ты завтра обо мне не вспомнишь

Утро выстрелило солнцем в окна. Без предупреждения, без плавных переходов. Просто — бам, и мир снова настоящий, шумный, чужой. Ева открыла глаза и уставилась в белый потолок, секунду не понимая, где она, кто она и почему рядом с ней на соседней кровати — Ваня Бессмертных, который спал, уткнувшись носом в подушку, с растрёпанной челкой, как у мальчика, который проспал школу. Вчерашнее было, как будто, не с ней. Ночь — как чужая вселенная, запертая в четырёх стенах. Но стоит подняться с постели, как на плечи снова падает броня — лицо, привычки, маска, улыбка, подколы, язва. Всё по сценарию. Всё, как нужно. Всё, как спасает. Она тихо встала, прошла в ванную. Лёд под ногами плитки, зеркало, где она сразу оценила себя: синяки под глазами, впалые скулы, но ничего — макияж перекроет, фейс-тайм фильтр добавит свежести. Она умела это — казаться живой, даже если внутри всё мёртвое. Через минут пятнадцать в номере уже пахло кремом для тела, духами и разглаженным утюжком волос. Чёрные пряди были идеально уложены. Ваня всё ещё спал, и Ева стояла напротив зеркала, смотрела на себя и напоминала: «Ты не слабая. Ты не никто. Ты — Ева Дягилева. Блядь, соберись.» Он пошевелился в кровати и, как ни странно, заговорил первым: — Ты что, уже три часа как встала? — Я просто не лежу до последнего, как тюлень. — Вообще-то тюлени — милые. — Ты — нет. Так что с тобой это не работает. Она даже не повернулась. Уже всё — обратно в игру. Режим «ебаный холод». Никаких ночных признаний. Никаких взглядов. Только съязвить первой — пока тебя не задели. Ваня встал, потянулся. Её взгляд заскользил по его спине — только на секунду — и тут же вернулся в зеркало. — Завтрак с девяти, — буркнула она, как будто ей было похуй. — Спасибо, что сообщила, мама. — Отвали. Они вышли из номера почти одновременно — но с разницей в две секунды, чтобы не выглядеть, будто вместе. В коридоре они почти не говорили, и только когда зашли в ресторан отеля, началось настоящее шоу. Вова, Илья, Денис уже сидели за столом. Диана листала документы на айпаде. Как только Ваня и Ева появились, Денис тут же с хитрой ухмылкой прошептал: — Ну чё, совместный номер — совместный вайб? — Пошёл нахуй, — отрезала Ева и бросила взгляд на Ваню: — Особенно ты. — А я-то думал, мы уже почти друзья, — лениво протянул он, устраиваясь за столом. — Друзей я не выбираю в темноте по ошибке, — парировала она и села как можно дальше от него. Всё как надо. Публика — в лице друзей — смотрела, как они снова сходятся в клинч. — Вы всегда так по утрам общаетесь? — хмыкнул Вова. — Это ещё мягко, — кивнула Диана, не отрываясь от экрана. И всё бы ничего — язвы, подколы, шуточки — но стоило Еве встретиться с ним взглядом, как что-то неприятно дёрнулось внутри. Потому что Ваня смотрел не как вчера. Холоднее. Не то чтобы злее — скорее, ровнее. Отстранённо. Вот и всё. Игра началась. Она резко встала, прошла к кофемашине, налила себе эспрессо, даже не сладкий — чистый, горький, как правда. Всё тело ломило от тревоги, но она улыбалась. На публике всегда надо улыбаться. Даже если всё внутри скребётся, как крыса по клетке, а за столом парень смотрел на неё и молчал. Потому что ночью она спала, дрожала, хваталась за его руку, будто боялась утонуть. А утром — снова в броне. Снова боевая.

***

В лобби отеля было душно от влажного китайского воздуха и от лишних слов. Команда собралась у выхода: Диана проверяла расписание, Вова с Ильёй о чём-то хихикали, Денис в наушниках мотал головой в такт треку. Ева стояла чуть в стороне, опершись на колонну, как будто даже не с ними. С телефоном в руке, с каменным лицом, с идеально намотанными на расческу локонами. Ваня подошёл ближе. Не к ней — просто в радиус. Он всё ещё чувствовал, как она сжимала его руку ночью. Как тихо всхлипывала, когда ей снилось, что её тело умирает. И вот теперь — снова она. Пафосная, резкая, как бритва. — Надеюсь, у тебя лицо влезет в кадр, — бросила она, не отрывая глаз от телефона. — Я бы ответил, но ты и так на грани банов, — буркнул Ваня. Её взгляд — скользкий, как яд — всё-таки оторвался от экрана. — Ты, может, и дипинс, но глубины в тебе — как в лужице на асфальте. — А в тебе — как в пустом бокале. Эхо и ломка. На секунду она замерла. Только глаз дёрнулся. И он это заметил. Переиграл? Но Ева уже снова играла свою роль: фыркнула, крутанулась на каблуке и пошла к выходу. Словно он был ничем. Словно всё — ничего.

***

Первое мероприятие — встреча с китайскими стримерами и интервью. Всё ради контента. Большой зал, камеры, оператор с фоном, фразы с переводом, еда на столе (что особенно паршиво для Евы), вопросы, которые раздражали всех — но Еву особенно. — So, tell us, are there any couples in your team? — спрашивает переводчица, кокетливо поглядывая на ребят. Смех. Вова кивает на Еву и Ваню: — Ну, эти двое… они, конечно, ненавидят друг друга. Но это же почти как любовь, да? Все заржали. Все — кроме Евы. — Fuck off,— прошептала она на английском, но достаточно громко, чтобы попало в запись. И в этот момент взгляд Вани скользнул по её лицу. Улыбка на публику, как всегда. Но губы чуть дрожали. И пальцы нервно теребили край платья. Он знал, что у неё с утра почти не было еды. Он знал, почему. Знал, почему она сидит, будто натянутая струна, и почему её глаза теперь выдают не агрессию, а выгорание. После интервью Ева быстро слилась — в туалет, на воздух, куда угодно, лишь бы не быть под светом. Диана что-то бурчала про тайминг, но её отпустили и Ваня, сам не поняв почему, пошёл за ней. Нет, не с жалостью. Не с интересом. Просто… надо было. Она стояла у служебного выхода. Спиной к нему. Курила. Да, курила, хотя всегда говорила, что это "неэстетично". Руки дрожали. И всё в ней казалось… слишком настоящим. — Ты сбежала с интервью, — сказал он спокойно. — Удали свой голос, Ваня, мне и так плохо. — Тогда зачем ты стоишь, как будто хочешь, чтобы тебя нашли? Тишина. Потом она обернулась. — А ты чего приполз? За драмой? — За табаком, — пожал он плечами. — Пошёл ты. — Да ты уже послала меня этим утром, — усмехнулся он, — но повторение — мать твоей истерики, да? Она сделала шаг к нему. — Слушай, если ты хочешь продолжать этот дешёвый сарказм, лучше возвращайся к своим микрофонам и донатам. — А если нет? — Тогда... — её голос сорвался, но она быстро собралась, — тогда заткнись и дай мне просто пять минут быть не в игре. Пять минут не быть Евой Дягилевой. Он смотрел на неё и впервые видел не суку. Не сцену. А девчонку, уставшую до костей. С пустыми глазами, с телом, которое она не принимала. С головой, в которой бушевала тишина, громче любого эфира. Он подошёл ближе, молча, не тронул, просто был рядом и она, не глядя, вдруг заговорила: — Мне снилось, что я снова в больнице. Вес — 36. Меня реанимируют. Я лежу под капельницей и слышу, как мама говорит, что не стоит тратить на меня деньги. Что я сама виновата.— Пауза. Сигарета дрожит в пальцах. — Я проснулась и ты был рядом. Это было странно. Это было… невыносимо. — Почему? — тихо спросил он. Она не ответила. Просто потушила сигарету и прошла мимо. Почти коснулась плечом. — Потому что ты увидел меня. А я — этого не прощаю.

***

Пекин дышал пыльно и жарко, как раскалённый камень. Люди сновали мимо, уличные торговцы кричали, неоновый хлам светился даже днём. Компания растянулась по переулкам, кто-то фоткал, кто-то вёл стрим, кто-то ел непонятное на палочках. И только Ева — будто оттаяла. Денис шёл рядом, рассказывал что-то про трэшовые китайские шоу, и она смеялась так, что у неё тряслись плечи. Илья плёлся с другой стороны, подначивал обоих, тыкал пальцем в вывески с иероглифами. Она смеялась. Честно. Без натяжки. И Ваня — издалека — это видел. Он шёл сзади, с Вовой и Дианой. Делал вид, что его это не касается. Но касалось. Потому что в ней — в этой расхлябанной, настоящей, смеющейся Еве — было что-то такое, чего он никогда не видел. А может, видел — ночью. Когда она дышала тяжело, как будто выплывала из глубины. И теперь она смеялась — не с ним. «Окей. Смешной Денис, тёплый Илья. А я? Кто я в этой пьесе — злодей на полставки?» Когда они дошли до огромного уличного рынка, где продавались поддельные бренды, ручные попугаи и жареные скорпионы, Ева куда-то свернула с ребятами, оставив остальных у центральной аллеи. — Блядь, опять она слилась, — пробурчала Диана. — Пусть гуляет. Ей надо, — отмахнулся Вова. — Да. Без нас — лучше, — добавил Ваня. Голос у него был резче, чем надо. Диана посмотрела на него, как будто что-то поняла. — Ты в порядке? — Я выгляжу так, будто не в порядке? — Нет, — спокойно сказала она. — Но я в этом деле слишком давно. И вижу, когда кто-то пытается убедить себя, что ему плевать. Он ничего не ответил. Просто пошёл вперёд.

***

Вечером все собрались у минивэна, который заказывала Диана. Возвращение в отель, уставшие лица, солнце уходило за горизонт. Внутри машины был полумрак, еле гудел кондей, и тишина между ними была гуще, чем весь дневной смог. Дягилева, конечно же села со своими новоиспеченным друзьями не глядя на Ваню и даже когда он сел позади — её спина оставалась прямой, холодной, неприступной. Словно между ними снова не было ночи. Ни страха, ни дрожи, ни исповеди. В отель вернулись на издыхании. Все разбрелись по этажам. Кто-то пошёл в бар, кто-то в душ, кто-то — в номера. Ваня молча открыл дверь своего номера и увидел, как Ева молнией прошла мимо него к своему чемодану. Ни слова. Ни взгляда. — Весело с Денисом? — бросил он. Даже не с ехидцей — с раздражением. — Намного веселее, чем с тобой, — отрезала она, не оборачиваясь. Он захлопнул дверь. Ключ упал на тумбу. — Я должен извиниться, что был рядом, когда тебе снилось, что ты умираешь? Она резко обернулась. — Не смей. Не приплетай это. Это было ночью. Это было… не на публике. — А сейчас — всё шоу, да? Она молчала. И это было хуже, чем если бы крикнула. Глаза её — острые, как лезвие. Вся в обороне. Как всегда. — Я просто хочу понять, — продолжил он, — ты каждый раз надеваешь эту маску, чтобы доказать себе, что тебе не страшно? — Нет, — сказала она тихо. — Я надеваю её, чтобы тебе не было удобно. — Удобно? — Да. Чтобы ты не расслаблялся. Чтобы ты не начал думать, будто ты знаешь меня. Потому что ты не знаешь. Никто не знает. Она прошла в ванную и хлопнула дверью и он остался в тишине. Сел на кровать, закрыл глаза, внутри всё кипело: злость, боль, влечение, недосказанность. Он снова видел, как она смеялась с Денисом. Как легко ей было быть с кем-то другим. «Она прячет себя от меня. А я хочу — всё. Даже то, что она ненавидит.» Он лёг. Смотрел в потолок. Где-то в ванной включилась вода. И всё, что он слышал — не кран. А её голос у себя в голове: «Потому что ты не знаешь. Никто не знает.» Телефон завибрировал где-то на кровати. Сначала коротко. Потом снова. Упрямо. Навязчиво. Ваня поднял голову. Его кровать стояла ближе к выходу, её — дальше, возле окна. Он уже переоделся в серую футболку и спортивные штаны, лежал на спине, глядя в потолок и старался не думать. Ни о ней, ни о том, как она умеет исчезать из его поля зрения, будто нарочно. Ванная — за стеной — шумела водой. Он услышал, как она выключилась. Тишина. И вдруг: — Блядь, мой телефон! Дверь ванной распахнулась на секунду раньше, чем он успел обернуться и всё, дыхание ушло из лёгких, как будто кто-то на секунду ударил по солнечному сплетению. Ева. В одном полотенце. Белое, большое, влажные пряди волос липли к ключицам, вода капала по шее, вниз, вдоль позвоночника. Кожа — бледная, почти прозрачная. Вены на запястьях. Ягодицы очерчены под тканью, словно случайно. Она шла быстро, не глядя на него — думала, что он спит или отвернулся. Схватила телефон со своей кровати. Её голос: — Алло? Да, Даня... Сейчас, подожди... И только тогда заметила, что он смотрит. Плотно. Напряжённо. Ниже подбородка — не опуская взгляд, но чувствуя каждую каплю на её коже, каждый её выдох, движение, неловкость. Они застыли. — Мог бы и отвернуться, — бросила она холодно, телефон прижав к щеке. Но в голосе — неуверенность. Как будто и она поняла: он увидел слишком много. Он молчал. Просто смотрел и этого было достаточно. «Чёрт, он видит меня. Не нарядную. Не вылизанную. Не суку. А просто — тело. Просто меня.» — Дань, подожди, — сказала она в трубку, и, уже не глядя на Ваню, прошла обратно в ванную. Быстро. Почти бегом. Дверь захлопнулась. В комнате снова повисла тишина, только короткие фразы из-за стены — она что-то объясняла Дане, сбивчиво, привычно, с тем лёгким интонационным теплом, которого никогда не было в её разговоре с Ваней. Он лежал, прикусывая язык. Смотрел в стену. Всё внутри было натянуто, как струна. Сухо, жёстко, опасно. Он не должен был смотреть. Но не мог не смотреть. Потому что это был не просто момент — это была трещина в броне. Мимолётная, влажная, обжигающе честная и он знал, что она почувствовала это тоже.

***

Прошло минут двадцать, прежде чем она снова вышла из ванной. Уже совсем другая. Сухие волосы собраны небрежным зажимом, пижама — тонкая, шёлковая, чёрная, с короткими шортами и свободной майкой с тонкими бретелями. Без следа от полотенца. Без воды на коже. Только прохладная дистанция в каждом шаге. Она не посмотрела в его сторону. Просто прошла мимо, как будто его в комнате не существовало. Взяла бутылку воды, отпила. Медленно. Горло двигалось, и он краем глаза это заметил — и снова не смог отвести взгляд. Потом она легла. На свою кровать. Подключила зарядку, взяла телефон. Пролистывала ленту, тиктоки, какие-то сообщения. Беззвучно. Иногда хмыкала, иногда дёргала ногой. И всё казалось обыденным — но не было. Потому что он чувствовал её. Каждый шорох. Каждый вдох. Ваня лежал, отвернувшись к стене, но не спал. Он закрыл глаза — и всё равно видел, как капли воды стекали по её спине. Как полотенце съезжало с плеча. Как она, ни на секунду не осознав, сломала ему всю внутреннюю броню. «Какого хрена я так на неё реагирую?» Он перевернулся на спину. Подушка жёстко смялась под головой. В груди будто разливалось напряжение, густое, сдавливающее. Он сжал кулаки. Сердце било по рёбрам, будто в попытке вырваться наружу. Она задела что-то — не кожей, а молчанием. Своей холодной, тихой, скользящей близостью. Это было хуже крика. Хуже оскорблений. Хуже их дурацких стычек на камеру. Потому что это было настоящее. Тело. Запах. Реальность. Она рядом. Она здесь. В этой же комнате. В этой же тишине. И он… сходит с ума. — Ты спишь? — вдруг спросила она. Голос — чуть тише обычного. Он замер. Потом ответил глухо, в потолок: — А ты? Она не ответила. Просто ещё минуту листала экран. Потом положила телефон рядом, экран погас. Лежала на спине, руки сложены на животе. Глаза в темноту. Они не разговаривали, но воздух между ними — трещал, пульсировал. Он слышал, как она дышит. Медленно. Но слишком неровно для сна. Как будто сдерживает себя. Как будто её тоже распирает изнутри. «Ты же не для меня. Ты же вся в броне, вся в Денисах и Лерах. А я — просто сосед по номеру. Просто стример, которого ты стебёшь на публике.» Он сжал челюсть. Всё внутри било током: её ноги, мелькнувшие из шорт. Спина под полотенцем. Голос в трубке: «Да, Даня…». «Так вот кто тебе нужен? Вот к кому ты теплее? А я — просто место, куда можно упасть, когда снится смерть.» Он перевернулся на бок, лицом к ней. Сквозь полумрак видел, как она лежит — будто статуя, но с дрожащими ресницами. — Ева, — вдруг сказал он тихо. Она приоткрыла глаза. — Что? — Ты боишься? — Чего? — голос хриплый. — Что я тебя вижу. Пауза. Долгая. Плотная, как пар. Она не ответила. Просто закрыла глаза — так резко, будто отрезала ему воздух. Он понял, что попал. Слишком точно. Слишком больно. — Спи, Ваня, — прошептала она. — Утром снова будем врагами. Он смотрел на неё. Горло пересохло. «Ты уже не враг. Ты что-то совсем другое.» Но он ничего не сказал. Только лёг обратно. Глаза — в потолок. Сердце — в горле. Ночь была вязкой. Воздух — тяжёлый, будто в нём кто-то растворил ртуть. Ева крутилась в кровати, лицо хмурилось даже во сне, пальцы сжимали простыню. Во сне она снова лежала в палате. Та же белая комната, свет бьёт в глаза. Всё беззвучно, как немое кино. Капельницы, провода, ЭКГ, прозрачные трубки. Её тело — маленькое, обесцвеченное, как будто стерли фильтры. Руки — как спички. Рёбра — торчат, как изломанный каркас. Губы потресканы, глаза — огромные, без ресниц. Она пытается пошевелиться — и не может. Сначала всё будто тихо. Потом в комнату начинают заходить люди. Сначала Диана. Гладит планшет, говорит: — Мы не можем это выкладывать. Она выглядит ужасно. Нет коммерческой ценности. Потом Вова и Илья. Стоят у кровати, смотрят сверху вниз. — Как вообще до такого довести себя можно?— говорит Вова. — Зато хайп будет бешеный, если умрёт в прямом эфире, — усмехается Илья. Она пытается закричать. Сказать, что ей больно, что она здесь — не для шоу. Что она умирает. Но изо рта — только пена. И хрип. Приходит Ваня. Медленно. В капюшоне. В лицо не смотрит. Подходит ближе. Садится на край кровати. Смотрит — ровно, как чужой. — Ты сама себя сюда притащила. Ты же сильная, да? Ты же сука, Ева. Ну вот и сдохни, как сука. Она хватает его за руку — та самая сцена, как в ту ночь, в реальности. — Пожалуйста…— выдавливает она. — Не уходи… А он встаёт. Смотрит сверху. Говорит: — Я тебя ненавижу. Даже ночью. И уходит. ⠀ Дальше начинается самое страшное: стены комнаты превращаются в стрим. Чат летит на стенах, как проекции: «Шизуха», «Фу, анорексичка», «Она сама виновата», «Это игра?», «Бля, как же мерзко смотреть на кости» «Сдохла бы уже, а то только ноет» Тысячи лиц за стеклом. Камеры. Микрофоны. Прожекторы. Она голая. Не физически — а хуже. Душа — разодрана, тело — навидное место. И никто не видит боли. Только контент. И вдруг в этом хаосе кто-то дотрагивается до её плеча — реальное, тёплое, твёрдое касание. Ева проснулась с криком. Словно вынырнула. Грудь ходила ходуном. Тело — в поту. Простыня сбилась, волосы липли к лицу. Рядом — тишина. Комната. Китай. Отель. Две кровати. И Ваня, сидящий на своей кровати, полусогнутый, с тревожным лицом. Он уже смотрел на неё, услышал, подошёл, коснулся. — Всё… Всё нормально, ты тут, — глухо сказал он. Голос — не мягкий, но очень… живой. Она сжалась. Подтянула колени. Спрятала лицо в ладонях. — Это был сон, — выдохнула. — Всего лишь… Он молчал. Она повернулась к нему — в полумраке, в отблеске света с улицы он казался резче. Лицо — напряжённое. Челюсть сжата. Как будто злится, что ей плохо. Как будто хочет понять, но не знает, как. — Ты плакала, — хрипло сказал он. Она сморгнула слёзы и откинулась на спину. — Не твоё дело. Он встал. Медленно подошёл к её кровати. Сел на край — не прикасаясь. Смотрел в пол. — Но я всё равно здесь. Она повернула голову к нему. И впервые — не язвительно, не колко, а будто тихо, по-настоящему — спросила: — Почему? Он смотрел на её лицо. Глаза покрасневшие. Ресницы слиплись. Шея дрожала от спазма. — Я не знаю, — сказал он. — Но ты ведь тоже не хочешь быть одна. Хоть иногда. Они замолчали. Он остался сидеть у её кровати. Она — лежать, глядя в потолок. Оба дышали неровно. Оба чувствовали эту трещину между ними — как начало чего-то…опасного.

***

Утро пришло жарче, чем нужно. Сквозь плотные шторы в комнату сочился свет, тяжёлый, медовый. От кондиционера веяло прохладой, но воздух всё равно был плотный, как перед грозой. Снаружи слышались редкие гудки транспорта, шорохи, какие-то китайские объявления на улице. Ева проснулась первой. Тело было будто после марафона — вся вялая, как будто пробежала ночью по собственным страхам. Ваня всё ещё спал. Лицо — спокойное, губы приоткрыты, дыхание ровное. Он выглядел… слишком мирно, как будто это не он вчера держал её за руку, не он смотрел в неё, как в бездну. Как будто в этом теле нет ничего опасного. Она отвернулась, взяла телефон, проверила инсту, потом закрыла — всё казалось ненастоящим. Хотелось в душ. В холодный. Или в кипяток. --- Когда она вышла из ванной — с мокрой шеей, в коротеньких шортах и майке без лифчика — Ваня уже сидел на своей кровати. Телефон в руках, но глаза — на ней. Неприкрыто. Ровно. Тупо смотрел. Она остановилась. Подсознательно провела рукой по шее, убирая мокрую прядь. — Чё, забыл, как глаза отводить? — Забыл, как дышать, — не моргнув, выдал он. ⠀ Пауза. Он встал, пошёл в ванную — как будто ничего. Но голос, тон, интонация — это было не просто подколка. Это было как укус. Быстрый. В кожу. Без крови. Но ты запомнишь.

***

Минут через десять он вышел. Без футболки. В штанах на бёдрах, волосы мокрые, глаза тяжёлые. Она сидела на кровати, скрестив ноги, телефон лежал на коленях, но пальцы давно ничего не листали. Она смотрела на него, как будто случайно, но взгляд был слишком… точечный. В боковые мышцы. В ключицы. В каплю воды, которая стекала вниз по животу. Он поймал её взгляд. — Тоже забыла, как глаза отводить? Она хмыкнула: — Просто думаю, чем бы тебе помочь. Например, выкинуть полотенце, чтоб не мешало. ⠀ Он улыбнулся. Низко, с уголка губ. Такой улыбкой не улыбаются просто так. — Помощь принимается. Только потом не говори, что ты не начинала. ⠀ Она выпрямилась, медленно слезла с кровати. Подошла ближе. Ноги голые, дыхание тихое, лицо как всегда — уверенное, но с легкой дрожью на губах. — Проблема в том, что я всегда начинаю. Просто не все вытягивают. Он стоял прямо. Тело чуть подался вперёд. Буквально сантиметр между ними. — Проверь. — Думаешь, я не проверяла? Он медленно опустил руку. Не коснулся. Просто провёл пальцами по воздуху у её бедра. Миллиметры. Но кожа вздрогнула. — Думаю, ты хочешь, чтоб я тебя прощупал. От и до. — Думаешь, мне надо, чтоб ты трогал? — А ты всё ещё стоишь, Ева. И всё ещё не отошла. Щелчок. Внутри. Между. Он наклонился ближе, не прикасаясь. Только дыхание. Только низкий голос, будто в шею. — Скажи, чтоб я ушёл. Скажи сейчас. Она выдохнула — коротко, с хрипотцой. Пальцы вжались в ткань шорт. — Пошёл ты. Он провёл рукой вдоль её талии — всё ещё не прикасаясь, просто ощущая тепло кожи через микроскопическое расстояние. И сказал: — Всё равно дрожишь. Она рассмеялась. Нервно. Зло. Пряно. — Потому что меня бесит. Я хочу ударить тебя, а не трахаться. — А может, и то, и то, — спокойно сказал он. — Только не делай вид, что не хочешь. Она сделала шаг назад, дыхание сбилось, губы покраснели, в животе скручивало не от страха, от напряжения, чего-то звериного, грязного, плотного. — Мне нужно одеться, — бросила она и резко отвернулась. — Не торопись. Мне и так нормально. И ушёл к своей кровати, как будто ничего не было. Но глаза — не отпускали. И тело всё помнило. Каждую миллисекунду. Каждый взгляд. Каждый миллиметр воздуха.

***

День выдался по-летнему томным. Солнце просачивалось сквозь тонкую дымку смога, улицы пестрели вывесками, парой гудящих мопедов, ларьками с уличной едой. Их группа вышла из отеля ближе к полудню: Шеф в тёмных очках и шляпе, Коряков в худи поверх футболки, Диана в строгости и деловитости, как всегда. Ева — в короткой чёрной юбке, белой рубашке и солнцезащитных очках. Волосы идеально уложены. Вид — будто она только что вышла из съёмки для Vogue. А рядом с ней, конечно же, шагал Коломиец. Он рассказывал какую-то байку про прошлую поездку в Азию, что-то про жуков в лапше, и Ева даже смеялась — так, громко, настоящим голосом. Илья присоединился к паре, встав между ними, и их маленькая триада будто отделилась от всей группы — как свой микромир. Ваня шёл сзади. Неспешно. Не вмешиваясь. Не лезя. Но в какой-то момент Дягилева оглянулась через плечо и мельком, почти случайно, встретилась с ним взглядом. Он не улыбнулся и не отвернулся, просто смотрел прямо, немного дольше, чем надо. Она быстро вернулась к разговору с парнями, но пальцы на ремешке сумки чуть сильнее сжались. *** Компания гуляла весь день. Сначала — по узким улочкам старого района, где развешаны красные фонари и пахнет жареными кальмарами. Потом зашли в буддийский храм, где Ева неожиданно надолго задержалась у гигантской золотой статуи, стояла, глядя на неё, как будто забыв, что они на контенте. — Ты веришь во что-нибудь? — тихо спросил Денис, подошедший сзади. Она вздрогнула. — Только в то, что завтра всё будет хуже. Он усмехнулся. — А сегодня? — Сегодня… пока можно дышать. Уже хорошо.

***

К вечеру они добрались до парка у озера. Группу слегка раскидало по дорожкам. Кто-то фоткался, кто-то залипал в телефоне. Ева присела на скамейку. Достала бутылку воды, отпила. Ветер чуть сдвинул подол юбки, она лениво его пригладила. Солнце клонилось к закату. Было тихо. Просто и спокойно. К ней подошёл Ваня, без слов, просто сел рядом. Близко, но не слишком. Она молчала. Он — тоже. Мимо пронёсся ребёнок с шариком. Пожилой китайский мужчина на скамейке играл на струнном инструменте. — Странно спокойно, да? — вдруг сказала она. — Странно, — кивнул он. — Даже слишком. — Как будто что-то забылось. — Или ждёт, чтобы вернуться. Молчание, но не неловкое, просто плотное. Настоящее. — Ты ведёшь себя так, будто ничего не было, — выдохнула она. Он повернулся. Глаза — ровные, спокойные, но в глубине — тот же огонь. — Потому что ты тоже. — Потому что так легче. — Не всегда. ⠀ Она посмотрела на него — и впервые за день не отбросила взгляд. — Просто… пока давай вот так. Нормально. Спокойно. Без этого твоего... — Моего? — Глаз. ⠀ Он усмехнулся. — Хорошо. Сегодня без глаз. И остался рядом. До самого вечера. Молчал. Шёл рядом, когда они возвращались в отель. Не трогал. Не провоцировал. Просто шёл рядом. ⠀ Иногда это пугало больше, чем всё остальное.

***

Илья ввалился в общий чат ближе к восьми: mzlff: стрим у меня в номере? типа ламповый?` mzlff: пивка, ноут, вебка, поугараем и всё mzlff: без Дианы, я жить хочу Диана как раз уехала на встречу с локальными организаторами, оставив стримеров временно без надзора. Это была ошибка. Через пятнадцать минут дверь номера Мазеллова была распахнута. На кровати — пледы, ноутбук, жёлтый свет торшера. На столе — пиво, чипсы, какие-то китайские снеки, про которые никто не знал, что это вообще. Ева пришла последней. В растянутом худи и коротких шортах, волосы заплетены в две лёгкие косы — образ девочки, но с её лицом это выглядело как опасный обман. Она без макияжа, но глаза — чётко подведены. Намёк. Приманка. Ловушка. — Ну чё, тут у вас собрание школьников, или хоть бухло есть? — кинула она, усаживаясь на пол рядом с Денисом. — Только ради тебя закупились, — отозвался Илья и кинул ей банку. Ваня сидел напротив, на кровати. В чёрной футболке, босиком. Он смотрел на экран, делал вид, что настраивает камеру. Но увидел её первым, как только она вошла. — Я могу сесть дальше, если тебе так проще, — бросила она ему с лёгкой усмешкой, поймав его взгляд. — Сядь на улицу, вообще идеально будет, — буркнул он. — Ой, бедненький. Глазки бережет. Стрим запустился — простой, почти бессодержательный, как будто они просто тусуются. Ребята пили, ржали, обсуждали, как Илья однажды стримил 24 часа подряд и чуть не уснул на подоконнике. Вова затеял какой-то тупой челлендж — типа "попробуй острый соус", Денис вытащил Bluetooth-колонку, включил lo-fi биты. Атмосфера была... почти нормальной. Ева сидела всё ближе к Денису. Улыбалась, иногда наклонялась к нему, что-то шептала, смеялась — почти искренне, но Ваня смотрел. Периферийно. Без выражения. Но — не мог не смотреть. — Ваня, а ты чё как призрак? — вдруг бросила она, глядя прямо на него. — Ни слова с тебя за час. — Просто слушаю. Учусь у лучших. — Ну, можешь поучиться у Дениса, как быть приятным. — Я не собираюсь быть приятным. Особенно с тобой. — Тогда зачем пялишься? Пауза. Даже чат немного замер. Илья нервно посмеялся. — Эй, алё, давайте без контента 18+. Но это уже было не остановить. Ева прикусила губу. Повернулась к Ване, вытянув ноги, и сказала почти шепотом: — Скучал? Он наклонился чуть вперёд. — Даже не вспоминал. Она улыбнулась. Но в глазах что-то дрогнуло. --- Спустя два часа стрим закончился. Все начали расходиться. Ева медленно вставала, подтягивая худи так, что из-под него мелькнули тонкие полоски бедер. Все разошлись по номеру, кто то в туалет, кто то на балкон покурить. Ваня внутри, помогая Илье собрать остатки банки и пакетиков. — Знаешь, она всё время смотрела на тебя, — пробормотал парень. — Не пизди. — Я стример, но и зритель, брат. Я вижу, когда экран жжёт. ⠀ Тот ничего не ответил, только сжал банку так, что она смялась в его ладони. — Давайте, как в девятом классе, — усмехнулся Денис входя обратно в комнату, закладывая руки за голову. — «Правда или действие». Только без хуйни, ладно? — О, пошло, — протянул Вова. — Сейчас начнётся: "Кто тебе нравится?", "Поцеловался бы с кем-нибудь из нас?". — Это же и есть кайф, — сказал Илья, доставая из-под стола пластиковую бутылку с китайской этикеткой. — Давайте. — Только без тупых заданий, типа «скажи три слова на букву Э», — лениво протянула Ева. Она легла на пол, подложив под голову свёрнутый худи, босые ноги вытянуты, ногти тёмно-синие, взгляд прикрыт — как будто ей всё скучно, но она всё слышит. — Тогда начнём по классике, — сказал Денис и повернулся к Вове. — Правда или действие? — Правда. — Ты когда последний раз плакал? — Брат, да я вчера, когда мы дошики ели, понял, вспомнил мамину солянку и чуть не захлебнулся, — усмехнулся Вова. — Слеза пошла сама. — Душнила, — бросил Илья, — но по факту. Смеялись все. Даже Ева чуть приподняла бровь. Лёгкая, расслабленная волна прошла по комнате. Круг шёл по часовой. Кто-то признался, что когда-то фейковал смех на стримах, кто-то — что влюблялся в модера. Но всё было на грани детства, пока бутылка не остановилась на Еве. — Ну что, Дягилева, правда или действие? Она приоткрыла глаза. Улыбнулась. Медленно. Опасно. — Правда. — Ты когда-нибудь испытывала к кому-нибудь из нас... ну, не просто симпатию? — спросил Илья. — Типа, чтоб по-настоящему зацепило. Момент завис в воздухе. Все смотрели только на неё. Даже Денис — немного настороженно. Даже Ваня — почти не моргая. — В смысле, "из нас"? — переспросила она, играя голосом, будто бы всерьёз удивилась. — Типа прямо отсюда, из этой комнаты? — Угу, — кивнул Илья. — Один из стримеров. — Или бывших стримеров, — добавил Денис, — вдруг ты тайно любила кого-то с 2018-го. Девушка медленно выдохнула. Села, подогнув одну ногу. Глаза прищурены, губы чуть растянуты в полуулыбке. — Были мысли, — сказала она негромко. — Пару раз. — Про кого? — сразу хором. — Не скажу, — и она отхлебнула пива из банки. — Вы же не уточнили, насколько честно надо отвечать. — Ну ты крыса, — буркнул Вова. — Спасибо, Вовчик, ты тоже ничего. Снова смех, снова лёгкая волна. Но Ваня в этот момент сидел чуть отстранённо. Он не смеялся. Он просто смотрел на неё. Слишком внимательно. Словно пытался угадать. К следующему кругу бутылка снова повернулась к Еве. Теперь она уже не сопротивлялась. — Действие, — бросила, даже не дожидаясь вопроса. Илья протянулся: — Сядь на колени к любому. Комната выдохнула. Ева на секунду зависла. Смотрела прямо перед собой. А потом повернула голову — медленно, будто проверяя реакцию — и посмотрела на Ваню. Он не отреагировал. Он даже не моргнул. Но пальцы его вцепились в край подушки, на которой он сидел. — Ну раз так… — протянула она, поднялась и, даже не особо торопясь, пересекла комнату. Села. На него. Прямо. На. Ваню. Ноги по обе стороны. Руки — на плечах. Спина прямая. Контакт — полный. Пауза — вечность. Он не отстранился. Он не улыбнулся. Он просто посмотрел на неё снизу вверх. — Выполняю, — прошептала она, и её дыхание коснулось его уха. Вова захлопал. Илья заорал: — ВСЁ, КОНТЕНТ ЕСТЬ. ОФИЦИАЛЬНО. Денис рассмеялся и хлопнул по коленке. — Вот теперь жара пошла. Но внутри этой «жары» между ними было нечто другое. Нечто, что нельзя было прокомментировать в чате. Только почувствовать. Она соскользнула с него легко, будто ничего не было. Будто это просто игра, просто контент, просто "весёлый вечер среди своих", но кожа на его шее всё ещё помнила её дыхание, а руки — ту невесомую, но ощутимую тяжесть её бедер, а у неё — всё сжалось внутри, когда она увидела, как у него медленно пошла по шее жила, едва она придвинулась ближе. Они не прокомментировали это. Никто не должен был. — Ну что, играем дальше или теперь просто бухать молча будем? — фыркнула та, возвращаясь на своё место. Она села небрежно, ноги под себя, спина к стене. Но глаза — больше не смеялись. Губы — напряжены. — Давайте ещё пару кругов, а потом на улицу выйдем, прогуляемся, — предложил Вова. — Уже почти час ночи, брат, — зевнул Денис. — Ну и что? Город спит, мы — нет. Контент жив. Бутылка крутилась. Смех разносился по комнате. Кто-то признался, что до сих пор спит с игрушкой, кто-то — что не может без подсказок проходить игры. Но всё это уже было фоном. Для них двоих — только фоном. Потому что Ваня не мог оторваться от её запястий — тонких, белых, с чёткой синей веной, а она — не могла не замечать, как у него сжимается челюсть каждый раз, когда кто-то другой начинал с ней шутливо флиртовать. Он сидел расслабленно, но пальцы на бедре всё время дергались, как будто сам себе приказывал не встать, не подойти, не тронуть. Когда Илья в шутку лизнул её в щёку, Ева громко рассмеялась. Чересчур громко. И тут же мельком посмотрела на Ваню. А он не смеялся. Он смотрел. Не как друг. Не как стример. А как хищник. Спокойный, выдержанный, но с тем взглядом, от которого всё тело говорит: «Опасность. Но иди ближе.» Часам к двум начали расходиться. Вова первым поднялся: — Я уже не вывожу. Я как дед. — Кто со мной курить? — крикнул Илья. — Я, — ответил Денис. — А потом в душ и спать. — Ева, ты? — Не, — она зевнула, будто бы устала. — Я пойду наверх. — Я тоже, — сказал Ваня. И снова — никто не прокомментировал, что они живут в одном номере. Все будто бы уже привыкли. Привыкли делать вид, что ничего не происходит. Они вошли почти одновременно. Тишина. Темно. Слышно, как капает из крана в ванной. Слышно, как Ваня закрывает за ними дверь и тихо поворачивает замок. Ева встала у окна. Не включая свет. Только голубая неоновая подсветка от города, далёкие китайские вывески внизу, отражение в стекле. Она сняла худи, осталась в тонкой майке и коротких шортах. Спина прямая. Руки в карманах. — Что? — спросила, не оборачиваясь. — Ничего, — его голос был ровный. Почти. — Тогда не смотри так. — Как? — Как будто я что-то сделала. — Ты сидела на мне минуту. Думаешь, это ничего? Она усмехнулась, коротко. — Это была игра. — Нет, — он подошёл ближе. — Это ты играешь. — Играю в игру? Оригинально. — Ты специально выбрала меня. Она повернулась. — А если да? Молчание. Ваня смотрит на неё. Она — прямо в глаза. Никто не двигается. И вдруг — как будто что-то щёлкнуло. Он подходит ближе. Ещё. И ещё. Останавливается прямо перед ней. Она не отступает, поднимает глаза — спокойно, но с той дерзостью, от которой у него под кожей всё начинает чесаться. — И что теперь? — шепчет Дягилева. — Ты хочешь... что? — Я думаю, ты и так знаешь. — А ты знаешь, чего хочу я? Пауза. Он тянет руку — медленно, не касаясь. Просто подносит к её лицу, как будто примеряется. — Нет, — говорит он. — Но хочу узнать. Её глаза становятся темнее. Зрачки расширяются. Она подаётся ближе. Почти касается его губ. И вдруг — отстраняется. — Спокойной ночи, Бессмертных. Разворачивается и идёт к кровати. Садится. Берёт телефон. Как будто ничего. Как будто он — никто. А Ваня всё ещё стоит у окна. С дыханием в горле. С желанием, которое выть хочет. Он поворачивается. Идёт в ванную, но напоследок просает: — Спокойной ночи, Дягилева. Спи крепко. Если сможешь. Дверь закрылась с глухим щелчком. Свет — резкий, белый, как будто режет глаза. Зеркало запотело от одного его дыхания, хотя вода ещё не текла. Он не стал включать тёплую. Холодная. Только холодная. Он повернул кран, и ледяная струя врезалась в плечи, как плеть. Ваня встал под неё, молча, стиснув зубы. Не шевелясь, не двигаясь — как будто пытался выжечь из себя всё это. Всё, что она делала. Как смотрела. Как подошла ближе. Как чуть-чуть, но коснулась губами — и отступила. Это было пыткой. Настоящей. Не игрой. Это было хуже, чем если бы она поцеловала. Хуже, чем если бы она всё сделала до конца. Потому что сейчас — он оставался с этим один. С желанием. С яростью. С тем, как сжимается внизу живота так сильно, что кружится голова. Он упёрся ладонями в стену душа. Горячий, злой, тяжёлый, на грани. И знал — это не просто влечение. Это было что-то опасное. Потому что она играла. Потому что она знала, как. Потому что она делала это не для него. А для власти. И от этого хотелось ещё больше. Он закрыл глаза. На секунду — темнота. Но в этой темноте снова — она. Её голос. Её запах. Как она сидела на нём. Как волосы упали на его лицо. Как тело её чуть дрожало от напряжения, но она держалась, будто это ничего не значит. «А если да?» «Ты знаешь, чего хочу я?» Он судорожно втянул воздух. Бессмертных знал, что не сможет просто вытереться полотенцем и выйти. Это сидело глубже. В шее. В плечах. В паху. В горле. В мозге. Он сжал руку в кулак и ударил по кафелю. — Блядь… Вода стекала по его спине, как будто могла смыть то, что в нём разрывалось. Но не смывала. Смыть Еву было невозможно. Она уже вселилась в каждую мысль. В каждый образ. В каждую слабость. Он прижался лбом к плитке. Глаза сжаты. Дыхание сбито. Он не мог её выкинуть. Потому что она не просто соблазняла. Она оставляла след. От одного её взгляда у него горели ладони. От одного её «спокойной ночи» — хотелось рвать простыни. Он стиснул зубы. И провёл рукой по себе. Быстро, яростно, грубо. Не для удовольствия, а чтобы вырвать её из себя, но даже в этом — была она Всегда — она. Комната была тёмной. Только бледная полоска света с улицы резала стену, ложилась на кровать, на её руку, на лицо. Ева лежала на спине, не двигаясь. Телефон давно потух. Музыка в наушниках остановилась на последней ноте и все, что оставалось — это звук воды. Он был в душе. Там, за стеной. Не просто мылся — горел. Дягилева слышала, как он зашёл. Как не включал тёплую. Как не пел, не ругался — просто молчал. Как будто держал в себе взрыв и от этого ей стало невозможно дышать. Она знала, что делает с ним. Она чувствовала это — от кончиков пальцев до груди, которая еле-еле поднималась от короткого дыхания. Но проблема была в том, что он делал с ней то же самое. Почему-то именно сейчас. Именно этой ночью. Именно после этих слов. Он будто расплавил что-то в ней. Как будто он — единственный, кто видел её без маски. И не отвернулся. И теперь она хотела… Хотела чего-то настолько сильного, что самой становилось страшно. Вода в душе текла ровно, размеренно. Она представила, как он стоит — лоб прижат к плитке, спина напряжённая, дыхание сбито. Он не просто мылся. Он пытался её забыть и это знание свело её с ума. Забудь меня. Попробуй. Удали из себя. Не выйдет. Она перевернулась на бок. Одеяло обжигало кожу, хотя было прохладно. Соски натянулись, как будто от одного дыхания. Она даже не дотрагивалась до себя — ей не нужно было. Всё тело было обнажено без касаний. Каждый нерв — наружу. Она вспомнила, как сидела на нём. Как чувствовала его под собой. Как он сдерживался, как будто на грани и как она специально дразнила. Для власти. Но теперь она понимала — это больше не игра. Потому что теперь хотела сама. До боли. До дрожи. До злости. «Если бы он сейчас вышел,— подумала она, — и подошёл, просто молча, просто встал надо мной…» Она сглотнула. «…я бы не оттолкнула.» Это была правда. И от неё становилось страшно. Она тонула. В своей же жажде. В своей же игре и не могла оторваться. — Блядь, — шепнула Ева в темноту. — Да что ты делаешь со мной?

***

Ночь снова липкая. Слишком тёплая. Слишком реальная. Дягилева не могла уснуть. Она лежала под простынёй, почти не шевелясь, глаза были открыты, как будто в темноте перед ней что-то проецировалось — каждый его шаг, каждый взгляд, его голос, его дыхание. Она пыталась отогнать это. Но тело не слушалось. Всё будто сжалось внутрь — в одно маленькое, пульсирующее «там», в середине, между ног, где теперь разрывало, будто огнём. Там, где он не был. Пока не был. Она повернулась на бок, плотно прижав бёдра друг к другу, как будто это могло помочь. Не помогало. Хотелось трения. Движения. Его голоса где-то у шеи. Его дыхания. Она закрыла глаза — и вдруг услышала, как скрипнула кровать с его стороны. Он не спал. Тоже. Слишком хорошо. Слишком остро. Она не обернулась. Только дыхание изменилось. И этого хватило. — Не спишь, Дягилева? — его голос был хриплым, чуть охрипшим от молчания, с тем самым оттенком, от которого между лопатками пробегал холодок. Молчит. — Я тоже не могу, — продолжил он, — знаешь почему? Тишина. Напряжённая, как струна. — Потому что ты здесь. Потому что я чувствую, как ты извиваешься там под одеялом и мне хочется это видеть. Она медленно, очень медленно повернулась. Его силуэт — в полутьме, только контур, но она знала это тело уже наизусть. Он подошёл. Без слов. Просто сел рядом, не касаясь, но всё тело у неё напряглось, как перед броском. — Скажи "нет", и я уйду, — выдохнул.— Но ты не скажешь, потому что ты хочешь этого не меньше, чем я. Пауза, пульсация, воздух между ними был наэлектризован. Ева дышала часто, горячо, губы приоткрыты, колени сжаты, простыня сбилась. Он провёл пальцами по её щеке. Медленно. Она дернулась, но не отстранилась. Он коснулся ключицы, шеи, линии под подбородком. Потом — чуть ниже. — У тебя дрожит кожа, — шепчет. — Такая нежная. Такая дерзкая днём. А ночью — податливая. Готовая. Он медленно склонился — не торопясь — будто пил её запах, тепло, трепет. Касание губ к шее. Она задохнулась. Потом к плечу. Он гладил её, не снимая пижаму. Только ткань двигалась под пальцами, как будто уже становилась препятствием. — Хочу тебя медленно, — прошептал он. — Чтобы ты запомнила. Не просто как ночь. А как зависимость. Её рука потянулась к нему, вцепилась в его плечо. Она выгнулась — на полсантиметра — но этого было достаточно. Он уже прижимался к ней — телом, теплом, всем, чем она жаждала и тогда всё распалось. Он лёг рядом, но не навалился, обвёл пальцами её запястья, положил их над головой, поцеловал под ухом и медленно — мучительно медленно — начал изучать её. Его губы шли по шее, ключице, туда, где ткань мешала, но только усиливала ощущение. Он не срывал. Он — доводил. Лизнул, там где она не ожидала. Провёл языком вдоль живота, не касаясь центра. Прошептал что-то грязное — и она застонала. Глухо. Честно. Так, как будто не могла больше молчать. — Вот так, — прошептал. — Ещё. Дай мне услышать. Она выгнулась. Колени раздвинулись, невольно и он касался, вёл, скользил, медленно, как мед, как пульс, как безумие. Он делал это не ради неё. Не ради себя. Ради них. Ради той боли, что жила в обоих. Ради этого срыва, который был неизбежен. Она цеплялась за его волосы, за плечи, выдыхала его имя, как мантру. И когда он прижался к ней всем телом — полностью — она не закричала. Она застыла, как будто поймала то, чего не хватало всегда. Он медленно входил в неё — не физически, а всем своим существом. Врастал в неё, и она принимала его. Целиком. Внутри неё горело. Он не жалел. Он гладил. Он целовал. Он держал. Он не просил быть нежной. Он хотел её настоящую. И она была. Секс не был актом. Он был признанием. Обменом. Доказательством, что между ними уже ничего не будет прежним. Когда всё стихло, и они лежали в темноте, сплетающиеся дыханием, ни один не сказал ни слова, но Ева впервые уснула спокойно и Ваня не отпустил её руку. До утра, но тут…её выкинуло из сна так, будто ударило током. Не крик, не паника, просто тело вздрогнуло, грудь сжалась, как будто внутри сорвалась пружина, и она открыла глаза, не сразу понимая — она уже не там. Темно. Тихо. Она была в номере, в своей постели, всё как надо. Никто не касался её, никто не держал за запястья, но всё — в теле, в коже, в памяти — продолжало пульсировать, будто сон всё ещё продолжается, только теперь без главного. Он был в ней, а теперь — нет. Грудь вздымалась, лоб влажный, под животом — тугое, горячее напряжение, как будто внутри всё сжалось в точку и от этой точки расходились волны, сильнее, чем во сне. Ощущения остались. Реальные, обжигающие, как будто она действительно позволила ему. Действительно отдалась. И он целовал её. И гладил её. И говорил то, что никто не говорил: "Ты бешеная. Горячая. Я тобой болею." "Я медленно сойду с ума, если не получу тебя всю." Она села в кровати. Медленно, осторожно, как будто боялась разрушить остаток сна. Внутри — всё пульсировало, горло пересохло, колени сжались сами собой, между ног — влажно, сильно, пронзительно, жутко интимно. Ева зажала рот ладонью. Чтобы не всхлипнуть от злости. От тоски. От желания. — Сука…— прошептала. — Что ты делаешь со мной?.. Она встала пошатываясь, как будто после лихорадки, подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Глаза стеклянные, щёки пылают, губы приоткрыты, всё лицо — как после секса, но всё это — только её, только её воображение. И всё же тело не верит. Оно помнит. Оно жаждет. Оно знает. Она провела рукой по шее, вспоминая, как он её там целовал. Медленно. Точно. Как будто знал, где ей больно. Знала, что если ляжет — не заснёт и тогда, не думая, пошла к окну. Там — неон, китайская ночь, далёкие звуки. Здесь — пустота и одна соседняя кровать. Он. Спящий. Бессмертных спал на спине, простыня сбилась, майка поднялась, оголив часть живота. Он выглядел не опасным, не наглым. Он был расслаблен, уязвим, мягкий и ей вдруг так остро захотелось — не прикоснуться, не разбудить, а просто быть рядом, просто дышать тем же воздухом, просто знать, что он — здесь. Настоящий. Она сделала шаг. Потом ещё. Босиком, тихо, как во сне. Ева остановилась у его кровати, наклонилась, смотрела на него с высоты словно призрак или на собственное искушение, а потом он — шевельнулся. Губы раздвинулись едва и выдох: — Ева… Как ножом. Прямо в солнечное сплетение. Он видел её во сне. Он чувствовал её. Он шептал её имя. Она зажала рот, грудь ходила ходуном и только через несколько секунд она поняла, что вся дрожит. «Я сойду с ума от тебя,» — мысленно бросила в тишину. — «Ты просто убиваешь меня этим. Даже не прикасаясь.» Она стояла ещё долго, смотрела молча, потом — тихо легла обратно, но не в свою кровать. К нему, рядом, не касаясь. Только дыхание, только тепло, только — запах. Он не проснулся, но… рука скользнула в её сторону, нашла её пальцы и сжала. Не сильно, но твёрдо. Как будто они уже не просто спали в одном номере, а падали вместе внутрь чего-то, без шанса вынырнуть. Ева лежала рядом, не дыша, не веря, но знала точно: Он чувствует. Он хочет. Он с ней. И пусть утро разрушит всё, пусть хотя бы ночь будет их.