть дверь в ванную — она была приоткрыта, и он увидел её в следующую секунду. Увидел, и всё замерло. — Блядь, Ева… Он прошёл внутрь — быстро, но аккуратно, как будто боялся напугать сильнее. И встал на колени рядом. Он не трогал её сразу. Только смотрел. Пытался оценить, что происходит. Её руки судорожно сжимали майку на животе, ногти впивались в ткань. Ваня провёл ладонью по её лбу — осторожно, будто боялся, что она рассыплется. Он чувствовал, как она трясётся, как сжимается под его пальцами, как будто её рвёт изнутри. — Всё-всё, слышишь меня? Ты здесь. Я здесь. Ты не одна. Её глаза были распахнуты, блестели от слёз. Она вскинула голову и прошептала так, будто в горле были осколки: — Уйди. Пожалуйста. — Нет. Я не уйду. — Я отвратительная. Я всё испортила. Я... — голос сорвался. — Я себя ненавижу, Ваня, понимаешь?.. Я не могу так больше. Не могу быть собой. Не могу в этом теле. Оно… я в нём как в ловушке. Он не перебивал. Просто слушал. И медленно — медленно — подался ближе. Обнял её. Не настойчиво, не крепко. Просто собрал её из осколков, прижал к себе, позволил ей дрожать на его груди. Его рубашка стала влажной от её слёз, но он даже не моргнул. Гладил её по волосам. По спине. Тихо, почти шепотом: — Ты настоящая. Не идеальная — настоящая. И я тебя вижу. Такой. Какой ты есть. И я не ухожу. Она всхлипнула. Его дыхание — тёплое, ровное, спокойное — заполнило пустоту. Тело всё ещё дрожало, но уже не в одиночестве. Уже с кем-то рядом. С кем-то, кто не сказал "успокойся", а просто был. — Знаешь, что я подумал, когда вошёл?.. — прошептал он. — Что если бы я опоздал, если бы ты была тут одна, я бы себе это никогда не простил. — Я просто сорвалась, — выдохнула она. — Просто... я не знаю, как быть. — Тогда не будь. Просто дыши. Я подышу рядом. И в этот момент — она впервые за вечер заплакала по-настоящему. Не от ненависти к себе. А от того, что её кто-то видел. И не отвернулся. Телефон завибрировал на тумбочке, коротко, глухо, как будто не хотел тревожить. Но тревога уже была в комнате. Дягилева лежала на кровати, обняв подушку, с глазами в потолок. Щёки ещё были влажные, под глазами — красные пятна. Дыхание только начинало возвращаться к нормальному ритму, но внутри всё ещё что-то шевелилось, как будто паника осталась жить в груди, свернувшись кошкой с когтями. Экран мигнул. Даня Кашин. Тот самый Даня. Её Даня. Навсегда-лучший-друг Даня. Ева застыла. Она не отвечала сразу. Пальцы потянулись — дрожащие, как будто вспомнили, как недавно они впивались себе в кожу. Бессмертных сидел рядом. Молча. Он не ушёл после всего. Он был здесь — на краю кровати, в той самой рубашке, пахнущий как покой. И смотрел на неё, не вмешиваясь, но с такой сосредоточенной теплотой, что у неё сжалось внутри. — Возьми, — сказал он тихо. Она кивнула. Поднесла телефон к уху. Дыхание задержала на секунду. — Алло?.. — Ев. — Голос Дани — родной, усталый, с хрипотцой. — Ты где? Я тебе с утра звоню, ты куда пропала? — Я в Пекине. Ты забыл? У нас стрим-сбор, проект. Я писала. — Я не про это. Я... — пауза. — Ты в порядке? Её горло сжалось. Такой вопрос. Такой простой. Такой страшный. Она закрыла глаза. — Я... не знаю, Даня. Молчание. Секунда. Две. — У тебя снова? — спросил он. Спокойно. Без осуждения. Но не без боли. — Да, — прошептала она. Сколько раз он слышал этот «да»? Сколько раз вытаскивал её с кухни, когда она стояла перед пустым холодильником с глазами, полными ужаса? Сколько раз заставлял пить воду, лежать, дышать, спать?.. — Блядь, — выдохнул он. — Я знал, что так и будет, когда ты поедешь туда. Ты снова одна. Ты переутомляешься. Ты себя гробишь, Ев. — Я не одна, — сказала она. Голос у неё был тихий, но твёрдый. Она посмотрела на Ваню. Он не отводил взгляда. Не жалел. Не пытался взять на себя её боль. Просто был рядом. Рядом по-настоящему. — Кто с тобой? — Неважно. — Ев... — В смысле, я... я справляюсь. Просто плохо было. Срыв. Паника. Я сорвалась, Даня. Опять. Я даже... я жрала сегодня, как свинья, понимаешь? Он молчал. Она знала — он там скрипит зубами. Не потому что злится. Потому что больно ему. Потому что он любит её по-своему. Не как мужчина, а как... всё, что осталось от её стабильности. — Ев, ты не свинья, ты человек, — выдохнул он. — Ты не должна себя ненавидеть за это. Ты не одна такая. У тебя болезнь, а не слабость. И я тебе тысячу раз говорил — ты не должна справляться в одиночку. Она выдохнула. Глубоко. На этот раз — уже не как в начале. Уже немного легче. — Я знаю, — шепнула девушка. — Что у тебя на завтра? — Пока ничего. Нас отпустили. Свободный день. — Хорошо. Постарайся не быть одна, ладно? Сходи куда-то. С кем-то. Ты не должна быть одна, когда тебе хреново. — Окей. — Я люблю тебя, Ева. Знаешь же, да? — Знаю, — сказала она. — Я тоже тебя люблю. Они повисли на линии ещё секунду, как будто не хотели вешать трубку. — Если что — сразу пиши, звони, хоть в два ночи. Мне похуй. — Спасибо, Дань. — Убью этого урода, кто тебя довёл. Она усмехнулась сквозь слёзы. — Это я, Даня. Я себя довожу. — Тогда я тебя обниму, сука, и не отпущу, пока не поверишь, что ты живая и нужная. — Хочется. — Потерпи до Москвы. Я куплю тебе суши, и мы будем лежать и смотреть говно-сериалы. — Договорились. Он повесил первым. Она осталась с телефоном в руках. Тишина. Ваня по-прежнему рядом. Смотрел на неё. — Это Кашин? — спросил он. Она кивнула. — Лучший. — Это видно. — Не знаю, что бы я без него... Он кивнул. Не ревновал. Не вмешивался. Просто понял. И этого было достаточно. — Пошли, — тихо сказал он. — Тебе нужно проветриться. Она стояла у стены, вся внутренняя, как стекло, готовая треснуть, и не сразу поняла, что он говорит. Сжимала телефон, как будто от этого зависела её устойчивость. Её ладони были липкими, ноги ватными. Но Ваня не ждал её ясного ответа. Он просто подошёл ближе и лёгким движением — совсем невесомым, почти не касаясь — обхватил её запястье. — Пошли, — повторил. Его голос был ровным, спокойным. Но Ева почему-то почувствовала, как по позвоночнику прошёлся холодный ток, будто он дотронулся до чего-то под кожей, глубже, чем просто мышцы или нервы. Она не ответила, просто позволила себя вести. Они вышли из отеля. Ночь была тёплой, прохладной ровно настолько, чтобы её кожа покрылась мурашками, но не замёрзла. Неон отражался в лужах и окнах машин. Пекин был странно жив — город будто дышал вместе с ними. Они шли молча. Иногда пальцы почти задевали друг друга, когда шаги совпадали слишком точно. Иногда ветер задувал прядь её волос ему на лицо, и он машинально убирал — пальцами, медленно, осторожно, как будто боялся нарушить хрупкость момента. Ева ничего не говорила. Она будто выпала из себя, но рядом с ним… не страшно. Просто ровное, пустое поле, и где-то под землёй начинает медленно стучать пульс. Он смотрел на неё иногда. Боковым зрением. Осторожно. Она чувствовала. И от этих взглядов ей становилось теплее в груди — неловко, странно, будто в животе завязался узел. — Полегче? — наконец спросил он. Она кивнула. Неуверенно. Придумала бы фразу, но язык казался слишком тяжёлым. А он не давил, не требовал ответа. Они остановились у моста. Ни одного человека рядом. Только шум города вдали и тихое журчание воды внизу. Ева облокотилась на перила. Вдохнула глубже. Её пальцы медленно сжали холодный металл, и вдруг — тепло. Его рука, рядом. Не на её — рядом. Почти касание. — Слушай…, — вдруг сказал он, глядя в темноту. —Твоя это паничка. Там, в номере. Это было... слишком. Мне не всё равно, ясно? Она молчала. А потом сказала тихо, беззвучно — Я не хочу, чтобы кто-то это видел. — Тогда никто и не увидит, — просто ответил он. — Только я. Сердце сорвалось. Она резко повернулась, встретила его взгляд. Бессмертных был спокоен, почти отрешён, но внутри — что-то тлело. Горело медленно. Без слов. И она поймала себя на мысли, что ей не хочется возвращаться в отель. Не потому что страшно — а потому что здесь, рядом с ним, тело начинает оттаивать. Как будто кто-то изнутри зажёг свечу. И всё вокруг стало мягким, будто и не было боли раньше. Он посмотрел на неё внимательно. — Если тебе будет совсем плохо — зови. Даже если ночь, даже если ты думаешь, что нельзя. Всё равно зови, ладно? Она медленно кивнула. Горло сжалось. А потом он вдруг повернулся к ней ближе. Всего на шаг. И подул ей на щёку. Медленно. Тепло. Как будто сдувал невидимую пыль. — У тебя ресничка, — сказал парень, но реснички не было. — Загадай желание. Она посмотрела на него — как будто сквозь туман. — Хочу перестать себя ненавидеть. И он не засмеялся, не отвернулся. Он просто сказал: — Тогда я тебе в этом помогу. Потихоньку. Она сглотнула. Улыбнулась — самой краешком губ. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему легче. Возвращались они молча. Но иногда — его рука касалась её плеча. И это было лучше любых слов. Они шли медленно. Под ногами блестели лужи, неон стекал с окон, отражаясь на асфальте, как жидкое золото. Пекин шумел где-то за их спинами, но всё это было как будто в другом мире. Ваня шёл рядом. Ближе, чем раньше. Его пальцы иногда касались её руки — не специально, просто так совпадало, но от каждого прикосновения у Евы сжимался живот, будто внутри включили лампу. — Хочешь чай? — спросил он вдруг, и голос его звучал странно тепло, будто не хотел, чтобы они уже возвращались. — А дождь не начинается? — ответила она, запрокинув голову. И в этот момент небо дрогнуло. Первые капли упали на лицо, на плечи, медленные, тёплые, и тут же — ливень, будто кто-то прорезал небо ножом. Они замерли, потом оба засмеялись — не потому что весело, а потому что невозможно было не смеяться. Потому что они стояли вдвоём в самом центре ночного города, мокрые, чужие, свои. Он схватил её за запястье и потянул под навес ближайшего магазина, у которого давно уже выключили свет. — Дягилева, ты вся мокрая, — сказал он, всматриваясь в её лицо. Она ловила дыхание. Вода стекала по вискам, по шее, волосы прилипли к коже, и всё было как будто слишком обнажённо, слишком на виду. — А ты думал, я сахарная? — усмехнулась она, чуть дрожащим голосом. Он смотрел на неё. Долго. Неотрывно. — Я думаю, ты огонь, — сказал он почти шёпотом. — Но, кажется, сама об этом не знаешь. Сердце в груди грохнуло. Она подняла на него глаза, и в них — растерянность, страх, вызов. Она хотела сказать что-то колкое, но всё встало комом в горле. Вместо этого — он сделал шаг ближе. Дождь за их спинами звучал, как музыка. Они стояли в тепле и влажности, в этой запертой капсуле из света, дыхания, звуков, и всё вокруг исчезало. — Хочешь, я скажу тебе, какая ты? — прошептал он, и его ладонь вдруг легла на её щёку, как будто на раскалённое стекло. Её зрачки дрогнули. Губы приоткрылись. — Только попробуй, — выдохнула она, и голос сорвался. — Ты злая. Гордая. Дикая. И я хочу тебя до одури, Ева. С того дня, как ты впервые на меня рявкнула. Молния. Где-то далеко. И её сердце выстрелило в горло. Она не ответила. Просто впилась в его рот, как будто не могла больше молчать. Поцелуй получился горячим, грубым, почти злым. Но через секунду — стал другим. Медленным. Жадным. Они не спешили, будто смаковали каждую секунду, каждый сдвиг губ, каждый толчок дыхания. Он целовал её, как будто боялся спугнуть, но не мог остановиться. Руки скользнули по её талии, зацепились за мокрую ткань футболки. Его губы прошлись по её щеке, по линии челюсти, к уху. — Скажи только одно слово, — шепнул он, и язык едва коснулся её кожи. — Только одно. Она не сказала. Только чуть выгнулась, позволив его рукам лечь на талию крепче. Всё тело дрожало — от дождя, от него, от самой себя. Поцелуй стал глубже. Медленнее. Губы тёрлись друг о друга, как будто они не целовались, а вспоминали, как это было в другой жизни. И Ева вдруг почувствовала — как в животе что-то обрушивается, сжимается, готово взорваться. Она застонала — тихо, в его рот, как будто хотела остановиться, но не смогла. Он ответил этим же стоном, срываясь, теряя контроль. Их лбы соприкасались, дыхание рвалось. Он чуть отстранился, посмотрел ей в глаза. — Хочешь, чтобы я остановился? Она не отвечала. Вместо ответа — притянула его за футболку, прижавшись ближе. И вдруг он поднял её. Просто — легко, как будто так и надо было. Её ноги обвились вокруг его бёдер, и они растворились в этом поцелуе, как в дыму. Он шёл с ней к отелю, не отрывая губ от её кожи, от шеи, от ключицы, нашёптывая что-то жаркое, совсем без фильтра. Она не слышала слов — только его голос, его тепло, его руки, прижимающие её к себе так, будто он боялся, что она исчезнет. Они влетели в номер. Молча. Она отбросила промокшую одежду, он — свою. Их тела встретились, как будто уже знали друг друга. Он целовал её медленно, со вкусом, и при каждом прикосновении у неё поднималась волна от пяток до шеи. Это было не про секс. Это было про жажду, которую невозможно было больше сдерживать. Он касался её бедер, её спины, её шеи так, будто она была единственным, что могло его спасти. Она стонала, держа его за плечи, за волосы, не понимая, как вообще можно пережить это. Это — было лучше, чем сон. Лучше, чем фантазия. Слишком реально. Слишком горячо. И как только он начал целовать её ниже, как только она запрокинула голову и пальцы сжались на простыне — Она остановила его. — Ваня… Он поднял глаза. Тяжёлое дыхание, вены на шее, лицо напряжённое. — Что? Она сглотнула. Губы дрожали. Вся — дрожала. — Это… это ошибка. Он застыл. Секунду. Потом выпрямился. Не отстранился, не сказал ни слова. Только смотрел. — Ты серьёзно? — Да. Ева уже натягивала футболку, не глядя на него. Он молчал. И в этой тишине было всё — и срыв, и боль, и желание, и непонимание. Она встала. Медленно подошла к двери их номера. — Я… мне нужно… — начала она, но не закончила. Просто ушла. Он остался в темноте. Полуголый. Горячий. И с её запахом на губах. А за дверью — тишина. И только дождь за окном. Потому что даже самое сладкое иногда приходит не в ту секунду. Потому что иногда — даже поцелуй может быть слишком сильным, чтобы его выдержать.