просто я искала счастье

Прошло несколько недель, и будто сама жизнь подстроилась так, чтобы стереть с лица Евы любые следы той ночи. Артём Николаевич взял её под опеку так уверенно, словно всё это давно было спланировано. Он появлялся в её квартире почти каждый день: то с кофе и круассанами ранним утром, то с пакетами из дорогих магазинов, то с букетом, который занимал половину комнаты. Он умел произвести впечатление — всё делал легко, с какой-то взрослой щедростью, которой у неё давно не было рядом. Он приглашал её в рестораны, в которых официанты встречали гостей по именам, а меню приносили в бархатных папках. Катал на машине по ночной Москве, выводил на крыши высоток, где открывались панорамы города, словно из фильмов. Артём ухаживал за Евой так, как она всегда мечтала в глубине души, — без лишних вопросов, красиво, настойчиво. В ленте её соцсетей начали мелькать снимки: бокал вина в её руке, огни города в отражении стеклянной стены, редкие селфи с едва заметной улыбкой. Подписчики гадали, что происходит, а Дягилева молчала — не отвечала на комментарии, не объясняла. Она будто наслаждалась этой тайной, хотя в глубине сердца понимала: это не тайна, это спектакль. Даня смотрел на всё это с мрачным недовольством. Каждый раз, когда он заходил к Еве и видел на столе дорогие подарки, его губы сжимались в тонкую линию. Он не говорил прямо, но его раздражение чувствовалось в каждом взгляде. Он знал Еву слишком хорошо, чтобы верить в её равнодушие. В её глазах всё равно жила тревога, спрятанная под слоем нового глянца. А Ваня... Ваня отдалялся. После той ночи он словно оборвал нить — не писал, не звонил, даже на стримах стал другим. Его голос звучал резче, шутки — злее, взгляд — тяжелее. Он не мог смотреть, как Артём всё больше занимает пространство вокруг Евы, и в то же время ничего не делал. Сидел в тишине, гнал ночью машину по пустым дорогам, лишь бы не захлебнуться в мыслях. Ева позволяла Артёму быть рядом, но внутри у неё всё было не так гладко, как снаружи. Да, он был внимателен, он умел говорить правильно, заботился, заполнял её жизнь событиями. Но каждый раз, когда он наклонялся ближе, чтобы поцеловать её в щёку, Ева чувствовала, что сердце замирает не от этого. Не от него. Прошли недели, а внутри у неё оставалась пустота — та самая, которая появилась после Вани. И никакие цветы, никакие ужины, никакие подарки Артёма не могли её зашить.

***

Ночь стояла тихая, Москва за окном дышала гулом машин, светилась окнами офисов и редкими огнями фар. Ева сидела на подоконнике, босыми ногами поджавшись к себе, словно маленькая девочка, хотя вокруг всё кричало о взрослой, роскошной жизни. На столике рядом блестели коробки из бутиков, несколько сумок из последних коллекций, в вазе стоял новый букет — пышный, слишком правильный, как будто собранный по инструкции «как впечатлить девушку». Она смотрела на это всё и чувствовала… пустоту. Подарки складывались, как декорации, но не грели. Лепестки роз пахли слишком резко, сладко до тошноты. Шёлковые платья, которые Артём привозил «просто так», висели в шкафу нетронутыми. Словно вещи жили своей жизнью, а Ева — своей, и никакой связи между ними не было. Телефон лежал на коленях. На экране горел пропущенный звонок от Мурашко — он обещал завтра заехать и «устроить сюрприз». От него приходили сообщения с улыбками, с сердечками, с уверенными словами. Но Ева не спешила отвечать. Пальцы автоматически тянулись в другой раздел, туда, где был его номер. Один, тот самый. Сердце сжималось всякий раз, когда она видела «Ваня». Она не звонила — держала себя в руках. Но внутри всё уже кричало. Артём мог быть идеальным, внимательным, правильным. Он заполнял каждый её день, словно старательно красил серые стены яркими красками. Но краска облезала в тот же миг, стоило ей остаться одной. Ева уткнулась лбом в колени и впервые за долгое время позволила себе быть честной. Она чувствовала себя пленницей. Клетка вокруг была из стекла: красивая, блестящая, с видом на город, но клетка. И ключа у неё не было. В голове вертелись воспоминания — резкие, живые, неотмытые. Ванин голос, его злые шутки, его взгляд, который прожигал до костей. В отличие от Артёма, он никогда не был «правильным». Но именно это и держало её, жгло, вызывало в груди болезненный голод. Она подняла глаза на ночной город и впервые подумала вслух: — А я ведь так и не выбралась из этой ямы… Тишина квартиры ответила ей эхом. Дверь щёлкнула тихо, но в пустой квартире звук прозвучал так, будто разорвал тишину на куски. Ева вздрогнула, поднимая голову от колен. В прихожей послышался знакомый глухой звук — Даня никогда не снимал кроссовки аккуратно, а просто пинал их в сторону. Он вошёл, как к себе домой, и только краем глаза отметил: коробки, букеты, идеально сложенные пакеты из бутиков. — Ну и бардак у тебя в душе, — хмыкнул он, проходя в гостиную и останавливаясь напротив неё. Девушка резко фыркнула, пытаясь спрятать дрожь в голосе. — Ты же сам сказал — в душе. Значит, тебе не видно. Кашин прислонился к стене, скрестив руки на груди. Смотрел на неё так, что ей хотелось отвернуться, но не получалось. Он был слишком внимателен, слишком честен. — Видно, Ева. Знаешь, в чём проблема? — он кивнул на вазу с букетом, на стопку коробок, на блеск «счастливой жизни». — Ты пытаешься убедить себя, что всё вот это — оно настоящее. Что тебе тепло от этих цветов, легко от этих платьев, безопасно рядом с этим человеком. Но ты сама знаешь: это как витрина. Красиво, но внутри пусто. Она скривила губы, бросила взгляд на окна, чтобы не встречаться с ним глазами. — И что ты предлагаешь? Выйти в эфир и сказать: «Привет, это Ева Дягилева, и я всё это время врала сама себе»? — Нет, — тихо, но твёрдо отозвался Даня. — Скажи это хотя бы себе. Он подошёл ближе, сел на край подоконника рядом. Ева почувствовала, как всё внутри напряглось. Хотелось съязвить, оттолкнуть, но язык словно прилип к нёбу. Она видела своё отражение в стекле — растрёпанную, без макияжа, с глазами, которые горели не тем светом, каким она показывала себя на стримах. — Ты бежишь, — продолжал он. — Бежишь от себя, от того, что на самом деле тебя рвёт изнутри. Артём для тебя — как пластырь. Красивый, дорогой, идеальный. Но пластырь не лечит рану, он просто её прикрывает. Сердце девушки болезненно дёрнулось. Она вцепилась пальцами в край подоконника, не позволяя себе расплакаться. — Ты ничего не понимаешь, Даня. Мне нужен кто-то… кто не разрушает меня. Кто не делает хуже. Я устала. — Ага, — он резко повернул голову и поймал её взгляд. — Только вот скажи мне, почему каждый раз, как произносишь «устала», у тебя в глазах вспыхивает его имя? Ева замерла. Словно друг сказал вслух то, что она прятала глубже всего. — Ты можешь сколько угодно сидеть в этой витрине, — продолжил он, уже тише, почти ласково. — Но пока ты не признаешь, кого на самом деле ждёшь в этой квартире… никакие букеты, машины и ухаживания не вытрут из тебя правду. Она сжалась, как маленькая, спрятала лицо в колени. Даня вздохнул, положил ладонь ей на плечо. Не для того, чтобы успокоить — просто чтобы показать: он рядом, и он видит её насквозь. — Ты врёшь себе, Ева. И хуже всего, что ты начинаешь верить этой лжи. Её пальцы дрогнули, и она впервые за долгое время всхлипнула. Тихо, сдержанно, но так, что Даня понял: маска треснула. Тишина в комнате была такой густой, что слышно было, как стрелки на часах в углу гостиной переговариваются друг с другом. Даня сидел рядом, опершись локтем о колено, молчал и смотрел куда-то в сторону, будто давал ей пространство. Ева, сжавшись на подоконнике, держала телефон в руках, но даже не разблокировала экран — просто вертела его между пальцами, нервно, словно боялась любого нового уведомления. Экран вспыхнул внезапно. Сердце предательски подпрыгнуло, и Ева автоматически посмотрела. Там была короткая строчка, но ударила она сильнее, чем любые слова Дани: «deepins02 запустил трансляцию». У неё перехватило дыхание. Её пальцы дрогнули, и телефон чуть не выскользнул из ладоней. Она застыла, как пойманная на чём-то постыдном, и только спустя несколько секунд заметила, что тот внимательно на неё смотрит. — Что там? — его голос был низким, спокойным, но слишком внимательным. — Ничего, — выдавила она, но голос сорвался. Она поспешно заблокировала экран и положила телефон рядом с собой, будто он мог обжечь. Даниил скривился, медленно выдохнул. — Ты даже не умеешь врать мне нормально, — сказал он тихо. — Я же вижу. Дягилева прижала колени к груди и отвернулась к окну. Из темноты за стеклом отражалась она сама — и будто ещё чей-то силуэт, призрачный, неназванный. У неё внутри всё перевернулось: мысль о том, что где-то там, прямо сейчас, Ваня сидит в наушниках, разговаривает с чатом, смеётся или бесится — эта мысль пронзила её до боли. — Зачем ты это делаешь с собой? — Даня не отставал, говорил мягко, но настойчиво. — Ты могла бы просто не открыть этот стрим, могла бы сделать вид, что тебе плевать. Но я же знаю, что ты уже думаешь об этом. Думаешь, как он выглядит, что говорит, как смеётся. Ева судорожно вдохнула, уткнулась лбом в колени, но молчала. Она боялась даже признаться себе, что желание нажать на экран, увидеть его лицо — это уже не порыв, а настоящая ломка. Телефон снова завибрировал, теперь с уведомлением из Twitch: «deepins02 is live: Just Chatting». И сердце Евы окончательно упало куда-то в пятки. Даня посмотрел на вспыхнувший экран и снова перевёл взгляд на неё. — Видишь? — произнёс он почти с жалостью. — Ты ещё будешь убеждать меня, что всё это — не про него? Она не ответила. Лишь сильнее вжалась в себя, как будто от этого можно было спрятаться. Но внутри уже билось одно-единственное, отчаянное желание — услышать его голос, хоть через экран, хоть украдкой. Ева долго держалась, сжимая телефон в ладонях так, что костяшки побелели. Экран светился упрямым уведомлением, как будто дразнил её. Она пыталась отложить его в сторону, но пальцы снова тянулись обратно, как к спасительному кругу, хотя в глубине души знала — это не спасение, а добровольное падение в пропасть. — Не включай, — тихо сказал Даня, пристально следя за её руками. В его голосе не было приказа, только усталость и понимание. — Ты же знаешь, что потом будешь ненавидеть себя за это. Но именно эти слова и подтолкнули её. Ева резко разблокировала телефон, вбила пароль так быстро, будто боялась, что кто-то отнимет устройство. Палец дрогнул — и трансляция открылась. На экране вспыхнул знакомый интерьер — комната Вани, приглушённый свет, микрофон перед ним, а сам он, в чёрной толстовке с растрёпанными волосами, сидел, чуть сутулясь, и говорил в чат. — Ну что, здорова, ребята, — голос пробрал её до мурашек. Такой близкий и такой недосягаемый. Он звучал в колонках, но Еве показалось, будто он сидит в этой же комнате. Она невольно подалась ближе, дыхание сбилось. Бессмертных засмеялся над каким-то донатом, откинулся на спинку кресла, и этот смех ударил в неё, как током. — Господи… — прошептала она едва слышно, прижав ладонь к губам. Кашин сидел рядом, не сводя с неё глаз. Он видел, как её лицо меняется: как на секунду в глазах появляется свет, а потом — боль, как дрожат ресницы, как она сжимает телефон так, что вот-вот разобьёт экран. — Ты посмотри на себя, — сказал он глухо. — Ты ж горишь изнутри. Из-за кого? Из-за него. Девушка хотела что-то ответить, но слова застряли. На экране Ваня наклонился ближе к камере, начал спорить с кем-то из чата. Его глаза сверкали азартом, губы дерзко дёргались в усмешке. И это было невыносимо — потому что она помнила эти глаза, эти губы рядом. Слёзы внезапно хлынули, и она поспешно вытерла их рукавом, будто боялась, что Даня заметит. Но он уже видел. — Ты убиваешь себя этим, Ева, — тихо сказал он, покачав головой. — А он, может, даже не догадывается. Или делает вид, что не догадывается. Она молчала. Только сидела, глядя на экран, как на запретное пламя, от которого невозможно оторваться. Ваня что-то сказал, чиркнул по волосам рукой — и у неё сжалось сердце так сильно, что стало трудно дышать. Даня сжал кулаки, отвернулся к окну, не в силах больше смотреть на её мучение. А Ева продолжала держать телефон, прижав его к себе, словно от этого зависела её жизнь.

***

Утро оказалось тягучим и серым, как будто город специально подстроился под её состояние. Дягилева проснулась поздно, от ощущения, что мир снова давит на виски. Телефон вибрировал — десятки непрочитанных сообщений: Лера, Артём, какие-то рабочие чаты. Но взгляд всё равно сразу упал на запись: «deepins02 закончил стрим 4 часа назад». Она быстро заблокировала экран, будто обожглась. Сердце снова неприятно кольнуло, и Ева, закусив губу, поднялась с постели. На кухне пахло кофе — Даня уже был там, сидел за столом, листая ленту новостей в телефоне. Вид у него был помятый, явно не спавший толком. Он поднял глаза на неё — усталые, внимательные. — Доброе утро, — пробормотала она, пытаясь пройти мимо. — Угу, — отозвался он сухо. И всё же взглядом проводил, словно проверял, не рассыплется ли она прямо по дороге к чайнику. Она на автомате достала кружку, налила кофе, но рука дрогнула, и капли пролились на стол. Это стало последней каплей — Ева села рядом, уткнулась лбом в ладонь. — Дань, — её голос сорвался, — я больше так не могу. Он молчал, но его пальцы чуть сжались в кулак. Ему не нужно было спрашивать, о ком речь. — Я вроде бы должна радоваться, — продолжала она, глухо, — у меня всё есть. Машина, внимание, этот Артём, который таскает меня по ресторанам, говорит кучу красивых слов… Но каждый раз, как только я остаюсь одна, у меня внутри пусто. Знаешь, как будто я… как будто я живу не свою жизнь. Тот тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула. — А когда смотришь на его стримы, эта пустота заполняется? — спросил он. Она подняла глаза — покрасневшие, с лёгким блеском. Секунду колебалась, потом кивнула. — На несколько минут. Но потом… ещё хуже. Повисла тишина. Только часы на стене отсчитывали секунды. Даник наконец встал, прошёлся по кухне и облокотился на подоконник, глядя на улицу. — Я не знаю, что с тобой делать, Ев, — сказал он хрипловато. — Ты как на игле. Тебе нужно либо вырвать его из головы, либо… — он резко обернулся, — либо пойти к нему и поставить точку. Любую. Потому что так, между, ты просто себя убиваешь. Она вздрогнула от этих слов. Смотрела в кружку, как будто там могла найти ответ. В этот момент на телефон снова пришло уведомление. На экране высветилось имя — Артём. Звонок. Новый ресторан. Новый ужин. Новая попытка заполнить пустоту. А сердце предательски сжалось в ожидании совсем другого имени.

***

Ресторан сиял золотыми огнями, словно сцена, на которой каждый обязан играть свою роль. Ева вошла в зал на каблуках, держа руку Артёма, и сразу почувствовала на себе взгляды — ему нравилось это ощущение, ей же становилось тесно от внимания. Уже за накрытым столом, где дымились свечи и тихо звучал саксофон, она заметила Леру. Та была сама собой — яркая, смеющаяся, будто светилась изнутри. Лера обняла Еву так крепко, что у той на секунду даже перехватило дыхание. — Ну наконец-то! — воскликнула она. — Я уже думала, что ты опять закроешься дома и не выйдешь! Девушка натянуто улыбнулась, но промолчала. Подруга не замечала — или не хотела замечать — ту напряжённость, что висела вокруг. Артём заказал всё сам — вина, блюда, десерт. Он был в своей стихии, щедрый, уверенный, чуть театральный. Всё время касался её руки, наклонялся ближе, как будто хотел, чтобы весь мир видел — это его девушка. Ева сидела прямо, но внутри её сжимало — каждый его жест напоминал не о нём, а о другом. Она краем глаза заметила, как Лера с восхищением смотрит на мужчину: на его галантность, манеры, то, как легко он держится. Она всегда любила подобное — сказки о принцах и безупречных ухаживаниях. И вдруг, когда ужин подходил к концу, Артём сделал знак официанту. Тот принёс небольшой бархатный футляр, положил на стол. У Евы всё внутри замерло. Лера ахнула первой, даже не скрывая восторга. Артём посмотрел прямо на Еву, его глаза сияли: — Ева… я долго думал. Ты особенная. Я хочу, чтобы мы были вместе по-настоящему. Он открыл коробочку — там блеснуло кольцо. В зале будто на секунду стало тише. Лера зажала рот ладонью, готовая запрыгать от счастья за подругу. Несколько женщин за соседними столами обернулись с улыбкой. А Ева смотрела на кольцо и не видела его. Вместо блеска бриллианта ей вспоминались руки Вани, его взгляд, его голос, тот самый дрожащий надрыв. Губы Евы чуть дрогнули. Она знала, что должна улыбнуться, что должна сказать что-то правильное, но внутри стоял гул, как после взрыва. — Ева… — мягко повторил Артём, уже начиная нервничать. Лера наклонилась ближе, сияя от восторга: — Ну скажи «да»! А у Евы в голове вдруг пронеслось только одно: а что если в этот момент он тоже думает обо мне? Она сидела, будто скованная изнутри, и смотрела на кольцо в бархатной коробочке. Свет от свечей отражался в гранях камня, слепил глаза. В груди с каждой секундой всё сильнее сжималось, дыхание становилось неровным, но за столом никто этого не замечал. Артём выжидающе улыбался, Лера почти подпрыгивала на месте, уже готовая радостно зааплодировать за неё. И в какой-то момент Ева почувствовала, что выбора у неё нет. Что воздух в зале слишком плотный, что взгляды давят, что нужно сказать то, чего от неё ждут. Слово сорвалось с губ чужим, тихим голосом: — Да. Всё вокруг взорвалось радостными реакциями. Мурашко резко выдохнул и рассмеялся, сразу встал и обнял её, почти прижал к себе так, что у Евы закружилась голова. Подруга хлопала в ладоши, её глаза блестели от счастья, как будто это ей сделали предложение. Официанты улыбались, кто-то за соседним столиком тоже зааплодировал. Казалось, весь ресторан празднует этот момент. А внутри девушка чувствовала, будто проваливается в чёрную дыру. Она видела, как кольцо скользнуло ей на палец, как идеально оно село, — и от этого становилось только хуже. Артём держал её за руку, прижимал к себе, целовал в висок, а у неё во рту пересохло, и сердце било так больно, что казалось, оно готово выскочить наружу. Ты сама сказала «да», — шептала где-то глубоко внутри тихая, жестокая мысль.  Теперь назад дороги нет. Она улыбалась. На автомате. Губы тянулись вверх, но глаза не слушались. Она чувствовала, как внутри поднимается тошнота — не от вина, не от еды, а от ощущения собственной предательской слабости. Лера, сияя, наклонилась и прошептала ей на ухо: — Я же говорила, что всё будет как в сказке! Ты теперь самая счастливая! Ева чуть не рассмеялась — истерически, горько, но сдержала этот порыв. Счастливая? Она ощущала себя в клетке, и чем громче смеялись и радовались вокруг, тем сильнее хотелось вырваться, спрятаться, исчезнуть. Она смотрела на мужчину — он выглядел довольным, гордым, уверенным. Ему не нужно было её сердце, только картинка. И он её получил. А ночью, когда они вернулись домой и он ушёл в душ, Ева осталась одна на диване. Сняла каблуки, посмотрела на кольцо — блеск алмаза в полумраке казался особенно холодным. Она положила руку на колени и вдруг ощутила, как пальцы дрожат. В груди снова встал тот же самый гул, только сильнее. Ей было тяжело дышать. Она уткнулась лицом в ладони и впервые за долгое время позволила себе почти беззвучно, глухо всхлипывать, стараясь не разбудить его. А в голове, как назло, всплывали только обрывки — глаза Вани на стриме, его нервный смех, его срывы, то, как он говорил о ней. Кольцо давило на палец, как кандалы.

***

Ночь была уже глубокой, когда экран телефона Дани загорелся. Он сонно прищурился, увидел имя Леры и сразу понял — просто так она в такое время звонить не станет. Поднял трубку, голос ещё хриплый от сна: — Лер, что случилось? На том конце — взволнованное, сбивчивое дыхание. Девушка даже не пыталась скрыть эмоций: — Даня… — выдохнула она. — Ты не поверишь. Артём сделал Еве предложение. Прямо в ресторане, при всех. И она… она сказала «да». Парня будто ударило током. Сон мгновенно слетел, он сел на кровати, сжал телефон так, что побелели костяшки. — Что? — глухо переспросил он. — Повтори. — Да! — Лера чуть не плакала от эмоций, но у неё это были слёзы восторга, восторга и какой-то почти девчачьей эйфории. — Это было так красиво, Даня, ты бы видел! Свечи, музыка, кольцо — боже, это кольцо! И она такая растерянная, но всё-таки сказала «да»! Я никогда не видела Еву такой… счастливой. Она произнесла это слово слишком легко. Слишком бездумно. Даня молчал, только стиснул зубы. Перед глазами мгновенно встал образ Евы — её глаза, те, что он знает слишком хорошо. Он знал: счастье в её взгляде читается мгновенно. Но там не было счастья. Там была пустота, тяжесть, и что-то вроде просьбы о помощи. — Лера, — его голос был низкий, сдержанный, но в нём слышалась сталь. — Она не счастлива. — Даня, да ты чего! — Лера нервно рассмеялась, будто отмахиваясь. — Ты бы видел, как всё было… Это мечта любой девушки! Он её обожает, заботится, окружает вниманием. Ева наконец-то не одна, понимаешь? Она… она будет в безопасности. — В безопасности? — почти сорвался Даня. — Ты хоть слышишь себя? Это не безопасность, это золотая клетка. Ты смотришь на кольцо, на ресторан, на машину, на его улыбку, а не на неё. На том конце повисла пауза. Лера тихо выдохнула: — Даня… Ты всегда всё видишь по-другому. Может, ты просто не хочешь принять? Даня сжал переносицу, закрыл глаза, проглотил комок в горле. Его разрывало. Он знал, что Лера в своём мире счастлива за подругу, что ей правда хочется верить в эту картинку. Но он чувствовал сердцем — Ева тонет. — Лера, — сказал он глухо, почти шёпотом. — Она сказала «да», потому что не могла сказать «нет». И, не дожидаясь ответа, отключился. Лег обратно, но сна уже не было. Телефон он сжал в руке так сильно, что экран чуть не треснул. В голове вертелось только одно: надо что-то делать. Ева сама не выберется.

***

Утро встретило Кашина тяжёлой тишиной. Он не спал почти всю ночь — лежал, глядя в потолок, слушая, как за окном постепенно оживает город. Слова Леры крутились в голове, словно заело пластинку: «Она сказала да». Каждое повторение резало по нервам, превращало спокойное лицо Евы в нечто чужое, и Даня понимал — если он так чувствует, то Ваня… Ваня это не переживёт. К обеду Даня всё-таки решился. Позвонил Ване. Голос друга на том конце был какой-то чужой: глухой, с надрывом, будто он всю ночь молчал и копил в себе. — Дань, — тихо сказал он, — давай увидимся. Через час они сидели на парковке в машине Кашина. Бессмертных выглядел так, словно неделю не спал: глаза покрасневшие, щеки впали, пальцы вцепились в пластиковый стакан с кофе так, что тот чуть не помялся. — Ну? — резко спросил он, даже не пытаясь скрывать напряжение. — Говори. Даник выдохнул, чувствуя, как трудно ему самому подобрать слова. — Вчера Артём сделал ей предложение. Ваня не шевельнулся. Только сжал стакан так, что крышка чуть не лопнула. — И? — коротко. — Она согласилась, — сказал тот, глядя в сторону, потому что не мог выдержать взгляда друга. Машина наполнилась тишиной. Гулкая, вязкая. Потом Ваня резко дёрнулся, словно хотел выскочить прямо сейчас. — Она… — он не мог договорить, зубы скрипнули. — Она никогда бы сама не… — Я знаю, — перебил Даня. — Именно поэтому я тебе это рассказываю. Она сказала «да» не потому, что хотела. Потому что… потому что она в ловушке, понимаешь? Но, Вань… — он посмотрел прямо в глаза другу. — Если ты сейчас сорвёшься, если побежишь к ней — всё будет только хуже. — Хуже?! — парень рванулся вперёд, голос сорвался. — Ты понимаешь, что он её купил?! Машина, кольцо, рестораны, чёртов цирк! Он её душит своим «идеальным миром»! А она улыбается и говорит «да», потому что ей уже нечем дышать! Он почти кричал, но это был крик не злости, а боли. Рыжий видел — перед ним не друг, а раненый зверь, которому тесно в собственной коже. — Ваня, — спокойно сказал он, стараясь удержать его. — Я тебя знаю. Ты сейчас готов рвануть к ней хоть босиком, хоть ночью. Но ты думаешь о ней или о себе? Ты хочешь спасти её… или доказать самому себе, что ты сильнее Артёма? Эти слова ударили в самое сердце. Ваня замолчал, уставился в руль, пальцы дрожали. — Я… — он сжал губы, потом глухо выдохнул: — Я не могу сидеть и смотреть, как её жизнь превращается в спектакль. — А если она попросит тебя оставить её? — тихо спросил Даня. — Ты сможешь? Ваня посмотрел на него — и в глазах было всё: ярость, боль, бессилие, и какая-то отчаянная нежность, от которой у Дани кольнуло сердце. — Нет, — прошептал он. — Не смогу. Даня закрыл глаза и ударил кулаком по рулю. Он понимал: удерживать Ваню — всё равно что пытаться держать бурю за волосы. Она всё равно вырвется. — Тогда, — сказал он хрипло, — хотя бы пообещай, что не вломишься к ней вот так, с криками и истерикой. Пообещай, что дашь ей шанс объясниться. Ваня опустил голову. Долго молчал. Потом глухо ответил: — Я пообещаю только одно. Что не дам ей сломаться. И Даня понял — удержать его всё равно не получится. Это была лишь тишина перед бурей.

***

Ночь в городе стояла глухая и тягучая. Лето будто застыло — влажный воздух прижимал к земле, фонари жёлтыми кругами выхватывали асфальт, а сердце Вани билось так громко, что казалось, его услышат сквозь стекло машины. Он сидел за рулём почти час, смотрел на окна её квартиры и сжимал руль так, что костяшки побелели. Она сказала «да»… Эти слова не давали покоя, расползались по груди тяжёлым ядом. Ева в чужих объятиях, с кольцом на пальце, с улыбкой, за которой пустота. Картина, от которой Ване становилось физически дурно. Он выругался и резко открыл дверь. Дальше сидеть — пытка. Шаги отдавались эхом в пустом дворе, и каждый шаг был словно удар по вискам. Он знал: если увидит её, если она выйдет… всё решится. Пусть на крик, пусть на слёзы, пусть даже на скандал — но он не сможет уйти обратно в эту липкую тишину. Подъезд встретил запахом сырости и чужих следов. Лифт тянулся слишком долго, и Ваня, не выдержав, пошёл по лестнице. Сердце колотилось так, будто сейчас вырвется. Он не думал — просто поднимался, сжимая кулаки. И вот дверь. Знакомая. Чужая. Он постучал. Дважды. Потом ещё раз, громче. Затаил дыхание, ожидая её голос. Щёлкнул замок. Дверь распахнулась. Но вместо Евы в проёме стоял Артём. Спокойный, собранный, в домашней футболке, с таким видом, будто его ничто не могло удивить. Взгляд — холодный, оценивающий. И лёгкая, почти издевательская улыбка, когда он узнал, кто стоит перед ним. — Ну надо же, — протянул он тихо. — Сам Дипинс. Ночью. У моей невесты под дверью. Бессмертных замер. Всё внутри сжалось — от злости, от обиды, от того, что он действительно рассчитывал увидеть Её, а получил этот ледяной взгляд. — Где Ева? — резко спросил он, даже не поздоровавшись. Мужчина чуть приподнял брови, будто от удовольствия растягивая момент. — Спит, — лениво ответил он. — В отличие от некоторых, которые не знают, где их место. Эти слова ударили, как плеть. Парень шагнул ближе, и Артём на мгновение напрягся, но даже не отступил. Они стояли почти вплотную, и в воздухе повисло напряжение, густое, как гроза. — Послушай, — тихо, почти рыча, сказал Ваня, — вы можете сколько угодно играть в спасителя, покупать машины, кольца и выставлять напоказ свои жесты. Но вы ни черта не понимаете, что ей нужно. — А ты понимаешь? — Артём вскинул голову. — Ты — парень, который может только ломиться в чужие двери ночью, потому что днём у него не хватает смелости. Ваня сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь. Он готов был ударить — сейчас, не думая, просто, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку. Но в груди вспыхнуло другое: мысль о том, что за этой дверью — она. Что каждое слово Артёма может разбудить её, вывести… и тогда всё станет ещё хуже. — Передайте ей, что я приходил, — глухо сказал он, резко отступая назад. Мурашко усмехнулся, будто победил в какой-то невидимой дуэли. — Обязательно, — холодно кивнул он. — Но, думаю, ей и так всё ясно. Ваня развернулся и пошёл вниз, чувствуя, как внутри его разрывает на части. Ему хотелось закричать, ударить, вернуться и всё объяснить ей. Но пока он знал одно: эта война только начинается.

***

Утро для Евы началось странно. Она проснулась от того, что солнце полосами резало комнату, а рядом на подушке не было Артёма. Его привычное тепло исчезло, остался только еле уловимый запах одеколона и свежесваренного кофе из кухни. Девушка зевнула, натянула на себя халат и босиком вышла в гостиную. Артём сидел за столом, совершенно собранный, будто уже готов был к делам. В руках — чашка кофе, рядом лежал её телефон. Он поднял взгляд и, как всегда, улыбнулся спокойно, но в этой улыбке было что-то слишком натянутое. — Доброе утро, спящая красавица, — сказал он мягко, почти нарочито. Ева нахмурилась. Внутри что-то кольнуло, как будто воздух был наэлектризован. Она чувствовала, что произошло что-то, чего она пока не знала. — Что? — спросила она, не выдержав. Мужчина сделал паузу, отпил кофе, будто тщательно выбирал слова. Потом откинулся на спинку стула и произнёс: — К тебе ночью приходили. Девушка напряглась, сердце ухнуло куда-то вниз. — Кто? — голос предательски дрогнул. Артём усмехнулся, и это была не та лёгкая улыбка, которой он всегда обезоруживал. В ней сквозило что-то колкое. — Кто же ещё? Твой… друг. Дипинс. Он специально сказал это имя с лёгким презрением, будто Ваня был всего лишь случайностью, досадным воспоминанием. Ева опустилась на диван, чувствуя, как ноги подкашиваются. В груди всё заколотилось, дыхание сбилось. — Что он… — она сглотнула, — что он хотел? — О, не переживай, — спокойно ответил Артём, хотя глаза его хищно блестели. — Я не дал ему тебя разбудить. Он стучал, спрашивал. Я сказал, что ты спишь. На самом деле… — он сделал паузу, прищурился, — он выглядел жалко. Знаешь, как мальчишка, которому нечего предложить. Эти слова больно задели. Ева уткнулась взглядом в свои руки, а пальцы предательски дрожали. Перед глазами встала картина: Ваня за дверью, взъерошенный, злой, с этим его упрямым взглядом, который всегда прожигает. Она почти физически ощутила, как сердце болезненно сжалось — смесь вины и тоски пронзила её. Мурашко встал, подошёл ближе, наклонился, скользнул пальцами по её плечу. — Я не сержусь, Ева, — сказал он мягко, но голос звучал так, будто каждое слово тщательно отмерялось. — Я понимаю. Ты растеряна, он тебя тянет назад. Но ты же взрослая женщина. Ты уже сделала выбор. Ты сказала «да». А значит, такие… сцены, — он усмехнулся, — должны оставаться в прошлом. Дягилева кивнула, но внутри всё сопротивлялось. В груди копилась тяжесть.  Я сказала «да»… Но почему тогда это «да» каждый день давит сильнее, чем вчера? Артём наклонился, коснулся её виска поцелуем. Его руки были уверенные, крепкие. Снаружи — идеальная картинка. Но в её голове снова и снова вспыхивало: он приходил. Ночью. Ради меня. И впервые за всё время после помолвки Еве стало страшно: не за себя, а за то, что её собственное сердце, несмотря на все обещания и кольцо на пальце, продолжает биться в сторону того, кого Артём так холодно назвал «мальчишкой».

***

Месяц, который предшествовал свадьбе Евы и Артёма Николаевича, тянулся как растянутая жгутом жила — болезненно, вязко, с каждым днём всё сильнее давя на каждого участника этой истории. Для девушки это было похоже на спектакль, в котором ей выдали главную роль, но сценарий писали не она. Каждое утро начиналось с сообщений от Лёши-менеджера: примерка платья, согласование списка гостей, репетиция церемонии, встречи с организаторами. Её таскали по салонам, заставляли улыбаться в камеру, отвечать на поздравления, и всё это напоминало блестящую обёртку, внутри которой у неё — пустота. Ева держалась, потому что вокруг были глаза, камеры, комментарии в чате: «Ну всё, Ева, поздравляем!», «Нашла своего мужчину!». Она смеялась, отшучивалась, играла в ту самую идеальную невесту, которой от неё ждали быть. Но стоило ей остаться одной — тишина давила так, что казалось, стены шепчут её имя. Ночами она каталась по Москве в машине — как будто пыталась уехать от самой себя. Иногда звонила Лере, чтобы та хотя бы слушала её дыхание в трубке. Иногда просто без звука включала стрим Дипинса и сидела, вперив глаза в экран, чувствуя, как её внутри выворачивает.

***

Для Вани этот месяц стал адом наяву. Сначала он пытался игнорировать новости: когда Саша в лоб спросил — «слышал, свадьба назначена?», он только кивнул и промолчал. Но чем ближе был день, тем труднее становилось дышать. Ваня стримил, но все его шутки были на автопилоте, смех — через силу. Чат чувствовал фальшь, кто-то даже писал: «Брат, чё ты такой потухший?». Он садился за руль ночью, просто ездил по кольцу, по пустым улицам, не зная, куда себя деть. Машина уже задыхалась, на панели то и дело загорались ошибки, но Ване было плевать. Внутри него всё давно ломалось куда громче, чем этот двигатель. Иногда он ловил себя на том, что говорит вслух — сам с собой, будто исповедуется в темноте. — Ну и что ты сделаешь? — шептал он себе. — Позвонишь ей? Скажешь: «Ева, не выходи за него, выходи за меня»? И что дальше? Она посмеётся. У неё уже платье, у неё будущий муж, а ты кто? Ты просто... Голос срывался, и он бил по рулю так, что пальцы болели. Саша всё это видел и злился. Сначала терпел — слушал эти бесконечные монологи про Еву, вытаскивал Ваню ночами из квартиры, когда тот просто лежал и смотрел в потолок, не в силах двинуться. Но к середине месяца не выдержал: — Ты реально думаешь, что она счастлива с этим Николаевичем? — бросил он, когда они сидели на кухне. — Да я ж вижу, как она живёт — как будто её ведут на заклание. Но ты, Ваня, тоже не лучше. Ты жрёшь себя изнутри, сидишь и ждёшь, что всё как-то само решится. А оно не решится. Ваня только сжал зубы и замолчал. Ему нечего было ответить.

***

Даня Кашин тем временем отреагировал по-своему: сначала сорвался на Леру — мол, почему та так спокойно относится к свадьбе, будто не понимает, что Еву выдают замуж не за человека, а за социальный контракт. Потом он пытался достучаться до самой Евы — «ты уверена?», «ты реально этого хочешь?». Но она смотрела на него таким усталым взглядом, что он замолкал. — Это моё будущее, Даня, — однажды сказала она. — Я должна. Эти два слова — «я должна» — повисли в воздухе, и он понял, что спорить бесполезно. Чем ближе был день свадьбы, тем сильнее сгущалась атмосфера. Ева худела, бледнела, улыбалась только в камеру, а потом гасла, как будто лампочку выключили. Ваня с каждым днём становился всё более отчуждённым, и даже Саша, который привык к его драме, начинал переживать. Последнюю неделю они оба ходили как на иголках. В чате под стримами уже открыто шутили: «Ну что, скоро Николаевич женатым будет!», «Дипинс, ты там на свадьбу-то подарочек приготовил?». Ваня в ответ криво усмехался, но внутри его будто выворачивало наизнанку. А Ева в те же вечера сидела в примерочной, глядя на себя в зеркало в белом платье. В отражении всё было идеально: красивая девушка, идеальный фасон, блестящие украшения. Но глаза... глаза выдавали всё. И вот этот месяц заканчивался. Свадьба уже стояла на календаре, как выжженная дата. И каждый из них чувствовал — когда этот день настанет, что-то в их жизнях умрёт окончательно.

***

Вечер накануне свадьбы начинался как обычно — Ваня сидел перед камерой, свет от мониторов бил в лицо, чат кипел, но он сам был будто за стеклом. Клавиатура стучала, слова произносились, но внутри всё было пусто. Он чувствовал: ещё чуть-чуть, и просто сорвётся. Завтра Ева выходит замуж — и это не какая-то далёкая новость, а реальность, от которой не сбежишь. Он поймал себя на том, что читает донаты и не понимает, что говорит. «Брат, чё с тобой?» — писал чат. Кто-то смеялся: «Дип, ну чё, на свадьбу пойдёшь в пиджаке или в худи?». Другие: «Ева теперь не твоя, забудь». Он стиснул зубы так, что побелели скулы, и, не прощаясь, резко выключил трансляцию. Чат взорвался вопросами, но ему было плевать. Он открыл телефон, долго смотрел на экран, потом написал два коротких сообщения — Саше и Дане. Одному: «Ты где?», другому: «Нужен». Без объяснений. И через двадцать минут они уже сидели в машине, направляясь в клуб. Саша за рулём косился на Ваню, но молчал — видел, что тот уже на пределе. Даня сидел сзади, курил в окно и раздражённо щёлкал зажигалкой. Атмосфера в салоне была такая густая, что её можно было резать ножом. — Вы вообще понимаете, что завтра будет? — первым заговорил Даня. — Её реально женят. По-настоящему. Не рофл, не хайп, а ЗАГС, кольца, клятвы. Ваня только криво усмехнулся и посмотрел в окно. Саша сжал руль, будто хотел выломать его из стойки. — А ты, Ваня, чего? — спросил Даня, поддавшись раздражению. — Ты собираешься просто смотреть, как её уведут? Бессмертных медленно повернул голову, его глаза были красные, усталые, и он выдохнул почти шёпотом: — А что я могу? Хочешь, ворвусь в зал, скажу: «Это моя женщина, отдайте её мне»? — он криво усмехнулся, но в голосе звенела боль. — Я даже в сервис машину не могу отвезти, понимаешь? Я просто... беспомощный. — Да пошёл ты, — резко бросил Даня, хлопнув ладонью по спинке сиденья. — Ты не беспомощный, ты просто трус. Петров глянул на него в зеркало и прорычал: — Даня, закройся. Машина врезалась в ночь, и всем троим было понятно: сегодняшний вечер будет последней возможностью забыться, отвлечься, попытаться утопить всё это дерьмо в музыке, алкоголе и огнях. Клуб встретил их гулом баса, дымом, яркими вспышками света. Толпа гудела, танцпол жил своей жизнью. Ваня заказал виски сразу двойной, выпил, даже не поморщившись, и снова заказал. Саша встал рядом, сдержанно пил пиво, контролируя, чтобы Ваня не ушёл в полный астрал. Даня ушёл вглубь зала, нашёл знакомых, но через десять минут вернулся — не мог оставить их двоих. Они стояли втроём у барной стойки, как чужие на празднике жизни. Музыка давила на уши, но внутри каждого всё было ещё громче. Ваня вдруг заговорил, перекрывая музыку: — Я ненавижу этот день. Завтра... завтра меня просто не станет. Саша посмотрел на него долгим взглядом и впервые позволил себе сказать вслух то, что всегда держал внутри: — Так не давай себе исчезнуть, Вань. Сделай хоть что-то. Улыбка парня дрогнула, и он опустил голову. Руки дрожали. — Я... не знаю как. Кашин только злобно рассмеялся и глотнул свой коктейль. — Завтра ты поймёшь, — сказал он. — Или ты мужик, или тебя просто смоет. Они пили, танцевали, орали друг другу в ухо глупости, но каждый понимал: всё это только ширма. У Вани в голове стояло одно — завтра. Последний вечер свободы, последний вечер, когда всё ещё можно перевернуть. И где-то глубоко внутри он знал: утром он проснётся другим человеком. Вопрос лишь в том, сломается ли он окончательно или решит идти до конца. Клуб гудел, будто весь город решил собраться именно здесь. Басы били прямо в грудь, свет резал глаза, толпа двигалась как единое тело. Но для Вани всё это было приглушённым шумом. Казалось, он стоит в аквариуме: вокруг танцы, смех, алкоголь, а у него внутри — только один зацикленный вопрос: завтра она станет чужой. Он пил быстрее, чем обычно, не чувствуя вкуса. Виски жёг горло, но не пробирал так, как хотелось. Саша держался рядом, наблюдая за ним, будто контролировал каждый его шаг. Даня исчезал и возвращался, но в итоге опять завис возле них, слишком нервный, чтобы расслабиться. — Я не могу, — резко сказал Ваня, когда они втроём оказались в небольшом закутке за баром, подальше от толпы. — Я просто не могу это принять. Петров вопросительно посмотрел на него, но молчал. Кашин затянулся сигаретой, шумно выдохнул дым и скривился. — Не можешь? — в его голосе звучала злость. — А что ты сделал для того, чтобы она была твоей? Эта фраза, простая и холодная, ударила Ваню сильнее любого алкоголя. Он будто захлебнулся воздухом, отстранился и уставился на друга так, будто хотел ударить. Но не ударил — только склонил голову и сжал кулаки. — Ты думаешь, я не пытался? — выдавил он сквозь зубы. — Я живу с этим каждый грёбаный день. Я сходил с ума, я рвал себе голову, я... Он осёкся, голос дрогнул, и он отвернулся. Саша положил руку ему на плечо, но Даня не отступил — наоборот, продолжил давить: — Ты живёшь с этим в своей голове, понял? В своей. Но в реальности? Ты сделал что-нибудь? Ты сказал ей хоть раз, что она нужна тебе? Или только молчал и смотрел издалека, пока кто-то другой брал её за руку? Толпа вокруг взорвалась аплодисментами — диджей переключил трек, зал взорвался от битов. Но в этом углу было так тихо, что казалось, весь клуб исчез. Бессмертных закрыл глаза, пальцы дрожали. Виски ударил в голову, но это не притупляло боль, а только усиливало её. — Ты не понимаешь... — глухо сказал он. — Это не так просто. — Это всегда просто, — резко отрезал Даня. — Либо ты берёшь своё, либо смотришь, как его берут другие. Саша, обычно спокойный, даже мягкий, в этот момент не выдержал. Его голос был низким и глухим, но срывался на рычание: — Даня, хватит. — Чего хватит? — огрызнулся тот. — Пусть он наконец признается сам себе, что просрал всё, что только можно. Бессмертных резко поднялся с места, опрокинув на пол стакан. Стекло звякнуло, разлетелось осколками. Несколько людей обернулись, но быстро отвернулись обратно — мало ли, кто-то просто перебрал. — Замолчи, — выдохнул Ваня. Его глаза блестели, в них было что-то дикое. — Просто замолчи. На секунду казалось, что он сорвётся. Но вместо этого он просто прошёл сквозь толпу, вывалился на улицу и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Ребята вышли за ним через пару минут. Ваня стоял у машины, прислонившись к капоту, голова запрокинута к небу. — Я её люблю, — сказал он вдруг, тихо, почти беззвучно. — Настолько, что это ломает меня каждый день. Но если завтра она скажет "да" другому... я не смогу даже дышать. Никто не ответил. Саша посмотрел на него долгим взглядом, в котором не было ни осуждения, ни жалости — только понимание. Даня отвернулся, закурил снова, но в его жёсткой позе чувствовалось что-то другое, не злость, а скорее бессилие. Ночь тянулась бесконечно. Они ещё вернулись внутрь, ещё пили, но разговоры уже были не про шутки и треки. Это был вечер перед концом — и каждый из них чувствовал, что завтра всё изменится.

***

Утро ударило по Ване так, будто кто-то расколол череп изнутри. Он открыл глаза и сразу зажмурился: свет из окна резал, в голове гудели басы вчерашнего клуба, пересмешанные с алкоголем и словами, которые Даня всадил в него, как нож. Он лежал на диване в чьей-то квартире — то ли у Петрова, то ли у каких-то рандомных людей, куда их занесло после клуба. Воздух был тяжёлый, пахло перегаром и табаком, на полу валялись пустые бутылки. Саша спал прямо на ковре, подложив куртку под голову, Даня сидел у окна, закуривая уже третью сигарету подряд. — Очнулся, — сухо сказал он, не оборачиваясь. Ваня медленно сел, схватившись за голову. Горло пересохло, всё тело ныло. Но похмелье было пустяком по сравнению с мыслью, что сегодня тот самый день. — Который час? — сипло выдавил он. — Девять , — ответил Даня. Ваня потер лицо ладонями, сердце колотилось так, будто он уже бежал марафон. Ещё полдня — и Ева выйдет в белом платье, возьмёт за руку Артёма и станет его. Чужой. Навсегда. — Я не могу, — сорвалось у него. Голос дрогнул, прозвучал почти по-детски, отчаянно. — Я не вынесу это, пацаны. Я не... Саня поднял голову с ковра, сонный, но сразу же сосредоточенный. Он молчал, только смотрел. Даня затянулся, выдохнул дым и резко сказал: — Так сделай хоть что-нибудь. Ваня поднял на него мутные глаза, красные от недосыпа и алкоголя. — Что я могу? Всё уже решено. — Это ты решил, что решено, — жёстко перебил Даня. — Ты сидел, молчал, страдал, жаловался нам. А она там... одна. Думаешь, ей легко? Думаешь, ей не страшно? Эти слова будто разорвали его изнутри. Ваня резко поднялся, пошатнулся, но удержался, сжал кулаки. Его трясло. — Я не знаю, что делать... — почти прошептал он. — Я клянусь, я не знаю. Саша медленно встал, подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Голос его был тихим, но в нём чувствовалась сталь: — Знаешь. Просто боишься. Тот поднял голову, и на секунду показалось, что он действительно сейчас решится. Но в груди что-то застряло: страх, паника, нежелание верить, что ещё можно всё изменить. Он выдохнул, словно сдавшись. — Сегодня... её день, — сказал он глухо. — Я не имею права. Тишина навалилась тяжёлым грузом. Рыжий зло швырнул окурок в пепельницу, Петров отвернулся к окну. В этот момент стало ясно: решение — за ним, и только за ним. Ночь была долгой, но день обещал стать бесконечным.

***

Утро началось слишком рано. Еве казалось, что она только закрыла глаза после бессонной ночи, как уже раздался стук в дверь её гостиничного номера. Сначала мягкий, почти деликатный — будто кто-то боялся потревожить её сон. Но затем настойчивый: «Ева, пора! У нас график!» Она открыла глаза и уставилась в потолок. Белый, глянцевый, холодный. Всё внутри сжалось. Хотелось лишь натянуть одеяло на голову и остаться в этой пустоте. Но дверь уже распахнулась — и в номер вошла Диана, менеджер, за ней стилисты, визажисты, помощники. Суета ворвалась вихрем. — Подъём, невеста! — слишком бодро бросила Диана. — Сегодня твой день, улыбайся. Еве захотелось рассмеяться. Мой день? С какого момента он стал её? Всё, что происходило, принадлежало кому угодно — родителям, Артёму, их миру, их амбициям. Но точно не ей. Её подняли буквально за руки, усадили в кресло у зеркала. Стилист быстро расчесывал волосы, сбрызгивая лаком, визажист с холодным лицом выстраивал палитру тонов и помад. — Чуть светлее тени. Да, именно так. — — Волосы соберите выше, чтобы фата ложилась идеально. — — Чуть меньше хайлайтера, она и так сияет. Они говорили так, будто её самой в комнате не было. Девушка сидела неподвижно, чувствуя, как на неё накладывают слои — макияжа, лака, чужих ожиданий. Её лицо исчезало под чужими руками, становясь чужим отражением. Платье принесли ближе к десяти. Белое, тяжёлое, со шлейфом, расшитым камнями. Оно пахло дорогим ателье и чужой жизнью. Ей помогли надеть его, застегнули бесконечные крючки на спине. Каждое движение было механическим, словно надевали невесту на манекен. Когда фата упала на её волосы, она впервые посмотрела в зеркало. И не узнала себя. Перед ней сидела женщина с безупречно уложенными волосами, идеально выведенными стрелками, в платье, о котором мечтали тысячи. Но внутри этого образа было пусто. Ева почувствовала тошноту. Всё это — чужое, липкое, невыносимое. — Ну что, красотка, готова? — улыбнулась Диана, подмигнув. — Артём Николаевич будет в шоке, когда тебя увидит. «Артём Николаевич...» — имя прозвучало как приговор. Ева кивнула, но ничего не сказала. Когда все, наконец, вышли, оставив её на пару минут «отдохнуть», она осталась одна. Тишина ударила в уши. Села на край кровати, глядя в окно. Город жил своей жизнью, машины сновали по трассе, люди спешили по делам. И только она была заперта в этой белой клетке. Слёзы подступили к глазам, но она резко моргнула. Нельзя. Макияж испортится. Даже плакать ей сегодня запрещено. И в этот момент дверь тихо щёлкнула. Ева вздрогнула, подумала, что вернулись визажисты, но нет. В проёме стоял Ваня. Не в костюме, не в какой-то торжественной одежде. Простой — чёрная рубашка, немного мятая, тёмные брюки. Но в руках — огромный букет. Настолько большой, что он будто прятался за ним. Белые розы, вплетённые с сиренью, пахнущие так ярко, что запах вмиг перебил аромат лака и пудры. Он шагнул внутрь, и весь воздух в номере изменился. Ева застыла. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что в ушах зазвенело. — Ты... — её голос дрогнул, сорвался. — Что ты здесь делаешь?.. Ваня опустил букет на столик рядом, глядя прямо на неё. И от его взгляда у неё перехватило дыхание: в нём было всё — ярость, отчаяние, нежность, страх. Словно он жил эти месяцы только этим моментом. — Я не мог не прийти, — сказал он хрипло. Ева сглотнула, сжала подол платья, будто пытаясь удержать себя от падения в ту пропасть, которую он открыл своим появлением. И в тишине между ними звенел каждый вдох, каждый удар сердца. Он стоял напротив неё, высокий, мрачный, сжатый весь до последнего мускула, словно только что отвоевал у себя самого право сюда войти. Девушка сидела на краю кровати, в платье, слишком тяжёлом для её хрупкого тела, и впервые за всё утро ощутила, что дышит по-настоящему. Но дыхание было неровным — как у того, кто вот-вот сорвётся. — Тебе нельзя здесь быть, — выдохнула она, будто на автомате, но сама не отрывала глаз от него. — А тебе можно? — его голос был низким, почти срывающимся. — Сидеть здесь, ждать, когда тебя поведут к нему, как к чёрту на приговор? Слова ударили слишком метко. Ева сглотнула, пальцы сильнее сжали ткань платья, ногти впились в кружево. — Ты не понимаешь, — она попыталась увести взгляд, но не смогла. — Всё уже решено. — Кем? — резко перебил Ваня. — Лерой? Ей похер, Ева. Николаевичем? Ему тоже похер, он просто хотел тебя как красивую картинку. А ты? Тебе самой на себя тоже похер? Он сделал шаг ближе. Цветы на столике качнулись, несколько лепестков упали на пол. — Замолчи, — прошептала она. Но в этом шёпоте не было силы, только просьба. — Нет, — он качнул головой, и в глазах у него блеснуло отчаяние. — Я уже слишком долго молчал. И он заговорил, почти сбивчиво, но каждый звук резал ей сердце: — Ты мне снилась, Ева. Каждую ночь, мать его. Я просыпался и не мог понять, что делать. Я смотрел твои стримы, как идиот, даже когда ты не замечала. Я не мог работать, не мог есть. Машина у меня сдохла, я даже её не смог в сервис отвезти — сил не было. Пришлось купить новую. Я, блядь, задыхался без тебя. А теперь ты сидишь тут, готовая выйти за него, будто всё это — твоя жизнь. Она не выдержала, прикрыла лицо руками, но Ваня подался вперёд, почти сорвал её ладони, заставил смотреть на себя. — Ответь мне честно, — его голос дрожал. — Ты этого хочешь? Вот так? В платье, с фатой, с человеком, к которому у тебя ни капли чувства? Ева молчала. Внутри всё рушилось. Вчера она думала, что смирилась. Сегодня — что выдержит. Но сейчас, глядя в его глаза, она поняла: нет. — Ваня... — прошептала она, и губы её дрожали. — Это не так просто. — А что ты сделала для того, чтобы было просто? — голос его стал жёстче, но глаза блестели болью. — Ты хоть раз выбрала себя? Или всегда только их? Она всхлипнула, едва заметно кивнув, как будто соглашаясь — он прав. Ей не хватало воздуха, корсет платья давил, сердце билось так, что казалось, сейчас прорвёт ткань. Парень осторожно коснулся её щеки — кончиками пальцев, едва-едва. И она замерла, будто от этого прикосновения решалось всё. — Скажи мне, — он говорил тише, чем шёпот. — Один раз. Что ты хочешь. Девушка прикрыла глаза. Внутри всё рвалось наружу: страх, вина, боль, но сильнее всех — желание. Она открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Тебя, — выдохнула она. И в этот момент тишина в номере стала оглушающей. Бессмертных не дал ей ни секунды на то, чтобы пожалеть о сказанном. Его рука соскользнула с её щеки к затылку, пальцы вплелись в гладкие пряди, и он наклонился так стремительно, что она даже не успела вдохнуть. Поцелуй был не мягким — жадным, глубоким, как у человека, который слишком долго держал всё внутри и, наконец, сорвался. Фата сбилась на бок, коснулась пола, платье зашуршало от её резкого движения — она вцепилась в его рубашку так, будто без этого упадёт. Он прижал её к себе, и на секунду мир перестал существовать: ни отельного номера, ни этого блеклого утра, ни чужих голосов за дверью. Только их дыхание, смешанное в одном рваном ритме. Он поцеловал её снова — грубее, чем в первый раз, и будто на грани того, чтобы сломаться самому. Его губы были горячими, руки сильными, но в каждом движении чувствовалась не похоть — отчаянная жажда. Он хотел убедиться, что она живая, что она здесь, что не уйдёт. Ева отвечала так же яростно, будто боялась, что это последний раз. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках. Её губы, тронутые помадой, оставляли след на его, но она не остановилась, наоборот — ещё ближе, глубже, жаднее. Когда он оторвался, у обоих сбилось дыхание. Лбы их соприкоснулись, и на мгновение повисла тишина, наполненная только их шумными вдохами. Дягилевазакрыла глаза, чувствуя, как горит лицо, как тяжёлое платье сковывает движения, как от его запаха кружится голова. Он смотрел на неё так, будто в мире не существовало больше ничего. И она знала: это правда. — Ева… — сорвалось у него хрипло, и пальцы всё ещё не отпускали её волосы, будто он боялся, что она исчезнет. Она не ответила. Просто чуть наклонилась вперёд и снова коснулась его губ — коротко, тихо, как признание, которое невозможно произнести словами. Он ещё держал её за затылок, когда за дверью послышались первые шаги и приглушённые голоса. Ваня напрягся, пальцы сжали её волосы чуть сильнее, но он не отстранился. Ева дышала часто, тяжело, и смотрела прямо ему в глаза — распахнутыми, тёмными, в которых отражалось всё то, о чём они оба годами молчали. Тишину комнаты прорезал резкий стук. Сначала лёгкий, будто пробный, а потом настойчивее. — Ева Сергеевна, пора спускаться… — женский голос, официозный, чужой. Она вздрогнула, как от выстрела. Но не двинулась. Её руки всё ещё были на его груди, пальцы цепляли ткань пиджака, словно она держала его на плаву — или себя. Ваня чуть улыбнулся краем губ, хотя в этой улыбке было столько боли, что она обожгла сильнее любого поцелуя. Его взгляд скользнул вниз — на белоснежное платье, фату, сложные узоры на лифе, и снова вернулся к её глазам. — Ты… — начал он хрипло, но остановился, сглотнул и выдохнул, — чертовски красивая. Стук в дверь усилился. — Ева Сергеевна? Все ждут! Она моргнула, и в это мгновение в её глазах блеснули слёзы — те, которые она всегда так умело прятала. Но сейчас, перед ним, не смогла. Он поймал её ладонь, прижал к своим губам, задержался, будто хотел впитать в себя это касание. — Держись, — выдохнул он почти шёпотом, так тихо, что это могло показаться сном. Ева с усилием высвободила руку, провела пальцами по его щеке — быстро, как украденное движение, — и отстранилась. Подошла к зеркалу, поправила сбившуюся фату. В отражении она видела: он всё ещё стоит посреди комнаты, сжимая букет так, что зелёные стебли едва не ломаются. Стук стал громче, за дверью уже говорили о том, что нужно поторопиться. Она обернулась ещё раз. Их взгляды встретились — и этого хватило. Он положил букет на край кровати, шагнул к двери, открыл её и, не глядя на тех, кто стоял снаружи, вышел. А Ева осталась в тишине, в белом платье, с горящими губами и сердцем, которое в тот момент окончательно перестало быть её собственным. В коридоре отеля за Еву тут же подхватили ассистенты, поправили подол, пригладили фату. Она шла по длинному ковровому покрытию, а в ушах всё ещё звенел его голос — короткий, обрывочный, словно он вложил в неё всю свою злость и всю нежность одновременно. Двери в зал распахнулись, и её ударило светом софитов и гулом голосов. Свадьба была именно такой, как хотел Артём Николаевич: показательной, роскошной, с прессой и людьми из всего шоу-бизнеса. Ряды гостей тянулись вдоль, камеры вспыхивали, и каждый второй взгляд скользил по ней как по экспонату. У алтаря стоял он — в идеальном костюме, сдержанный, статный, с натянутой улыбкой. Артём Николаевич. Мужчина, с которым ей предстояло связать жизнь. Но к её руке прикоснулась другая ладонь. Даня. Он встретил её взгляд так серьёзно, будто понимал всё до последней детали. Сжал пальцы — крепко, уверенно. И без слов сказал: «Я здесь. Я тебя проведу». Ева глубоко вдохнула. Сердце билось так громко, что заглушало орган. Она чувствовала под собой каждый шаг — как будто ноги налились свинцом. Гости замерли, повернув головы. В первом ряду сидели Лера, которая, как всегда, пыталась держать лицо, но глаза у неё были влажными; рядом — Дрейк с каменной физиономией. Чуть дальше — Мазелов, который смотрел настороженно, словно ждал чего-то. Братишкин, хмурый, с руками на коленях, не сводил глаз с неё. И среди сотен лиц — Ваня. Где-то сбоку, в тени, но он был. Стоял, будто из последних сил держался, чтобы не шагнуть к ней. Он выглядел неуместно в этой глянцевой картинке: небрежный пиджак, тёмные глаза, впившиеся в неё так, что каждый её шаг отзывался острой болью внутри. Орган усилился, и она пошла. Даня вёл её уверенно, почти жёстко, будто хотел поддержать своей силой. И в какой-то момент склонился ближе, так, чтобы никто не услышал, и прошептал: — А что ты сделала для того, чтобы это было твоим выбором? Слова ударили её сильнее музыки. Она не ответила. Просто сжала его руку так, что костяшки побелели. Зал смотрел, аплодировал, кто-то шептался. А она шла к алтарю, к будущему, которое чувствовалось чужим. Орган стих, и зал словно замер, ожидая кульминации. Ева стояла под аркой цветов, в белом платье, идеально подобранном стилистами, но внутри у неё было ощущение, что это не она — будто кто-то другой в этой шелковой ловушке. Артём Николаевич шагнул к ней, протянул руку. Его улыбка была безупречной, такой, какой улыбался он на деловых встречах и в интервью. Взгляд уверенный, спокойный, будто уже всё решено. Она вложила руку в его ладонь, и по залу прошёл одобрительный ропот. Ведущий с голосом актёра театра зачитывал клятвы — пафосно, с длинными фразами о верности, поддержке, «счастливой совместной жизни». Гости кивали, кто-то снимал в прямом эфире, каждая секунда уходила в сеть. А Ева чувствовала, как пересыхает рот. Все слова казались пустыми, чужими. Она слушала Артёма, который произносил клятву — красиво, уверенно, будто читал речь на конференции. И только в конце, когда он посмотрел на неё и сказал «Ты — мой выбор», — у неё кольнуло в груди. Ей настала очередь. Микрофон был рядом, сотни глаз, вспышки камер. Она открыла рот — и на секунду потеряла голос. В голове вспыхнуло лицо Вани: его глаза в номере отеля, его губы, его запах. Его сдержанный, почти отчаянный поцелуй, которым он будто метку на ней оставил. —Ева? — ведущий слегка наклонил голову. Она собралась. Глубокий вдох, и слова пошли — ровно, с тем же пафосом, что требовался. Но внутри каждое слово было ложью. Она знала это и отдавала себе отчёт в том, что врёт на глазах у всех. — Я обещаю быть рядом, обещаю поддерживать… — её голос звучал уверенно, даже слишком. Словно она сама себя убеждала. Зал вздохнул, кто-то даже утер слезу. И в этот момент её взгляд всё-таки нашёл его. Ваня стоял в глубине, чуть сбоку, за спинами. Его лицо было жёстким, губы сжаты, глаза тёмные, полные боли. Он смотрел на неё так, будто хотел сжечь к чертям весь этот зал, только бы вырвать её из чужих рук. Но он не двинулся. Не сделал ни шага. — Объявляю вас мужем и женой. Аплодисменты. Вспышки камер. Артём наклоняется, целует её в губы — уверенно, публично. Гости хлопают, кричат, кто-то поднимается со своих мест. В этот миг Ева чувствует, как мир вокруг гудит, как от удара в висках. Даня стоит сбоку, его взгляд тяжёлый, задумчивый. Лера прикрывает рот рукой, будто боится, что выдаст её эмоции. Братишкин и Мазелов переглядываются, у обоих каменные лица. Дрейк сидит неподвижно, словно статуя. И только Ваня, всё так же неподвижный, но взгляд его был настолько обжигающим, что Ева едва не пошатнулась на месте. Она улыбнулась — для камер, для гостей, для Артёма. Но внутри знала: эта улыбка больше похожа на крик. Банкет начался с пафоса. Огромный зал, хрустальные люстры, официанты с подносами, бесконечные бокалы шампанского, громкие тосты, вспышки камер. Всё выглядело так, будто этот вечер поставлен по сценарию. Ева сидела за главным столом рядом с Артёмом, слушала его уверенный смех, его сухие реплики в адрес гостей. Смотрела на него — и не могла избавиться от ощущения, что она сидит рядом с чужим. И что чужой этот вечер тоже. Даня всё это время был неподалёку. Он не улыбался, пил мало, слушал внимательно. Его взгляд то и дело задерживался на Еве. Не с ненавистью, не с осуждением — а с какой-то тяжёлой усталостью. Словно он старший брат, который до последнего верил, что она не сделает глупость. Но она сделала. Когда музыка гремела, а гости вставали танцевать, Даня поймал момент, когда Ева на секунду вышла в коридор — просто вдохнуть, снять напряжение. Он догнал её у окна, где она стояла в платье, с фатой, держа в руках бокал, но так и не пригубив. — Ну что, принцесса, — голос его был низким, ровным, но без тепла, — довольна? Она вздрогнула, обернулась, и по её лицу было видно: она не ожидала от него такого тона. — Даня… — она чуть опустила глаза, — я… — Ты выбрала Артёма, — перебил он, делая шаг ближе. — Не Ваню. Не себя даже. Его. — В голосе прозвучала сталь. — И не говори мне, что это любовь. Ева прижала бокал к груди, будто щит. Ей стало не по себе. — Это… решение. Так надо, — произнесла она, но даже для себя прозвучало фальшиво. — Так надо, — усмехнулся Даня. — Ты слышишь себя? Ты всю жизнь была слишком умной, слишком дерзкой, слишком живой для таких слов. — Он прищурился, опустил голову чуть ближе. — А теперь стоишь передо мной как кукла. Красивая, дорогая, но пустая. Она дернулась, будто он ударил её. — Ты не понимаешь… — Я всё понимаю, — перебил он, и в голосе зазвучало то, чего она раньше не слышала — разочарование. Глубокое, холодное. — Просто ты решила отвернуться от того, кто по-настоящему тебя видел. И выбрала того, кто умеет лишь показывать. Она не выдержала — глаза увлажнились, дыхание сбилось. Но Даня не смягчился. — Я всегда был за тебя горой, всегда защищал. Как брат, даже когда ты вела себя как идиотка. Но сегодня… — он качнул головой, — сегодня ты сама себя предала. Тишина повисла между ними. В зале смеялись, играла музыка, а здесь, в коридоре, стояла гнетущая пауза. Ева отвернулась, будто не выдержав этого взгляда. — Даня… пожалуйста. Не говори так. Он выдохнул, закрыл глаза на секунду, будто собирался. Потом заговорил тише: — Я желаю тебе счастья, Ева. Но только знай: сегодня ты убила в себе ту девчонку, за которую я всегда стоял горой. И он ушёл. Просто развернулся и пошёл обратно в зал, оставив её у окна — белую, красивую, но с дрожащими руками. Ева осталась одна. И в какой-то миг ей показалось, что тосты и музыка там, в зале, звучат как издёвка.

***

Ночь. Москва жила своей особой жизнью: стеклянные башни светились окнами, шоссе тянулись нескончаемыми огнями фар, витрины отражали свет неоновых вывесок. Ваня вёл новый Мерседес, внутри всё было идеально — мягкий свет приборной панели, тихое урчание двигателя, кожа руля под ладонью. Всё это выглядело красиво, дорого, будто из чужой жизни. Но ему внутри было так пусто, что даже эта красота не имела смысла. Он ехал куда-то без цели, просто скользил по ночным улицам. Его взгляд был прикован к дороге, но мысли… они были там, в отеле, у алтаря, где он видел её. Белое платье, сияние света, фата, и рядом не он. Ваня сжимал руль до боли, будто только это удерживало его от того, чтобы разбиться в лепёшку прямо на МКАДе. И вдруг в колонках заиграла песня. С первых аккордов он узнал её — Егор Крид, «Не могу». Смешно: трек, который он раньше мог отмахнуться, казался банальным, сейчас вошёл в него ножом. Каждое слово будто было написано про него, про то, как он стоит в стороне, как видит, что его жизнь уходит из рук, как не может остановить. Он не успел сдержаться. Сначала просто ком подкатил к горлу, дыхание стало тяжёлым, неровным. Потом по щеке медленно скатилась первая слеза. Он стирал её ладонью, будто не хотел признать, но слёзы шли одна за другой, и вскоре он уже плакал по-настоящему, глухо, тяжело. Смотрел на огни города сквозь мокрое стекло глаз, а в груди всё рвалось наружу. «Она не со мной. Никогда уже не будет», — звучало в голове. Руль он держал так, будто без него машина разлетится. И в какой-то момент он понял: впервые за долгое время он позволил себе быть слабым. Не перед другом, не перед ней, а один на один с этим городом и этой дорогой. Музыка играла громко, слова били прямо в сердце. Ваня остановился на обочине, уткнулся лбом в руль и выдохнул, как будто внутри него что-то сломалось. Слёзы катились свободно, он даже не пытался их больше остановить. Всё — этот момент стал точкой, где он признал: он проиграл. Он потерял её. Долго сидел так, пока машина тихо урчала на холостом ходу. И только когда внутри стало совсем пусто, он дрожащей рукой достал телефон. Экран засветился, отразив его заплаканное лицо. В списке контактов палец остановился на одном номере — «Мама». Он нажал вызов. Гудки тянулись вечность, и вдруг знакомый, сонный голос: — Вань? Что случилось? И он не выдержал. Голос сорвался, слова рвались обрывками: — Мам… я… я всё потерял… — он прикрыл глаза, вцепившись пальцами в руль. — Всё… я не смог… Она что-то тихо говорила в трубку, успокаивала, звала домой, просила дышать. Но он её почти не слышал. Он просто сидел в этой машине, с разбитым сердцем, и впервые за много лет говорил вслух то, что грызло его изнутри. Москва продолжала шуметь, жить своей жизнью. А он, один в огромном городе, наконец позволил себе рухнуть. Парень долго не решался ехать. Просто сидел на обочине, глядя, как мимо пролетают редкие машины, и слушал дыхание города, в котором он чувствовал себя никому ненужным. Но голос матери в трубке — тихий, трепетный, тёплый — словно вытянул его из этого оцепенения. Она не задавала лишних вопросов, не пыталась вдаваться в детали. Только повторяла: «Приезжай домой, сынок. Просто приезжай». И он поехал. Медленно, словно каждое нажатие педали давалось с усилием. Улицы ночной Москвы, по которым он столько раз гонял с музыкой и смехом, теперь казались ему чужими и пустыми. Он ехал почти машинально, мысли были спутаны, глаза красные, но в груди всё ещё гудело эхо песни и образ её в белом. Когда Ваня подъехал к родному двору, время будто свернулось. Панельные дома, знакомый подъезд, тусклый фонарь над входом — всё это пахло детством, тем временем, когда боль казалась другой, легче переносимой. Он вышел из машины, хлопнул дверью и на секунду задержался, втянул воздух. Мама уже ждала. Как будто знала. Он поднялся по лестнице, и когда дверь открылась, её силуэт в халате и тёплый запах домашнего уюта ударили в сердце сильнее любых слов. Он не успел ничего сказать — просто шагнул внутрь, и она сразу обняла его. Обняла так крепко, как когда-то маленького, и Ваня вдруг осознал, что у него нет больше сил держаться. Он рухнул в эти объятия, как в последний остров, и впервые за долгое время позволил себе разрыдаться по-настоящему. Не в подушку, не в тишине машины, не украдкой. В голос, тяжело, судорожно, уткнувшись лицом в маминое плечо. — Тш-ш-ш… всё, сынок, — шептала она, гладя его по волосам. — Я рядом. Всё пройдёт. Ты не один. Он дрожал, сжимал её, как ребёнок, и в этот момент действительно чувствовал себя тем самым мальчишкой, которого мама всегда умела успокоить. Он говорил тихо, сбивчиво, почти бессвязно: — Я не смог… я не удержал её… я всё потерял, мам… — и каждый раз, когда он это произносил, внутри становилось ещё больнее. Она не перебивала. Просто слушала, позволяла ему выговориться, будто собирала на себя его боль. И чем дольше он говорил, тем меньше оставалось в груди этой рвущей тоски, хотя слёзы не прекращались. Они сидели на диване, и он, вытянувшись, положил голову ей на колени, как когда-то давно, в детстве. Она перебирала его волосы, целовала в макушку, шептала что-то простое, тёплое. А он лежал, сморщившийся, выжатый, и постепенно стихал. В какой-то момент Ваня понял: в эти минуты он наконец-то позволил себе быть слабым. Не перед стримом, не перед друзьями, не перед ней. Перед самым близким человеком. И это было спасением. Он уснул прямо так — с красными глазами, в смятой одежде, словно маленький котёнок, прижавшийся к матери. А она сидела, гладя его по голове, и смотрела в окно, где медленно серел рассвет.