две неравных половины спорят во мне

Утро выдалось холодным и прозрачным, будто сама Москва решила сбросить с себя ночную усталость и показаться другой — резкой, свежей, бесконечной. Ева проснулась поздно, позволив себе впервые за долгое время не бежать никуда с первых минут, а просто лежать, слушая тишину квартиры. На тумбочке мигал экран телефона — сообщения, уведомления, приглашения. Но она тянула время, будто специально откладывала момент, когда снова придётся надевать маску. Девушка встала, медленно, в каком-то ленивом ритуале, и пошла на кухню. Налив кофе, открыла ноутбук: почта, документы, переписка с Лерой и Даней. Мир тянул её за рукав, но она будто стояла на месте. И всё же — не могла избавиться от ощущения, что вчерашний ужин с Артёмом продолжает звучать в её голове. Не разговоры даже, а то, как он на неё смотрел. Без давления, без желания что-то получить. Просто спокойно, будто видел её насквозь и не торопился делать выводов. Это и раздражало, и тревожило одновременно.

***

В тот же час, но совсем в другом ритме, Ваня сидел у себя в комнате, окружённый мониторами и проводами, как в клетке из неона. Казалось, всё было как обычно: мемы в чате, ребята в дискорде, шутки. Но внутри него не было «обычного». Он ловил себя на том, что каждое свободное мгновение — даже когда пытается смеяться с Сашей или запускать игру — мысли скатываются к одному: Ева. Он сам себе не признавался, но ночью снова листал её старые эфиры, искал в голосе что-то, что объяснило бы, почему она так действует на него. Ничего не находил. Лишь становилось хуже. Сегодня он выглядел чужим даже для друзей: глаза пустые, движения резкие, как у человека, который пытается бежать на месте. Саша пару раз пробовал завести разговор, но Ваня только отмахивался.

***

Ева всё же собралась и выехала. Встретиться с Лерой, обсудить детали по проекту, потом — короткая встреча с Даней. Всё по плану, всё привычно. Но за внешней отточенной легкостью она чувствовала, что город будто давит на неё, каждый взгляд прохожих режет, каждая реклама напоминает, какой образ она построила вокруг себя — и какой ценой. Она сидела в кафе с подругой, крутила в руках чашку и вдруг поймала себя на мысли: а что если бы можно было исчезнуть хотя бы на неделю? Не быть «Евой Дягилевой», не быть «той самой», не быть проектом и брендом. Просто стать человеком. Лера что-то оживлённо рассказывала про инвесторов, про новые коллаборации, но Ева слышала только отдельные слова. Она кивала, улыбалась, вставляла нужные реплики, но внутри чувствовала пустоту.

***

Ваня к вечеру не выдержал. Целый день он ходил по комнате, сидел за рулём, проезжал по кольцу, не имея цели. Машина была его единственным убежищем, но и там он чувствовал, что сам себя загоняет. На панели высветилось уведомление: «Требуется техническое обслуживание. Давление в шинах нестабильно». Красная пиктограмма мигала, но парень только усмехнулся и выключил предупреждение. Какая разница? Пусть хоть колёса отвалятся, всё равно ехать было некуда. Он поймал себя на том, что разговаривает вслух — сам с собой: — Тебе же сказали: «едь домой, Ваня». Вот и сиди дома, как идиот… — он ударил ладонью по рулю, резко, почти больно. — А ты что? Как будто без неё жить не можешь. Смешно. Слова повисли в воздухе, но пустоты меньше не стало.

***

Ева тем временем сидела у себя на балконе, с бокалом вина, закутавшись в плед. Город под ней жил своей шумной жизнью: огни, машины, крики. А внутри — тишина, от которой звенело в ушах. Она вспомнила, как вчера Артём предложил: «Если будет тяжело, просто позвони». Слишком простая фраза. Слишком безопасная. Она взяла телефон в руки, повертела, но так и не набрала номер. А в тот же момент, в другом конце города, Ваня вёл свой «мерс» по пустым улицам, не зная, куда едет. И оба — каждый в своей тишине — чувствовали одно и то же: что эта пауза между ними длится слишком долго.

***

Дверь хлопнула так, что Лера вздрогнула и чуть не уронила бокал с водой. В её квартиру влетел Кашин — злой, с перекошенным лицом, словно только что от кого-то убежал или, наоборот, собирался драться. Он даже не поздоровался, скинул куртку на стул и шагнул прямо в гостиную, сверкая глазами. — Ты вообще понимаешь, что происходит? — голос был сорванный, резкий, как хлест. Лера медленно отложила бокал, скрестила руки и оперлась о диванную спинку. — Даник, ты можешь хотя бы объяснить, зачем устроил концерт в моей квартире? — Объяснить? — он вскинул брови, дернулся, как будто его только что поддели самым больным местом. — Да потому что вы сидите тут, лапшу на уши друг другу вешаете и делаете вид, будто всё в порядке! А там, — он ткнул пальцем в сторону окна, будто где-то там, за городом, и была сама Ева, — этот чертов Артём Николаевич всё ближе и ближе к ней подбирается! Лера устало прикрыла глаза. Она знала, что Даня рано или поздно сорвётся. Он всегда был слишком прямолинейный, слишком горячий, слишком болезненно преданный Еве. — И что? — холодно спросила она, специально обостряя его гнев. — Артём — взрослый, успешный, влиятельный. Ева рядом с ним хотя бы будет защищена. Ты сам посмотри: встречи, контракты, двери открываются сами собой. Это её будущее. Парень громко рассмеялся, но смех прозвучал злым и хриплым. — Будущее? Ты серьёзно, Лер? Ты хоть понимаешь, кого ты ей «будущим» называешь? Человека, который видит в ней красивую игрушку, статусный аксессуар! Он добьётся своего — и что? Думаешь, он будет слушать её, уважать её, принимать её такой, какая она есть? — А кто будет? — Лера резко поднялась с дивана, шагнула к нему почти вплотную. — Ваня? Этот твой Дипинс, который сам в себе разобраться не может? У которого то шутки для школьников, то кризисы на ровном месте? Он ей что, опора? Ты правда думаешь, что она сможет рядом с ним выстроить жизнь? Даня сжал кулаки, будто удерживая себя от того, чтобы не сорваться. Его лицо стало жёстким, тёмным. — Лучше уж он. Лучше пусть рядом с ней будет тот, кто хотя бы чувствует её по-настоящему, чем этот гладкий хищник в дорогом костюме. Я знаю Ваню, я видел, как он на неё смотрит. Видел, как она на него. И это живое, Лера, понимаешь? Настоящее. Она вздохнула и отвернулась, прошла пару шагов к окну, глядя на огни города. — Настоящее не всегда спасает. Иногда оно только ломает. Еве нужен человек, который возьмёт её за руку и выведет на ровную дорогу. А Ваня сам по уши в трясине. И если они вдвоём туда полезут — их обоих затянет. Кашин молчал. Тяжёлое дыхание рвалось из груди, он будто искал слова, но находил только обрывки. Наконец он резко шагнул к двери, схватил куртку. — Знаешь что, — сказал он глухо, не оборачиваясь, — может, ты и права. Но если она выберет его… если она свяжется с этим Артёмом, я этого не прощу. Ни ему, ни вам. Дверь снова хлопнула. Девушка осталась одна, и только сейчас позволила себе выдохнуть. Она понимала: Даня был готов вцепиться зубами в любого, кто встанет между Евой и её «счастьем». Но она — она по-своему тоже любила Еву. Просто иначе. Она видела её усталость, её изломанность и знала: с Ваней это будет красивый пожар, а с Артёмом — холодный, но прочный фундамент. И именно поэтому Лера не собиралась отступать. Даня вышел из квартиры, хлопнув дверью так, что по лестничной клетке прокатилось гулкое эхо. Холодный воздух ударил в лицо, но злость внутри не остыла, а только распирала сильнее. Он почти бегом спустился вниз, сжал ключи так, что они впились в ладонь, и сел в машину. В салоне было темно и тихо, только его дыхание да редкие шумы улицы за окном. Он уставился на руль, барабаня по нему пальцами, и не знал, что делать. Мысли крутились, путались, перескакивали одна на другую: Ева, Артём, Лера со своим холодным «это будущее», и Дипинс — вечно чужой, но при этом единственный, кого Кашин, к своему раздражению, мог сейчас всерьёз представить рядом с Евой. Он не был с ним близок, они никогда толком не разговаривали. Ваня всегда держался особняком, Даня же привык держать всё под контролем и не доверять никому просто так. И всё-таки сейчас он впервые в жизни потянулся к телефону. Руки дрожали. Несколько секунд Даня смотрел на экран, словно взвешивал — звонить или нет. Номер был в списке, но ни разу не использован. Он нажал на зелёную кнопку. Гудки тянулись бесконечно. Каждое ожидание отзывалось в нём нервным толчком. И когда наконец в динамике послышалось короткое «алло», хрипловатое, явно усталое — Даню будто обдало холодом. — Ваня… — он замолчал, сглотнул, откинулся на сиденье. — Это Даня. На том конце — пауза. Тишина, как будто Ваня сам не понял, кто и зачем ему звонит. Потом сухое, осторожное: — Слушаю. Даня провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться. Он сам не ожидал, что голос предаст его так быстро, станет хриплым, резким. — Ты понимаешь вообще, что происходит вокруг Евы? — выдохнул он. — Или ты сидишь у себя, играешь и делаешь вид, что всё нормально? В трубке послышался короткий смешок, без веселья. — А что происходит, Дань? Просвети. И от этого спокойного тона Даню ещё сильнее перекосило. — Артём. Этот… — он выругался, ударив ладонью по рулю. — Он обвивает её, понимаешь? Он подбирается всё ближе. А она… она ведь может согласиться. Он замолчал, сам удивившись тому, что сказал. Впервые озвучил то, что точило его изнутри. Бессмертных какое-то время молчал. Его дыхание было слышно — ровное, но тяжелое. — И что ты хочешь от меня? — наконец сказал он тихо. Даня закрыл глаза, вжимаясь головой в подголовник. Он ненавидел просить, ненавидел показывать слабость. Но сейчас выбора не было. — Хочу, чтобы ты хотя бы не стоял в стороне, — сказал он глухо. — Ты… черт, ты ей нужен, понимаешь? Если она выберет Артёма — ей конец. Ты её знаешь, ты видел её. Она просто сгорит рядом с таким человеком. В трубке снова тишина. И он вдруг понял: Ваня тоже всё это чувствует. Просто никогда не говорил. — Ты думаешь, я этого не вижу? — наконец прошептал он. — Думаешь, мне всё равно? Сердце Дани забилось сильнее. Он понял: Ваня и правда неравнодушен. И это давало хотя бы крошечную надежду. Они замолчали. Каждый на своём конце провода, в своей темноте. Между ними не было дружбы, не было доверия — но в этот момент оба знали, что связаны одним человеком, и этого было достаточно, чтобы впервые в жизни разговаривать честно. Даниил выдохнул, сжал телефон так, что затрещал пластик. — Просто… не опоздай, Ванёк. Не дай ей уйти туда, откуда не будет дороги обратно. И, не дожидаясь ответа, отключился. В машине снова стало тихо. Но внутри Дани что-то впервые за долгое время отлегло — словно он сделал шаг в правильную сторону.

***

Ваня сидел у себя на кухне, уставившись в чашку с давно остывшим кофе. Экран телефона всё ещё светился, показывая последние цифры набранного номера. Он несколько раз провёл пальцем по столу, будто пытался стереть с памяти этот разговор, но в голове продолжали звучать слова Дани:  «Не опоздай. Не дай ей уйти туда, откуда не будет дороги обратно». Он откинулся на стул, закрыл глаза. Внутри всё сжималось. Бессмертных не привык к тому, чтобы кто-то открыто кидал в него такие слова, особенно Кашин — тот, кто всегда казался ледяной стеной, держал всё под контролем и относился к нему, мягко говоря, прохладно. И вдруг — звонок посреди ночи, откровенный, почти отчаянный. — Сука, — выдохнул он, потёр лицо ладонями. — Чего ты от меня хочешь, а? Вопрос звучал так, будто он обращался не к Дане, а к Еве. Ваня поднялся, прошёл по квартире туда-сюда. На кухне было тесно, в комнате душно, на балконе — сыро и холодно. Он всё равно вышел, щёлкнув зажигалкой. Сигарета зажглась с третьей попытки, пальцы дрожали. Он смотрел на огни ночного города и ощущал странное: снаружи всё спокойно, а у него внутри будто пожар. Мысли рвались в разные стороны. Написать Еве? Позвонить? Сказать всё напрямую? Но что именно? Что он не может видеть, как рядом с ней стоит Артём? Что его раздражает каждый её взгляд, адресованный не ему? Что он ночами не спит, вспоминая, как она смотрела на него в тот дождь? Он усмехнулся и выдохнул дым. Слишком много «что». Слишком много, чего он сам в себе не может уложить. Телефон коротко вибрировал на подоконнике. Ваня машинально схватил его: уведомление от машины. «Обнаружена неисправность. Требуется диагностика». Он уставился на экран, прочитал ещё раз и почувствовал странное, горькое облегчение. Машина ломается, система предупреждает, а ему наплевать. Всё равно пусто. Какая разница, что чинить железо, когда у него внутри трещина куда глубже? Он сел прямо на балконе, спиной к стене, и заговорил сам с собой. — Ну и что ты будешь делать, Ваня? — голос был сиплый. — Пойдёшь, как идиот, к ней? Постучишь? Скажешь: «Ева, не выходи за Артёма, он тебе не подходит, лучше я»? — он усмехнулся. — Отличный план, гениально. Он прикрыл глаза. Но мысли о ней не отпускали. Картины сами всплывали: как она смеялась в ту ночь за рулём, как резко обрывала разговор, как будто боялась, что если останется ещё на минуту — что-то сломается окончательно. И та последняя фраза, сказанная почти шёпотом: «Едь домой, Ваня, и ложись спать». Он сжал зубы, глядя в темноту. — Я и поехал. Только вот спать, Дягилева, у меня не получается, — прошептал он. Телефон снова ожил — уведомление о трансляции. На экране высветилось: «Ева Дягилева запустила стрим». Ваня застыл, держа его в руке. Внутри всё перевернулось: злость, желание, усталость, отчаяние. Она сидит сейчас где-то в свете софитов, с бокалом вина или с привычной ухмылкой, общается с тысячами людей, а он — один, в тёмной квартире, разговаривает сам с собой. И всё равно палец сам тянется к экрану, открывает стрим. Девушка сидела на своём белом диване, подсвеченная мягким светом кольцевой лампы, и в кадре выглядела так, словно всё идеально. Но Ваня, глядя на стрим через экран ноутбука, видел чуть больше. Слишком расслабленная поза, в руке бокал вина, уже не первый по счёту. Глаза чуть блестели, улыбка была слишком свободной, а слова — чересчур откровенными. — Ну да, — смеялась она, откидывая волосы за плечо, — многие думают, что мне всё легко достаётся… Ага, конечно. Если бы вы знали, сколько раз я сидела одна ночью и думала: ну вот, всё, дальше просто некуда. А утром вставала, улыбалась, красилась и делала вид, что я железная. Чат взорвался: кто-то писал слова поддержки, кто-то шутил, кто-то кидал сердечки. А Ваня сидел с каменным лицом, не отрываясь от экрана. Он видел, как она чуть медленнее, чем обычно, отставила бокал в сторону, как на секунду закусила губу, словно сама испугалась сказанного. — Знаете, — продолжила Ева, уже тише, почти в полголоса, — иногда хочется просто, чтобы кто-то рядом сказал: «Хватит, ты устала, ложись спать». И всё. Без лишних вопросов. Эта фраза ударила Ваню так, будто она обращалась прямо к нему. У него даже дыхание сбилось. Вчера она сказала ему почти то же самое. Вчера её голос преследовал его всю ночь. И вот снова — та же интонация, та же усталость, будто она срывается, но не может позволить себе признаться. Он наклонился ближе к экрану, пальцы сжались в кулак. — Что ты творишь, Ева, — прошептал он, глядя на её изображение. — Ты даже не понимаешь… Она снова сделала глоток вина, чуть скривилась и засмеялась, будто сама над собой. — Нет, я не жалуюсь. Мне правда хорошо. Просто… бывает по-разному. Я, наверное, слишком много говорю. Вино развязывает язык, да? Чат отреагировал бурно — кто-то подхватил тему про вино, кто-то шутил, но для парня всё происходящее казалось почти неприличным. Она сидела одна в своей квартире, перед тысячами людей, но выглядела так, словно осталась совершенно беззащитной. Он поймал себя на том, что хочет выключить трансляцию, чтобы не видеть этого. Но пальцы не слушались. Ему нужно было слышать её дальше, каждое слово, каждую ноту в голосе. Дягилева наклонилась вперёд, словно доверяла камере тайну. — А если честно… Иногда я думаю, что если бы не вся эта история с работой, со стримами, с показной жизнью — я бы, может, вообще исчезла. Но нельзя. Потому что тогда всем будет удобно сказать: «Ну, видите? Она не справилась». — Она улыбнулась слишком резко, как будто пыталась заклеить трещину. — А я ненавижу, когда меня списывают раньше времени. Ваня почувствовал, как его накрывает. В груди стало тесно, будто кто-то сжал сердце в кулак. Он понял, что если останется ещё минуту — сорвётся. И всё же не выключил. Смотрел, как она поправляет прядь волос, как медленно крутит бокал, как её взгляд на секунду пустеет, когда чат уносит разговор в сторону, и она остаётся сама с собой, забыв о том, что тысячи людей наблюдают. Он тихо выдохнул, склонив голову к экрану. — Ты даже не представляешь, как мне больно тебя смотреть, — сказал он почти беззвучно. И в этот момент пришло уведомление: «Аккумулятор разряжен. Подключите питание». Но Ваня даже не пошевелился. Внутри всё равно уже было слишком пусто, чтобы заботиться о разряженном ноутбуке. Ночь была вязкая, город спал вполглаза. Стрим закончился резко, как будто Ева оборвала его на полуслове. Чат кипел, просил продолжения, но она просто щёлкнула мышкой и погасила лампу. В квартире стало темно и тихо, лишь вино в бокале слегка дрогнуло, когда она уронила себя на спинку дивана. Долго так сидела — неподвижно, с пустым взглядом, пока шум в голове не стал невыносимым. И тогда, как это уже бывало, в ней включилось что-то упрямое. Она встала, накинула пальто прямо поверх домашнего платья, взяла ключи и вышла. Дверь хлопнула слишком громко для спящей лестничной клетки. На улице было прохладно, воздух резал горло. Она села в машину, завела её с первого раза — и будто ожила: мотор загудел, приборная панель засветилась мягким светом. Ева надавила на газ и вылетела со двора так, будто хотела оставить весь мир позади. Она ехала без маршрута. Просто петляла по пустым проспектам, светофоры менялись сами собой, редкие машины обгоняли или наоборот, но она не замечала никого. Музыка играла в пол силы, что-то спокойное, и это её бесило: хотелось заглушить мысли, а вместо этого слова песен прилипали к сознанию. Девушка ловила себя на том, что слишком резко поворачивает руль, что скорость больше, чем нужно. Внутри сидело напряжение, распирало. Казалось, если остановится — просто задохнётся. И вот на одном из поворотов, слишком резком и не рассчитанном, она зацепила бордюр. Машину повело, удар был короткий, сухой. Металл скрежетнул, фары на секунду ослепили её самой, а потом всё стихло. Она вцепилась в руль обеими руками, сердце колотилось так, будто готово было выскочить. — Блять… — только и выдохнула она. Ева медленно вышла из машины. Каблук щёлкнул по асфальту. Запах горячей резины, гул двигателя, который она так и не заглушила. Переднее крыло было смято, фара треснула, куски пластика валялись на дороге. Она стояла и смотрела на всё это так, будто это был не её автомобиль, а чужой. Но внутри нарастало чувство — именно то, от которого хотелось закричать. Всё рушится. Всё идёт в пизду. Телефон был в руке прежде, чем она успела подумать. Ева открыла список контактов, пальцы дрожали, но остановились на одном имени. — Ваня… — прошептала она сама себе, и нажала «Вызов». Гудки тянулись долго, хотя прошло всего пару секунд. — Алло? — его голос был резкий, настороженный, будто он даже не спал. — Я… — голос Евы дрогнул. Она откашлялась, будто хотела вернуть себе привычный тон, но получилось слишком тихо. — Я машину разбила. Пауза. Такая, что сердце у неё ухнуло вниз. — Где ты? — он спросил так, что в этих двух словах слышалась паника, злость и готовность сорваться одновременно. Она назвала улицу, не сразу, сбивчиво. — Ева, стой там. Никуда не уходи. Я еду. — И связь оборвалась, даже не дав ей ответить. Ваня вскочил с дивана, на котором провёл весь вечер, уставившись в её стрим. Ключи уже были в руках, куртку он накинул на бегу. Он влетел в машину, дверь хлопнула так, что сработала сигнализация соседней. — Ебанутая… — прорычал он, заводя мотор и нажимая на газ. Он ехал как в тумане. Красные огни светофоров раздражали, машины, что мешались, казались врагами. Он ловил себя на том, что слишком сильно жмёт на руль, что пальцы побелели. Его разрывало изнутри. В голове крутились её слова: «Я машину разбила». В них было что-то невыносимое — не просто факт аварии, а то, как она это сказала. Будто призналась, что и сама разбита. Он проговаривал вслух, чтобы не сойти с ума: — Только бы ты стояла там… только бы ничего больше…. Машина бибикнула, на экране высветилось уведомление: «Проверьте давление в шинах. Техническое обслуживание требуется» — Да хоть взорвись ты, — выдохнул он, даже не взглянув толком. — Мне сейчас плевать. С каждой минутой дорога казалась длиннее. Город будто специально растягивался, проверяя его терпение. Но в конце концов впереди замаячил её силуэт — она стояла возле машины, обняв себя руками, как будто замёрзла, хотя ночь была тёплой. Ваня резко остановился, не думая ни о правилах, ни о том, как встал. Он выскочил наружу и быстрым шагом пошёл к ней. Внутри всё ещё бушевало: злость, страх, желание схватить её и встряхнуть, чтобы не смела больше так делать. Ева подняла глаза. Увидела его. И в этот момент её лицо чуть дрогнуло — будто она держалась из последних сил, но сама его появление стало для неё последней каплей. Он замер в шаге от неё, чувствуя, что если сейчас что-то скажет — уже не сможет остановиться. Он замер всего в шаге от неё, и в груди у него будто сжалось что-то тяжёлое. Ваня смотрел на неё так, как, наверное, никто никогда не смотрел: злость и страх переплелись так тесно, что он сам не знал, что вырвется первым. Ева стояла неподвижно, обхватив себя руками. Свет уличного фонаря падал на её лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Она была не в идеальном образе, без привычной маски — волосы сбились, глаза покраснели. И это добивало сильнее всего: он привык к её холодной броне, к тому, что она всегда держит удар. А сейчас перед ним стояла та Ева, которой больно, и от этого у него внутри всё переворачивалось. — Ты ебанутая? — выдохнул он резко, почти рыкнул, и сам удивился, как это прозвучало. Она вскинула взгляд, чуть приподняла подбородок, будто хотела огрызнуться, но слов не нашла. И только плечи её дёрнулись. — Ночью одна, бездумно, — продолжал он, шагнув ближе. — Разогналась, чуть не влетела в столб… Тебе жить вообще надоело? Она отвернулась, словно хотела спрятать выражение лица. — Просто… хотелось… — прошептала она, и в этих трёх словах было всё: усталость, отчаяние, пустота. Ваня сжал кулаки, настолько, что ногти врезались в ладонь. Хотелось тряхнуть её, заорать, заставить понять, что он не железный, что она с ним делает. Но вместо этого он сделал шаг ещё ближе. Теперь между ними не было расстояния, только напряжение. — Хотелось что? Разбиться? Исчезнуть? — его голос дрожал от сдерживаемой злости. — Ты хоть понимаешь, что я… — он запнулся, прикусил язык, будто не имел права договорить. Ева медленно повернула голову, посмотрела прямо ему в глаза. — А что ты? — её голос всё ещё был тихим, но в нём мелькнула та самая дерзость, знакомая, ядовитая. Словно она проверяла его, снова и снова. Он усмехнулся без радости, слишком резко. — Я, блядь, несусь сюда как сумасшедший, потому что у меня сердце в пятки уходит, когда ты звонишь и говоришь «разбила машину». Потому что ты, Ева, умеешь так сказать, что это звучит не про машину, а про тебя. Она не выдержала — отвела взгляд вниз, к асфальту. В уголке губ дрогнула еле заметная улыбка, горькая, почти издевательская. — Ну вот, приехал. Убедился. Я жива. Можешь быть спокоен. — Ты издеваешься? — он схватил её за локоть, не сильно, но так, что она вздрогнула. — Я не могу быть спокоен, когда ты вот так… Она подняла глаза снова. Близко-близко. Между ними было так мало воздуха, что он чувствовал её дыхание. И впервые за долгое время в её взгляде не было ни оружия, ни маски. Только усталость. И… что-то ещё. То самое, от чего у него в животе всё сжималось. На секунду повисла тишина. Дорога пустая, ночь, свет фар чужих машин где-то далеко, гул мотора её побитой машины. А они стояли так, будто весь мир сжался до этой точки. Ваня выдохнул, отпустил её руку, но не отошёл. — Садись в мою машину. Я отвезу тебя домой. Ева качнула головой. — Нет. Я сама. — Ты не поедешь. — Его голос был твёрдым, низким, срывающимся. — Не в таком состоянии. Она усмехнулась, но усмешка вышла слабой. — Опекаешь меня? — Да хоть как это назови, — отрезал он. — Но ты едешь со мной. Она молчала. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: злость, усталость, боль, желание. Ева первой опустила голову, будто сдалась. — Ладно. — её голос почти растворился в ночи. Он шагнул к своей машине, открыл перед ней дверь. Она медленно прошла мимо, села внутрь. Ваня обошёл и сел за руль. Но когда он завёл двигатель, она вдруг тихо произнесла: — Ваня… Он повернул голову. — Спасибо, что приехал. — И посмотрела так, что у него внутри всё оборвалось. Он резко отвёл взгляд на дорогу, сжал руль так, что побелели костяшки. В груди кипело: хотелось закричать, хотелось обнять, хотелось всё и сразу. Но он только тронулся с места, глядя вперёд. Внутри была одна мысль: «Только бы довезти её. Только бы не сорваться». Машина мягко тронулась с места, рёв мотора прозвучал слишком громко в тишине ночной трассы. Ваня держал руль обеими руками, взгляд вцепился в дорогу, но периферийным зрением он всё равно ловил каждое её движение. Ева устроилась рядом, поначалу смотрела прямо перед собой, губы плотно сжаты, пальцы нервно скользили по экрану телефона. — Алло, Лёш, — её голос прозвучал неожиданно спокойно, почти деловым тоном, будто не только что едва не разбилась. — Да, это я. Слушай… я машину разбила. На кольце. Да, там ничего серьёзного, но она дальше не поедет. Вызови эвакуатор. Потом разберёмся… Она сделала паузу, слушая что-то на том конце. Ваня не мог разобрать, что отвечает Лёша, но видел, как у неё напряглись плечи. — Нет, не надо сейчас приезжать, — Ева перебила, устало потирая виски. — Я… я уже не одна. Всё нормально. — Она бросила короткий взгляд в сторону Вани, будто нехотя, но от этого у него что-то защемило внутри. — Просто сделай так, чтобы машину забрали. А завтра уже будем решать. Она отключила звонок, кинула телефон на колени и облокотилась лбом о ладонь. Плечи чуть вздрогнули, будто она наконец позволила себе расслабиться хоть на секунду. В салоне повисла тишина, нарушаемая только ровным урчанием двигателя и шорохом шин по асфальту. Ваня хотел что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Внутри всё кипело: злость на неё, облегчение, что она цела, и безумное, неконтролируемое желание просто протянуть руку и дотронуться до неё — убедиться, что она рядом, настоящая, живая. Но он держал руль, смотрел на дорогу и сжимал челюсти до боли. Минуты тянулись вязкими, как холодный мёд. Ева чуть сместилась в кресле, подвинулась ближе к окну, прижалась щекой к прохладному стеклу. Свет от фонарей скользил по её лицу, делая его то золотистым, то бледно-серым. И вдруг он заметил, как её глаза начали медленно закрываться. Сначала она пыталась бороться, моргала, глубоко вздыхала, но усталость взяла своё. Её ресницы дрогнули и опустились, дыхание стало ровнее. Ева уснула. Ваня краем глаза смотрел на неё и чувствовал, как его буквально разрывает изнутри. Такая хрупкая, уязвимая — и при этом именно она всегда ломала его, всегда держала над ним власть. А сейчас она спала рядом, доверчиво, как ребёнок, будто позволяла ему быть единственным, кто может отвезти её в целости и сохранности. Он чуть убавил скорость, чтобы ехать мягче, ровнее. Машина скользила по ночной трассе почти беззвучно. В груди у него поднималась странная тяжесть, похожая на тошноту. Он поймал себя на том, что смотрит не на дорогу, а на её отражение в стекле. На том, как её губы чуть приоткрыты, как волосы сбились на плечо, как пальцы сжали край куртки. Дорога тянулась бесконечной лентой, фонари мелькали, ночь была густой и пустой. Рядом тихо спала Ева. И это было единственное, что имело значение. У него внутри было пусто и слишком много одновременно. Будто сердце хотело вырваться наружу, но сил уже не оставалось. Он сжал руль ещё сильнее и прошептал сквозь зубы: — Просто довезти. Просто не сорваться. И машина мчала их сквозь ночь, словно унося всё, что они не сказали друг другу. Они подъехали к дому почти под утро. Город всё ещё спал — редкие такси мелькали по пустым улицам, фонари уже начинали тухнуть один за другим, а небо на востоке становилось чуть светлее, намекая на приближающийся рассвет. Ваня приглушил скорость, плавно свернул во двор и остановился прямо у подъезда. Ева всё ещё спала. Голова её скользнула набок, и волосы закрыли половину лица. Он пару секунд просто смотрел на неё, не решаясь тронуть. В груди было ощущение, что если он сейчас разбудит её — всё разрушится, будто в сказке: карета станет тыквой, а он снова превратится в того самого, кого она вечно держала на расстоянии. Но всё же он тихо позвал: — Ева… мы приехали. Она не сразу очнулась, только чуть шевельнулась, прикусила губу во сне. Потом медленно распахнула глаза, мутные, затуманенные. Несколько секунд она не понимала, где находится. Потом увидела его. Моргнула. И отвела взгляд. — Уже? — её голос был хриплым, словно чужим. — Угу, — коротко кивнул Ваня. Она потянулась, выпрямилась, волосы рассыпались по плечам. Взяла телефон, мельком глянула на экран — пропущенные, уведомления, сообщения. Губы дрогнули в нервной усмешке. — Спасибо, что довёз, — сказала она почти официальным тоном, будто он был таксистом, а не тем, кто ночью мчался к ней, когда она звонила дрожащим голосом. Её рука уже легла на ручку двери, но Ваня вдруг сорвался: — Ева, — его голос прозвучал глухо и резко, — ты вообще понимаешь, что могла… Он оборвал себя. Вдохнул, сжал пальцы на руле так, что костяшки побелели. Слова застряли где-то в горле, вышли с хрипом: — Ты могла не позвонить. Ты могла никому не позвонить. Она замерла на секунду, но не обернулась. Потом медленно повернула голову. В её взгляде мелькнуло что-то — усталость, обида, может, упрямое «а какая тебе разница». — Но я позвонила, — произнесла она тихо, почти равнодушно. И тут же отвернулась, открыла дверь. Холодный воздух хлынул в салон. Она вышла, не оборачиваясь, закрыла дверь чуть громче, чем стоило бы. На каблуках медленно пошла к подъезду, сутулясь, будто силы кончились в тот момент, когда машина остановилась. — Едь домой, Ваня, и ложись спать, — бросила она через плечо. Голос её был глухой, как удар по стеклу. И ушла. Дверь подъезда захлопнулась за её спиной. Ваня остался сидеть. Двигатель продолжал тихо урчать, но он его почти не слышал. Внутри — пустота, гулкая, как пустой зал. Он положил лоб на руль и выдохнул, сдерживая какое-то звериное желание выйти, догнать её, встряхнуть, сказать всё то, что рвало его изнутри. Но он не пошёл. Секунду посидел так, потом резко ударил кулаком по рулю. Машина загудела, сигнал разрезал ночную тишину. В окнах дома мелькнули огоньки, кто-то отдёрнул штору. Ваня выругался и, откинувшись на спинку сиденья, прикрыл глаза ладонью. — Сука… — прошептал он, сам не понимая, кому адресованы эти слова — себе, ей или всей этой ночи. Пустота внутри только разрасталась. И даже то, что он был нужен ей этой ночью — оказалось недостаточным, чтобы заполнить её. Он включил передачу, медленно вырулил со двора. Ехал по ещё спящему городу, не думая ни о дороге, ни о том, куда направляется. Только одно крутилось в голове: её голос, её «едь домой». И ощущение, что домой он теперь вряд ли когда-нибудь доедет. Он ехал минут десять по городу, будто в тумане, пока не понял, что просто не может домой. Возвращаться в пустую квартиру казалось пыткой, стены там бы только сильнее давили. Он резко свернул и через двадцать минут оказался у дома Саши. Остановил машину, сидел ещё пару минут, сжимая руль, потом всё-таки достал телефон и набрал. — Ты спишь? — голос Вани был глухой, сорванный. — А ты как думаешь? — хрипло ответил Саша, явно только что поднятый с кровати. — Два часа ночи, блядь. — Выйди. Пожалуйста. В трубке повисла тишина. Потом Саша тяжело вздохнул: — Через минуту. И действительно, через пару минут он появился на крыльце в спортивках, в куртке накинутой поверх худи, с сигаретой в зубах. Увидел Ваню, нахмурился, но сел в машину без лишних вопросов. — Поехали, — коротко сказал Ваня, трогаясь с места. Они молчали минут пять. Ваня держал руль так, что костяшки побелели. Глаза его горели — не от алкоголя, не от усталости, а от чего-то гораздо опаснее. Саша закурил, открыл окно и ждал. И в какой-то момент парень сорвался: — Я с ума схожу. Просто… всё. Пиздец. Я не могу. — Он ударил ладонью по рулю, машина дрогнула. — Она… Ева, блядь, понимаешь? Я не могу её выкинуть из головы, Сань. Ночью звонит — и я лечу, как долбоёб. Она говорит два слова — и всё, у меня внутри разрывает. Он говорил быстро, будто боялся, что если остановится, то провалится в тишину, которая его добьёт. — Я… я сижу, смотрю её стримы, будто маньяк. Потом еду за ней, потому что не могу иначе. Она выходит из машины, говорит: «едь домой» — и уходит. А я стою, блядь, и мне кажется, что меня просто нет. Что я пустой. Друг молча затянулся, выпустил дым в приоткрытое окно. Его взгляд был тяжелый, спокойный, как всегда, но где-то в глубине мелькала тревога. — И самое смешное, — продолжал парень, голос дрожал, — у меня тачка умирает. Реально. Система горит, сервис требует. А у меня нет даже сил отвезти её починить. Просто нет. Я выжат так, будто этот ебучий мотор — это я. И мы оба сдыхаем, понял? Он замолчал, уткнулся лбом в руль на красном светофоре. — Я не знаю, что делать, Сань. Я не могу без неё. Но и с ней, похоже, тоже не могу. Петров долго молчал, только сигарету докурил до фильтра, выбросил в окно. Потом тихо сказал: — Знаешь, что я думаю? Ты сам себя жрёшь. Она… да, она тебя дергает. Но ты сам себе хуже делаешь. Ты даже тачку чинить не можешь, потому что всё про неё думаешь. Ваня усмехнулся, но в его усмешке не было радости: — А как по-другому? Я не умею. Саша посмотрел на него, долго, внимательно. Потом откинулся на сиденье и сказал жёстко: — Значит, либо учись, либо готовься сдохнуть вместе с этой ебаной машиной. Он хотел что-то ответить, но не смог. Горло сдавило. Они ехали дальше по ночному городу, и только шорох шин да слабый рокот двигателя напоминали, что жизнь идёт. Ваня говорил обрывками, вываливал всё, что копилось неделями: ревность, бессилие, тоску, то, как его разрывает каждый раз, когда она смотрит на него или наоборот — проходит мимо, будто его нет. А Саша слушал. Не перебивал, не пытался успокоить. Просто сидел рядом, закуривал одну за другой и иногда кивал. И от этого Ване становилось чуть легче. Хоть на минуту. Хоть на вдох. Они катались ещё долго. Казалось, город вымер — пустые трассы, редкие такси, редкие фонари, и только мотор, стук колёс и затяжки Саши. Воздух в салоне был густой, с запахом табака и перегревающегося двигателя. Ваня говорил всё, что раньше держал внутри. Слова срывались с него, будто он открывал какой-то гнилой ящик, и теперь всё это вываливалось наружу. — Я смотрю на неё, и у меня в голове только одно: «будь со мной». Понимаешь? И я готов на всё. Я как пёс, блядь. Она может сказать хоть «иди к чёрту», хоть «жди» — и я жду. Я еду. Я лечу. И ненавижу себя за это, но всё равно делаю. — Ваня говорил, не глядя на дорогу, глаза были в одном и том же месте, где-то в пустоте перед собой. — Она сидит рядом, иногда просто молчит, и я понимаю, что уже не живу. Я существую только в эти моменты. Саша молчал, иногда хмыкал, но не перебивал. Он смотрел в окно, будто специально давая Ване возможность сливать всё до конца. — Я как больной, Сань. Я ревную её к каждому. К этому Артёму — особенно. Он богатый, успешный, взрослый, умеет себя держать… И я вижу, как она рядом с ним мягче становится. И это убивает. Я готов его разорвать. Но я же понимаю — ну что я? Я рядом с ним — просто пацан. Никто. Ваня снова резко ударил ладонью по рулю. — И я ничего не могу изменить. Ни-ху-я! Саша криво усмехнулся, качнул головой. — Да, но ты же всё равно лезешь. Хотя понимаешь, что тебе будет хуже. — Потому что без этого хуже! — Ваня сорвался на крик. Его голос дрогнул, и он замолчал, сжал зубы. Потом тише добавил: — Я даже машину свою чинить не могу. У неё постоянно ошибку выдает, она еле дышит , а я просто сижу в этой коробке и думаю только о ней. Как будто всё остальное перестало существовать. Он глубоко втянул воздух, но легче не стало. — Я боюсь, что однажды просто… всё. Я либо разобьюсь, либо сойду с ума. Саша затушил очередную сигарету в подстаканнике, повернулся к нему, прищурился. — А может, это и есть твой способ себя убить? Медленно. Не руками, а головой. Ваня резко повернулся к нему: — Ты думаешь, я этого хочу? — А ты думаешь, ты это не делаешь? — спокойно ответил Саша. Светофор впереди моргнул зелёным, Ваня тронулся, но руки у него дрожали. Он впервые осознал, что говорит слишком много. Что будто разделся догола и стоит перед другом, и тот видит все его слабости, всю его зависимость, всю его боль. — Пиздец, — пробормотал Ваня, отвернувшись. — Я как баба, честно. Сижу и ною. Саша усмехнулся, но без издёвки: — Баба — не баба. Но если тебя так ломает, то, значит, она реально тебя держит. И сильно. Только вопрос — за горло или за сердце. Эти слова ударили Ваню неожиданно. В груди будто кольнуло, он сжал зубы, чтобы не сорваться. Машина вылетела на кольцевую, и они поехали быстрее, почти без торможений. — Мне страшно, Сань, — наконец признался он. — Что я не смогу выбраться. Что я уже всё. Ебанулся. Петров смотрел на него долго, а потом сказал тихо: — Значит, надо понять — хочешь ли ты выбраться. Парень не ответил. Внутри всё горело, но слов больше не было. Они ехали так до рассвета. Первые серые лучи света падали на пустые трассы, на облупленные дома, на измученное лицо Вани. А рядом сидел Саша — такой же молчаливый, спокойный, как будто именно он сейчас держал машину на дороге, пока Ваня разваливался на куски. И в этот момент Ваня впервые понял: он выговорился слишком сильно. Слишком честно. И назад уже дороги нет.

***

Квартира друга встретила их тишиной и запахом сигарет, пропитавшимся в стены. Было ещё очень рано — рассвет только-только окрашивал небо в серое, и город за окнами будто ещё спал. Они молча разулись, Ваня, не поднимая глаз, прошёл в комнату. Сил не осталось — ни на мысли, ни на слова, ни на то, чтобы делать вид, будто всё нормально. Тот рухнул на кровать, привычно разметав подушку, а Ваня замер у двери, будто не знал, имеет ли право упасть рядом. Но потом тяжело выдохнул и лёг боком, ближе к краю, будто стараясь не занимать лишнего места. Несколько минут они просто лежали, каждый в своих мыслях. А потом Ваня, хрипло, будто самому себе, начал: — Сань… я… я реально больше не могу. У меня внутри как будто всё выгорело. Она — как огонь. Я к ней тянусь, обжигаюсь, но не могу отойти. Это хуже, чем наркотик. Я не сплю, я не ем, я живу только тогда, когда вижу её или слышу. И я понимаю, что ей… ей это, может, даже не нужно. Что я просто пыль у её ног. Но я всё равно — бегу. Голос дрогнул, он прижал лицо к подушке, будто хотел спрятаться. — Мне страшно, Сань. Я, блядь, взрослый мужик, а чувствую себя, как… маленький. Как кот, которого бросили. Хожу за ней, мяукаю, лишь бы заметила. И ненавижу себя за это, понимаешь? Он замолчал, но в груди всё сжалось так сильно, что пришлось перевернуться на спину, уставиться в потолок. Глаза блестели, дыхание сбивалось, словно каждое слово было вырвано изнутри. Саша молчал. Просто лежал рядом, закуривать даже не стал — понимал, что этот момент слишком хрупкий. Иногда только кивал, не перебивая, будто давал Ване выговориться до конца. — Я знаю, что ебнусь, если так будет дальше. Но остановиться не могу. Я не знаю, как жить без неё. У меня как будто всё внутри связалось с ней. — Ваня говорил всё тише, почти шёпотом. — Я иду ко дну. И никому до этого нет дела. Последние слова растворились в полусне. Слова превратились в сбивчивое дыхание. Ваня свернулся боком, подтянул колени, спрятал голову в подушку и замер, маленький, потерянный, будто действительно котёнок, который замёрз и ищет хоть какое-то тепло. Саша тихо дернул его за плечо, натянул на него одеяло, и тот не сопротивлялся, даже наоборот — чуть подтянулся ближе, уткнувшись в ткань, как ребёнок. Они уснули так: Саша полубоком, задумчивый, с тяжёлым взглядом в потолок, а Ваня — рядом, сжался в комочек, прижавшись к теплу. И в этой тишине, на грани сна и усталости, казалось, что Ваня впервые за долгое время позволил себе просто выдохнуть и перестать держать всё внутри. Утро встретило их не звуками будильников, а мягким светом, пробивающимся сквозь шторы. И впервые за долгое время Ваня спал крепко, без рывков и мучительных мыслей.

***

Телефон зазвонил так резко, что Ева даже вздрогнула. Голова гудела после бессонной ночи и тяжёлого сна, в котором всё смешалось — авария, холодная дорога, лицо Вани, мелькающее в темноте, и пустота внутри. Она сонно нащупала смартфон на прикроватной тумбочке, прижала его к уху, даже не взглянув на экран. — Алло… — голос был хриплый, едва собранный. — Доброе утро, Ева, — раздался в трубке уверенный, немного хищный голос Артёма Николаевича. — Надеюсь, ты ещё не успела загрузить себя делами? Она резко моргнула, пытаясь прийти в себя, и села на кровати. Простыня сползла вниз, и в комнате стало прохладно. — Артём… э-э, Николаевич. — Она попыталась звучать бодро, но сонная слабость выдавалась в каждой интонации. — Нет… ещё нет. Он усмехнулся в трубке, и даже это короткое дыхание показалось ей слишком близким. — Отлично. Тогда сегодня ты забудешь обо всём. О работе, о стримах, о вечных проблемах. У тебя будет сюрприз. Дягилева нахмурилась, машинально намотав на палец прядь волос. — Сюрприз? — переспросила она настороженно. — Какой? — Сюрприз, Ева, — в его голосе было это спокойное мужское доминирование, от которого у неё по коже пробежал неприятный холодок. — Просто доверься. Я жду тебя вечером. Она хотела возразить, спросить подробнее, но он не дал времени. — И, пожалуйста, будь красива. Хотя, — в трубке снова скользнул намёк на улыбку, — ты и так всегда красива. Связь оборвалась. Ева осталась сидеть на кровати, с телефоном в руках и пустым взглядом. Внутри всё перевернулось: тревога, раздражение, непонимание. С одной стороны — он вёл себя, как мужчина, который точно знает, чего хочет. С другой — в ней всё сопротивлялось, не принимая этого тона, этой уверенности. Она откинулась на спинку кровати, закрыла глаза и тихо выругалась. — Сюрприз, блядь. И почему-то первой мыслью стало: "Что сказал бы Ваня, если бы узнал?" Лера буквально влетела в квартиру Евы без предупреждения — как всегда, с сияющей улыбкой и пакетом, набитым коробочками косметики, лаками, какими-то тканевыми чехлами. — Так, дорогая моя, поднимайся, хватит киснуть! — почти пропела она, поставив сумку прямо на диван. — Сегодня твой день, у тебя… — она выразительно вскинула брови, — сюрприз! Ева, которая только-только успела сварить себе кофе и по привычке скрутиться на кухонном стуле, недоверчиво посмотрела на подругу. — Откуда ты знаешь? — спросила она устало, отхлёбывая обжигающий кофе. Лера закатила глаза. — Откуда? Ева, ну Артём Николаевич не умеет держать язык за зубами. Я-то у него на хорошем счету, между прочим. Он только намекнул, что сегодня будет «особенный вечер». Вот я и решила: сиди-ка я, не жди, а приеду сама и подготовлю тебя. — Чего подготовишь? — буркнула Ева, но, зная Леру, понимала, что спорить бесполезно. Лера щёлкнула пальцами. — Наряд, макияж, прическа. Ты не имеешь права явиться туда, как будто тебя только что вытащили со стрима в пижаме. В этот момент входная дверь хлопнула снова. В квартиру вошёл Даня. Он выглядел так, словно ночь не спал: тёмные круги под глазами, сигаретный запах от одежды, в глазах раздражение, едва сдерживаемое. — Отлично, — протянул он, увидев Леру с её косметическим арсеналом. — Куда собрались, девочки? На маскарад? — На сюрприз! — с вызовом улыбнулась та, даже не посмотрев в его сторону. — И ты, пожалуйста, не начинай со своими депрессивными комментариями. Кашин шагнул ближе, облокотился о косяк кухни и смерил Еву долгим, недовольным взглядом. — Ты серьёзно это всё слушаешь? — голос его был глухим, но в нём сквозила злость. — Лера, ты реально толкаешь её в руки этого Николаевича? — А что плохого? — подруга мгновенно вспыхнула, повернувшись к нему. — Это её будущее. Уверенность, стабильность, статус. Не ты же ей это дашь, Даня. — Лучше уж Дипинс, чем он, — резко перебил Даня, и в комнате повисло тяжёлое молчание. Ева вздрогнула, будто эти слова зацепили её куда глубже, чем она хотела признать. Лера только фыркнула, уткнувшись в свою косметичку. — Дипинс? Смешно. Тебе не надоело мечтать о том, чего не существует? Ева сама решит, с кем быть. Даня покачал головой, и в его взгляде была такая ярость, что даже Лера на секунду осеклась. Он обернулся к Еве: — Ты понимаешь, что ты идёшь туда как на заклание? Он же тебя проглотит. Ева смотрела на него долго, но ничего не сказала. Сил спорить у неё не было. Лера хлопнула ладонями. — Всё, хватит. Дань, либо ты уходишь, либо садись и молчи. А мы будем собирать Евку. Парень сжал челюсти, так что по скуле прошла жила, но остался стоять. Дягилева же сидела между ними, чувствуя, как сердце бьётся быстрее: Лера тянет её в одну сторону, Даня в другую, а внутри она слышала только собственный сбитый ритм. Подруга быстро захватила пространство, словно оно принадлежало ей. На диване уже разложены коробки, на кресле висело какое-то вечернее платье, на столике — пудры, кисти, флаконы с блестящей жидкостью. Ева сидела на краю кровати с кружкой кофе в руках и чувствовала себя не то что хозяйкой квартиры, а почти что куклой, которую собираются одеть и покрасить. — Так, — Лера расправила платье, подняла его вверх, словно показывала трофей. — Ты в этом будешь не просто красивой, ты в этом будешь незабываемой. Артём точно не устоит. Ева скривилась. — Лера, ты как будто уже свадьбу мне назначила. — А что? — та подняла брови. — Ты думаешь, такие шансы выпадают каждый день? Этот человек может изменить твою жизнь полностью. Кашин, сидевший у окна, резко ударил зажигалкой по пачке сигарет и с усилием чиркнул. Первую затяжку он сделал так глубоко, будто пытался затушить внутри себя весь этот разговор. — Изменить жизнь? — сдавленно усмехнулся он, выдыхая дым. — Ты серьёзно думаешь, что для Евы «изменить жизнь» — значит быть игрушкой богатого мужика, который привык получать всё, что захочет? Лера обернулась к нему, раздражённо мотнув головой. — Лучше быть игрушкой богатого мужика, чем игрушкой собственных демонов. Посмотри на неё, Даня. Она же тонет. Артём — единственный, кто может её вытащить. Ева вжалась плечами в спинку кровати, как будто удар пришёлся в неё. Даня зло затушил сигарету прямо в пустой кружке, оставленной на подоконнике. — Лучше уж пусть Дипинс рядом будет, чем этот твой Николаевич, — сказал он, и голос сорвался на глухой хрип. — Хоть он живой, хоть он чувствует. Девушка фыркнула, вернувшись к платью. — Да ты бредишь. У нее с ним ничего не может быть, это несерьёзно. Артём — это взрослое будущее. А Дипинс… — она махнула рукой, — это максимум про страсти, да и то на пару ночей. Даня резко поднялся с подоконника, подошёл к ним ближе. Его шаги были нервными, словно он и сам не понимал, куда себя деть. — Ты не понимаешь. Она сгорит рядом с Артёмом. Ему плевать, кто перед ним — ему нужен образ, картинка, трофей. А она… она не выдержит. Лера скрестила руки на груди. — А ты кто такой, чтобы решать, что ей выдержать, а что нет? Может, хватит вести себя как старший брат? — Старший брат?! — сорвался Даня, почти крикнув. — Да я… — он замолчал, резко сжав кулаки. — Я просто не хочу смотреть, как её опять ломают. Ева тихо поставила кружку на пол, будто каждый их обмен словами ударял по ней сильнее любого скандала. Лера, не обращая внимания на её тишину, снова развернулась к Еве и улыбнулась, натянуто, но по-своему заботливо: — Послушай, зайка. Сегодня ты должна быть не собой — а лучшей версией себя. Мы сделаем тебе волосы волнами, стрелки, губы подчёркнём, и вот увидишь: он будет твоим. Даня тяжело сел обратно на подоконник и зажёг новую сигарету. — «Лучшей версией себя»… — пробормотал он, уставившись в темноту за окном. — А настоящая Ева вас, похоже, уже не устраивает. Тишина повисла тяжёлая. Только щёлканье кисточек о баночки, да дым, клубящийся в свете лампы. Девушка сидела между ними — Подруга со своим сияющим будущим, друг со своей мрачной яростью, — и чувствовала, как её тело становится каменным: уставшее, натянутое, словно сейчас сломается где-то внутри. Лера устроилась прямо напротив Евы, подогнув под себя ноги, и разложила кисти веером, как хирург инструменты перед операцией. — Сидеть смирно, — скомандовала она, будто речь шла не о подруге, а о модели на показе. — Сегодня у нас премьера, а не прогулка в магазин. Она обречённо вздохнула, но послушно замерла. Лера сразу принялась за тон, легко водя спонжем по её лицу. — Видишь, даже кожа у тебя засияла, — говорила она с таким азартом, что казалось: сама идея «сиять» была для неё важнее, чем для Евы. — Чуть-чуть хайлайтера, и Артём тебя вообще не отпустит. Даня на подоконнике коротко хмыкнул, затягиваясь. — Хайлайтер, блядь… как будто он будет на лицо смотреть. — Слушать противно, если честно. Может, ты выйдешь покурить в подъезде? Мы тут красоту наводим. — Не-а, — Даня выпустил дым в потолок. — Я хочу видеть, как вы делаете из неё чужую бабу. Ева невольно дёрнулась, но Лера удержала её подбородок. — Сидеть! Ты должна быть идеальной. — Она уже идеальная, — резко сказал он. — Но ты ж этого не видишь. Лера фыркнула, повела кисточкой по скулам. — Идеальная в чём? В том, что она сидит сутками с сигаретой и кофе? Или в том, что спит по два часа и потом падает в обмороки? Даня, ну проснись. Ей нужен мужчина, который будет держать её. — А ты думаешь, Артём будет держать? — зло перебил он. — Он же первый, кто её бросит, если она вдруг перестанет сиять. Ева закрыла глаза, стараясь не вмешиваться. Каждый их укол будто проходил сквозь неё. — Глаза не закрывай! — раздражённо щёлкнула Лера кисточкой по воздуху. — Мне стрелки выводить, а ты моргаешь. Даня прыснул смехом, горьким и нервным. — Стрелки… Господи. Ей не стрелки нужны, а чтобы кто-то просто рядом был. — Рядом был? — Лера посмотрела на него с вызовом. — А кто рядом с ней? Ты? Ты вечно пропадаешь, пока она сходит с ума. Даня побледнел, сжал сигарету так, что пепел осыпался на подоконник. — Я рядом всегда. Просто… не так, как вы хотите это видеть. Лера отвернулась, вернулась к туши, словно спор был закрыт. — Подними взгляд. Молодец. Вот так. Ева подняла глаза и вдруг поймала отражение в зеркале, которое Лера держала на коленях. В отражении было лицо — её, но в то же время чужое: слишком ровное, слишком глянцевое. Даня заметил, как она нахмурилась, и тихо сказал, уже без злости, почти шёпотом: — Не давай им стирать тебя. Дягилева вздрогнула и резко отвела взгляд. Подруга, не слышавшая или сделавшая вид, что не слышала, уже доставала помаду. — Всё, последняя деталь. Красные губы — и ты богиня. — Она и без этого богиня, — Друг снова уткнулся в сигарету, но голос его был мягче. — Просто вы не верите. Ева молча сидела, с закрытым ртом, пока Лера рисовала яркий цвет на её губах. В груди у неё было ощущение, что она сейчас сидит между двух огней: один обещал ей блестящее будущее, другой — тихо горел рядом, обжигая правдой, которую она не знала, как принять. Черный джип Кашина свернул с проспекта во двор автосалона, и Ева, до последнего не понимая, куда её везут, прищурилась от света софитов. Всё пространство сияло, как сцена: стеклянный фасад, натянутые баннеры, а в самом центре — машина под огромным алым бантом, словно гигантская игрушка. — Сюрприз, — с довольной улыбкой протянул Артём, выходя из-за руля и оборачиваясь к ней. — Тебе ведь нужна была новая. Ева замерла, будто перед ней открыли занавес, за которым спрятали целую жизнь. Её пальцы сами собой вцепились в ремень безопасности, и она не торопилась его расстегнуть. — Это… — голос сорвался, пришлось сглотнуть. — Это что, шутка? — Какая шутка, — Артём легко хлопнул дверью, обошёл машину и протянул ей руку. — Ты разбила старую — теперь у тебя новая. Просто так. Потому что ты должна ездить красиво. Лера сзади чуть ли не подпрыгивала на сиденье, глядя на всё с восторгом. — Ева, да ты понимаешь?! Это же бомба! Даня молча вышел последним. Его лицо было каменным, губы сжаты, будто он едва удерживался, чтобы не сказать лишнего. Он встал в стороне, засовывая руки в карманы, и наблюдал, как Ева, всё ещё ошарашенная, выходит из машины. Артём, сияющий, повёл её к «подарку». Автомобиль был дорогим, Гелик конечно же, безупречно отполированным, с кожаным салоном и сверкающими дисками. Чёрный, строгий, но с красными акцентами — словно под её образ. — Ну? — Артём остановился перед капотом, жестом показав на машину. — Твоя. Девушка медленно подняла глаза. Ей казалось, что на неё смотрят не только Артём и Лера, но и все случайные прохожие за стеклянной стеной. Она вдруг почувствовала странную неловкость — словно на неё надели платье, которое сидит идеально, но в котором невозможно дышать. — Ты не обязан был… — наконец выдохнула она. — Я и не обязан, — Артём легко усмехнулся. — Я захотел. Ты достойна большего, чем возиться с железом, которое тебя подводит. — Это жест… это очень много, Артём, — её голос стал тише. — Слишком много. Он наклонился чуть ближе, почти касаясь её руки. — Для тебя не бывает слишком много. В этот момент подруга уже вскрикнула и потянула ту за локоть: — Ну иди же, садись за руль! Проверь, каково это! Ева позволила себя подтолкнуть. Она провела пальцами по прохладному металлу, открыла дверь — и ощутила запах новой кожи, тот самый, густой и обволакивающий, который всегда будоражил воображение. Даня остался на месте, чуть в стороне. Его взгляд был тяжёлым, неотрывным. Он курил, хотя в этом месте явно нельзя было, и пепел сыпался на идеально чистую плитку под ногами. Ему казалось, что весь этот блеск давит на неё, ломает, а Артём играет на публику, будто покупка машины — это способ забить свой флаг в её сердце. Ева осторожно опустилась в кресло, провела рукой по рулю. Машина была идеальна. Всё в ней кричало «твой новый уровень», «твоя новая жизнь». И всё же внутри неё что-то сопротивлялось — как будто вместе с этой машиной ей навязывали роль, от которой хотелось сбежать. — Ну как? — Мурашко наклонился к двери. — Чувствуешь? Это твоё. Она кивнула, хотя сердце стучало так, что слова застряли. В отражении стекла она на миг поймала взгляд друга. Он стоял чуть поодаль, с прищуром, и в его глазах было не восхищение, не радость — только мрачная тревога. Еве показалось, что он будто хочет сказать: «Не ведись. Не верь». И от этого внутри стало ещё теснее, чем в новой, идеальной машине. Артём держал в руках небольшой бархатный футляр. Он раскрыл его с театральной медлительностью, словно делал предложение, — и внутри блеснул ключ от новой машины. На миг повисла тишина: даже Лера, только что щебетавшая без умолку, затаила дыхание, уставившись на этот жест. — Ева, — голос Артёма был мягким, с каким-то почти интимным теплом. — Я хочу, чтобы ты знала: у тебя всегда должно быть всё самое лучшее. И неважно, что вчера было, важно, что будет завтра. — Он протянул ей ключ. — Так что — принимай. Дягилева замерла. Ключи в футляре сверкали слишком ярко, почти режуще. Казалось, что они тяжелее, чем должны быть: в этом подарке чувствовалось что-то большее, чем просто забота. Это было заявление. Власть. Метка. Она осторожно взяла футляр, но пальцы дрогнули. — Это… слишком, Артём, — произнесла она тише, чем хотелось. — Я даже не знаю, как тебе за это благодарить. Он шагнул ближе, и его улыбка стала мягче. — Тебе не нужно меня благодарить. Просто будь рядом, и всё. Ева вздрогнула от этих слов. Словно он сказал их не только вслух, но и под кожу ей, прямо в кровь. — Господи, это же охуенно! — Лера снова не выдержала и чуть ли не влезла между ними, хлопая ладонями. — Ева, ты понимаешь, что такие вещи не каждый день происходят?! Это, блин, как кино! Она уже тянула подругу за руку, чтобы та села за руль окончательно, включила двигатель, проехала хоть пару метров. Ева поддалась, но движение было будто автоматическим. Артём стоял рядом, довольный и спокойный, как человек, который сделал идеальный ход в партии. Он даже обнял Леру за плечо, легко, непринуждённо, как бы «включая» её в свой сценарий. И только Даня не двигался. Он курил так яростно, будто каждая затяжка должна прожечь дыру в груди. Его взгляд не отрывался от подруги, и в нём было всё: злость, боль, беспомощность. Казалось, ещё немного — и он шагнёт вперёд, сорвёт этот бант с машины, выбросит ключи, а Артёму даст в зубы. Но он молчал. Сдерживал себя, даже когда Ева повернула руль, а двигатель загудел ровно, как песня. Она сидела внутри — красивая, идеально вписавшаяся в новый салон, будто эта машина и правда была создана под неё. Но сердце сжималось: слишком много глаз, слишком много ожиданий, слишком много давления. Она подняла глаза и снова встретилась взглядом с Даней. Он смотрел на неё так, будто хотел крикнуть: «Не бери! Не позволяй ему покупать тебя!» Ева чуть прикусила губу и отвернулась, чтобы не выдать себя. Артём тем временем расплылся в широкой, почти победной улыбке. — Ну что, поздравляю, красавица. Теперь у тебя новый автомобиль. И новая история. Он наклонился, будто хотел поцеловать её в висок, но Ева резко закрыла дверцу и включила зажигание. Мотор загудел громче, чем её сердце. Артём отпрянул и засмеялся, приняв это за игру. — Вот так мне нравится! Сразу хозяйка! А Кашин медленно выкинул сигарету, раздавил её носком и отошёл ещё дальше, словно знал: если останется близко — не удержит себя. Ева тронула машину с места — плавно, осторожно, будто проверяя, насколько вообще может доверять этому зверю. Новый салон пах резиной, кожей и чужими руками — всё было идеально, слишком идеально. Артём и Лера смеялись где-то за спиной, переговаривались, а она держала руль так крепко, что пальцы побелели. На секунду у неё даже мелькнула мысль — развернуться и уехать к чертям отсюда, так далеко, чтобы никто её не догнал. Но Артём стоял рядом с машиной, следил, и она чувствовала этот взгляд на себе. Его «сюрприз» давил сильнее, чем любая авария. Мотор урчал ровно, послушно, а внутри у неё всё клокотало. С каждым метром, что она проезжала, ощущение чужого подарка превращалось в невидимую клетку. Она остановилась у края площадки, выдохнула и закрыла глаза на миг. Внутри всё было наперекосяк: благодарность, злость, стыд, чувство вины и странное — почти болезненное — ощущение, что всё это слишком громко, слишком публично, слишком на показ. Она вышла из машины, натянуто улыбнулась Артёму: — Спасибо. Правда. Но я устала. Мне нужно домой. Он прищурился, но кивнул, будто великодушно отпуская её. Лера ещё пыталась удержать, но Ева резко обняла подругу и прошептала: — Потом, ладно? И села обратно в машину. Уже через двадцать минут она тормозила возле своего дома. Тишина накрыла её с головой, и только тогда она поняла, как сильно дрожат руки. Сбросила ключи на сиденье, закрыла глаза и прижала ладони к лицу. Всё внутри будто раскалывалось — тошнило от того, что её жизнь превращают в витрину. — Красиво, да? — донеслось вдруг откуда-то сбоку. Она вздрогнула и резко повернула голову. Даня стоял возле подъезда, облокотившись на перила. Курил. Его лицо было тёмным, сжатым, как штормовое небо. — Ты что тут делаешь? — Ева попыталась выдать раздражённый тон, но голос всё равно дрогнул. — Жду, — коротко бросил он. — Хотел убедиться, что ты жива. Ева выбралась из машины, захлопнула дверцу. — Ну вот, убедился. Можешь идти. Даник усмехнулся — резко, зло. — Ага. Только вот я не понимаю, Ева, зачем тебе это всё? — он кивнул на машину. — Ты правда думаешь, что такие подарки — это забота? Это же повод держать тебя на коротком поводке. — Перестань, — резко сказала она. — Ты вообще не понимаешь. — А ты понимаешь? — Даня сделал шаг ближе. Его голос был уже тише, но от этого только сильнее пробирал. — Он тебя покупает. И чем дальше, тем меньше у тебя останется свободы. Ты, блядь, не вещь, чтобы тебя брали и перевязывали бантом. Ева замерла. Внутри всё сжалось, потому что эти слова били прямо в точку, туда, где она сама боялась копаться. — Даня, — её голос стал тише, почти сорвался, — ты не имеешь права так говорить. — Я имею право, потому что я единственный, кто не пытается из тебя что-то вылепить, — процедил он. — Ты думаешь, Ваня не с ума сходит от того, что происходит? Он не может даже смотреть на это спокойно. А я смотрю, и меня рвёт. Они стояли так близко, что между ними оставалось меньше шага. Ева чувствовала запах его сигарет, слышала, как сбивается дыхание у обоих. Она вдруг слабо усмехнулась, почти горько: — Ты говоришь, как будто у меня есть выбор. Кашин молчал секунду, потом бросил окурок и наступил на него. — Есть. Просто ты боишься его сделать. Ева отвела взгляд, чувствуя, что если задержится ещё хоть на минуту — то сорвётся. Она взяла ключи, сунула их в сумку и, не оборачиваясь, пошла к подъезду. А Даня остался стоять, вжимая ладони в перила так, что костяшки побелели. Он не двинулся, не позвал её. Только смотрел вслед, как будто она уходила куда-то слишком далеко — и он не знал, вернётся ли она оттуда.

***

Парень так и стоял у её подъезда — злой, вымотанный, с этим странным ощущением, будто его снова выставили за дверь в чужую жизнь. Сигареты закончились, пальцы дрожали, но домой он не пошёл. Он смотрел на новые фары машины, на этот блестящий кузов, на чужой подарок, и внутри всё клокотало. Он знал: Ваня об этом ещё не в курсе. И от одной мысли, как тот отреагирует, у него внутри холодок пробежал. Дипинс— не из тех, кто умеет держать лицо, когда больно. А тут будет не просто больно — это удар ниже пояса. Он достал телефон, долго вертел в руках, потом всё-таки набрал. В трубке раздалось сонное, сорванное дыхание: — Алло? — Вань, это я, — голос Дани сорвался на шёпот. — Ты сидишь? Потому что лучше бы тебе присесть. — Чё случилось? — мгновенно проснулся тот. Даня сглотнул, глядя на машину, блестящую под фонарём. — Артём сегодня устроил сюрприз. Прямо на площади, со всеми понтами, с Леркой, со вспышками. Подарил ей тачку. Новый Гелик. Чёрный, блестящый, как витрину. На том конце повисла тишина. Слишком долгая. Слышалось только дыхание Вани — тяжёлое, сбивчивое, будто его ударили кулаком в живот. — Ты издеваешься? — наконец прохрипел он. — Скажи, что ты, блядь, шутишь. — Хотел бы, — тихо ответил Даня. — Я сам видел. Она за руль садилась, улыбалась. Хотя, если честно, улыбка у неё была… странная. Но это факт, Вань. У неё теперь новая машина. От него. Раздался резкий звук — будто Ваня что-то скинул со стола или со стены. Потом его голос — срывающийся, сдавленный, но при этом какой-то жутко тихий: — Я знал… Я знал, что он так сделает. Всё время. Этот пидор… покупает её, как вещь. — Вань, — Даня попробовал осторожно, — ты только не делай глупостей, ладно? — Поздно, — отрезал тот. И Даня почти видел, как у друга побелели костяшки на кулаках. — Я не могу сидеть и смотреть, как её превращают в игрушку. Ты понимаешь? Она… она моя боль, сука, и моё спасение. А он её пачкает своими подарками. Даня глубоко вздохнул, потёр лицо ладонями. — Я понимаю. Но, Вань, если ты сейчас сорвёшься, всё полетит к чертям. Ты думаешь, она этого хочет? Чтобы вы сцепились прямо из-за этой чёртовой машины? На том конце снова тишина. Секунда. Две. Потом хриплый смешок Вани: — А ты думаешь, у меня есть выбор? И трубка оборвалась. Даня ещё долго сидел, вцепившись в телефон. Внутри всё сжималось — он знал Ваню достаточно хорошо, чтобы понять: тот уже поехал. Уже срывается. И остановить его теперь может только она. Только Ева.

***

Ночь была вязкая, чёрная, с мелким дождём, который бил по стеклу и глушил все звуки. Ваня метался по комнате, как зверь в клетке. Его несло — каждая мысль о Еве, о том, как она сидела за рулём новой машины от Артёма, только подливала бензина в костёр. Он не мог дышать, не мог думать, всё внутри сжималось и ломало его пополам. Он схватил куртку, ключи от своей раздолбанной машины — и, не задумываясь, вылетел в ночь. Даня уже понимал, что это случится. Чутьё подсказывало. Он сам позвонил первым, и голос Вани — сорванный, злой — только подтвердил его худшие догадки. Через двадцать минут Даня стоял у своего подъезда, когда во двор на визге тормозов влетела машина Бессмертных. Та тряслась, будто вот-вот развалится. — Ты ахуел? — Даня вылетел к нему, хватая за локоть, когда Ваня выбрался наружу. — Ты куда собрался? — К ней, — глухо сказал тот, глаза горели, как у сумасшедшего. — Прямо сейчас. — Вань, послушай себя! — Даня встряхнул его, пытаясь заглушить собственный страх. — Ты поедешь к ней посреди ночи, вломишься, и что дальше? Думаешь, она выбежит к тебе с распростёртыми руками? Она даже не знает, что ты едешь! — Мне похуй, — выдохнул Ваня и дёрнул руку. — Я не могу больше сидеть и ждать, как её покупают подарками. Я сдохну, если не увижу её. Даня вцепился сильнее. — Ты сдохнешь, если продолжишь вот так нестись! Ты видел себя? Ты не спал, не ел, ты еле держишься на ногах. Тебе за руль садиться опасно, ты гробишь себя. Ваня зло рассмеялся, почти беззвучно: — А какая, блядь, разница? Если я всё равно схожу с ума. Они стояли под дождём, вода текла по лицам, по волосам, но Ваня не замечал. Он дышал, как загнанный зверь, и в каждом его движении чувствовалась эта рвущаяся наружу безысходность. — Вань, — Даня шагнул ближе, почти прижимая его к капоту. — Я понимаю. Реально понимаю. Но если ты сейчас сорвёшься, всё будет хуже. Ты ворвёшься к ней — и разрушишь всё, что между вами ещё держится. Дай ей самой… выбрать. — Она уже выбрала, — резко бросил Ваня. — Он подарил ей машину, понимаешь? Машину. И она улыбалась, чёрт возьми. — Она улыбалась, потому что не могла иначе! — Даня почти закричал. — Ты же знаешь её! Она всегда улыбается, когда внутри всё горит. Бессмертных замер, дыхание сбилось, будто его на миг задело. Но затем он сжал кулаки, и голос его стал опасно низким: — Я всё равно поеду. — Тогда я с тобой, — тихо сказал Кашин, отпуская его руку. — Я не дам тебе в одиночку сломаться у её дверей. Ваня посмотрел на него — тяжёлым, благодарным и в то же время отчаянным взглядом. Потом кивнул. Через несколько минут они уже мчались по ночной трассе. Машина Вани тряслась, фары разрезали дождь. Он молчал, вцепившись в руль так, что пальцы побелели, а Даня сидел рядом, слушая его дыхание, каждую секунду готовый остановить друга. Он понимал: эта ночь изменит всё. Дождь лупил по лобовому стеклу, как будто специально испытывал терпение. Ваня гнал машину, и каждый поворот руля давался ему с яростью, с тем отчаянием, которое копилось неделями. Даня сидел рядом, молчал, ловил краем глаза, как у Вани подрагивает челюсть, как он стискивает губы, будто боится, что из него вырвется крик. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — наконец выдохнул Даня, но ответа не последовало. Только ещё сильнее вдавленная в пол педаль газа. Они подъехали к дому Евы далеко за полночь. Двор был тихий, пустой, лишь свет из редких окон падал на мокрый асфальт. Ваня заглушил мотор резко, вырвал ключ, будто хотел придушить им собственное сердце, и выскочил наружу. Даня бросился следом — уже знал, что остановить не получится, но, по крайней мере, быть рядом он обязан. Подъезд пахнул холодом и сыростью, шаги гулко отдавались по лестнице. У двери Евы Ваня секунду замер — рука зависла над звонком. И тут его трясло уже не от злости, а от того, что за дверью могла оказаться она. Одна. Или не одна. Он всё-таки нажал кнопку. Секунды растянулись в вечность. Потом послышались лёгкие шаги, щёлкнул замок, дверь приоткрылась. И на пороге показалась Ева — в халате, с распущенными волосами, бледная, будто не ожидала никого. Глаза расширились, когда она увидела Ваню, мокрого, злого, с дыханием, сбившимся в ком. — Ты… — она успела только выдохнуть, но договорить не смогла. Ваня шагнул внутрь, почти оттолкнув её дверью. Даня влетел следом, схватив его за плечо, но было поздно. Ваня уже стоял в прихожей, тяжело дышал, осматривал пространство так, словно искал врага. И враг оказался там. Из гостиной вышел Артём. Спокойный, собранный, в дорогой рубашке, с телефоном в руке, он выглядел так, будто находился у себя дома. Увидев Ваню, он слегка приподнял брови, уголки губ дернулись в насмешливой улыбке. — А вот и ты, — сказал он тихо, словно ждал. — Не мог удержаться, да? Ваня замер. Внутри всё рухнуло и взорвалось одновременно. Ева растерянно металась глазами от одного к другому — между ними был целый шторм, и она оказалась в его эпицентре. — Что он делает здесь? — голос парря сорвался, низкий, глухой, полон ярости. Артём спокойно пожал плечами: — Я у неё в гостях. А ты? Ночь, дождь, ты мокрый, злой… Что ты тут забыл? Даня чувствовал, как напряглось плечо парня под его рукой, и судорожно сжал сильнее. — Ваня, стой. Не здесь, не так. Но он уже смотрел только на Еву. С таким отчаянием, с такой болью, что у неё дрогнули губы. Она открыла рот, но слова застряли. И этот её ступор бил Ваню сильнее любого удара. — Ответь, — выдохнул он, почти сорвавшись. — Зачем он здесь? Тишина. Только стук дождя по подоконнику. Ева стояла бледная, с глазами, в которых одновременно металась вина и страх. Артём, наоборот, будто наслаждался моментом, скрестив руки на груди и дожидаясь взрыва. Даня впервые за всё время испугался по-настоящему — не за Ваню, а за то, что сейчас может случиться между этими тремя. — Я понял.- последнее, что он ответил, развернулся и ушел хлопнув дверью, оставив Дягилеву и его хахаля за дверью.