я за ним в пропасть

Неделя пролетела для Евы как в тумане. Она словно выпала из собственной жизни: дни складывались в одну бесконечную серую линию, и каждый новый начинался одинаково — тяжело, с горечью во рту и болью в висках. Она поднималась поздно, чаще всего уже после полудня, с ощущением, будто её тело отказывается жить. Умывалась машинально, натягивала на себя дорогие вещи, которые подбирали стилисты, но в зеркале видела не икону, которой её пытались сделать, а пустую оболочку. Артём вёл себя спокойно, даже слишком — не кричал, не давил на неё напрямую. Но в его взгляде было что-то новое, что-то тяжёлое, от чего у Евы сводило желудок. Он смотрел так, будто проверял, будет ли она делать всё «как надо». И она делала. Сидела за столом, елa, когда он ел, появлялась на встречах, когда он просил, улыбалась на камеру, даже когда внутри её выворачивало. Лера зачастила в дом — всегда бодрая, с советами, с этой мерзкой ноткой снисхождения в голосе. — Тебе нужно держать себя в руках, Ева, — повторяла она. — Артём даёт тебе всё: статус, будущее, стабильность. Твоя обязанность — соответствовать. Ева кивала, делала вид, что слушает. Но внутри её всё кипело. После каждого визита Леры она закрывалась в ванной и могла часами сидеть на холодной плитке, уткнувшись в колени, не в силах даже плакать. Работа стала адом. Она выполняла всё, что требовали рекламодатели, но делала это механически. Даже стримы, которые раньше были её стихией, теперь казались обязаловкой. Она сидела перед камерой, улыбалась, флиртовала с чатом, но за пределами кадра её глаза оставались пустыми. Чат, как всегда, чувствовал: «Ева, ты какая-то уставшая», «Ты больше не горишь, как раньше», «Что с тобой?» — сотни сообщений, но она лишь кривила губы и продолжала играть роль. А по ночам — кошмары. Она просыпалась от собственного крика, вся в холодном поту, и видела рядом Артёма — он спал спокойно, размеренно, будто ничего в мире его не тревожило. Иногда он просыпался, поворачивался к ней и шептал: — Спи. Завтра тяжёлый день. И она снова закрывала глаза, не имея сил спорить. За эту неделю она похудела ещё сильнее. Кофейные чашки и бокалы с вином сменяли друг друга, еда почти не лезла. Она была нервной, раздражённой, но при этом абсолютно безвольной. И самое страшное — она чувствовала, что теряет саму себя. Её имя, её бренд, её успех — всё это жило отдельно от неё. А внутри оставалась только одна мысль: я загнанная лошадь.

***

Вечер в Москве выдался прохладный, но ясный. Город переливался огнями, рестораны были полны, и казалось, что жизнь вокруг кипит, но для Евы всё было словно за стеклом. Артём уехал в командировку в Питер — на несколько дней, с привычной сухой фразой «держи себя в руках». В его отсутствие дом казался слишком большим, слишком пустым. Охранник, приставленный к ней, раздражал, но спорить смысла не было: с ним приходилось мириться, как с частью своей новой жизни. В этот вечер она решилась — написала Ване. Ничего особенного, всего пару слов: «Ты где? Может поужинаем?» Он ответил почти сразу, и сердце у неё сжалось. Она знала, что делает шаг, который лучше было бы не делать, но не могла остановиться.

***

Ресторан был один из тех, куда Артём водил своих партнёров — с приглушённым светом, мягкой музыкой и официантами, двигающимися так, будто их и нет. Ева вошла, в платье кремового оттенка, без показного гламура, но от этого ещё более красивая. За её спиной, как тень, шёл охранник. Ваня уже ждал. Он сидел за столиком у окна, в простом чёрном свитшоте и джинсах. На его фоне всё вокруг выглядело слишком вылизанным. Он поднял взгляд, когда она появилась, и в нём мелькнуло что-то… тёплое. Совсем не то, что было тогда, когда он кричал на неё, когда ненавидел и рвал её словами. Сейчас он смотрел иначе. — Ты всё-таки пришла, — тихо сказал он, когда она села напротив. Она усмехнулась, поднимая бокал воды, чтобы скрыть дрожь пальцев. — А ты думал, я испугаюсь? Он хмыкнул, чуть наклонив голову. — Я думал, ты слишком занята своим идеальным браком. Эти слова могли бы ранить, но прозвучали мягче, чем она ожидала. И вдруг стало легче. Она поймала себя на том, что впервые за долгое время улыбается по-настоящему. Разговор пошёл сам собой. Они говорили о ерунде: о том, как изменилась Москва, о стримах, даже о том, что меню в этом ресторане чересчур пафосное. Охранник сидел за соседним столом и будто не слышал, но Ева чувствовала его присутствие каждой клеткой. Всё равно это не мешало — напротив, в этом было что-то щекочущее, как будто они играли в опасную игру. Она смеялась над его шутками так, что официанты бросали на них взгляды. Ваня смотрел на неё и не верил, что перед ним та же Ева, которая неделю назад выглядела мёртвой внутри. Сейчас она словно ожила. — Ты изменилась, — сказал он, когда между ними повисла короткая пауза. — В худшую сторону? — она склонила голову набок, словно проверяя, скажет ли он правду. — В… усталую, — честно ответил он. — Но сегодня… ты похожа на себя. Ту, настоящую. Она замолчала, опустив глаза к бокалу. И впервые за долгое время почувствовала комок в горле. — А мне казалось, что та я давно умерла, — прошептала она. Ваня хотел что-то ответить, но не стал. Просто накрыл её руку своей — не слишком долго, не слишком заметно. Но этого было достаточно, чтобы у неё закружилась голова. В тот вечер они не касались тем прошлого, не вспоминали ни свадьбу, ни ссоры. Всё это будто растворилось. Они сидели напротив друг друга, и это было так просто и так страшно одновременно — потому что в этих простых словах и взглядах было больше, чем во всех их прошлых драмах. Когда Ева вышла на улицу, охранник тут же шагнул за её спину, но ей было всё равно. Ваня шёл рядом, руки в карманах, слегка сутулый, но в его походке было что-то непривычно спокойное. Они остановились у её машины. — Спасибо, — сказала она, сама не зная, за что. — Ты ещё благодаришь меня, — усмехнулся он.— сегодня праздник какой то? Она хотела ответить колкостью, но вместо этого просто улыбнулась. И этот момент был чище и дороже всего, что с ней происходило за последние месяцы.

***

Ева сидела в машине, склонившись к окну, а за стеклом мелькали огни вечерней Москвы. Охранник впереди что-то говорил по телефону, но она его не слышала. Все её внимание было приковано к ощущениям внутри — к странной легкости, которая появилась после ужина с Ваней. Легкости, которую она давно забыла. Она поймала себя на том, что улыбается. Сама себе. Без причины. Без показной маски, без напряжённого «надо». Это было похоже на маленькое чудо — как будто её сердце вдруг вспомнило, как вообще можно смеяться искренне.

***

В особняке царила тишина. Обычно эта тишина давила, превращалась в гул в голове, от которого хотелось бежать, но сегодня она ощущалась иначе. Она сняла пальто, прошла босиком по холлу и опустилась на диван. В голове — его голос, его взгляд, его короткая, почти невесомая ладонь на её руке. И впервые за долгое время её мысли пошли туда, куда она себе всегда запрещала. «А что если?..» Что если жизнь могла бы сложиться по-другому? Что если она не пошла бы за Артёмом в тот день, а осталась рядом с Ваней? Что если бы тогда, много лет назад, они не испугались, не разругались, не упрямо делали вид, что ненавидят друг друга? Она закрыла глаза, и в голове всплыл момент из ресторана: он смотрит на неё спокойно, без злости, без этой его язвительной боли. Просто смотрит. И ей вдруг стало так тепло, что она даже затаила дыхание.

***

Ева резко встала, словно испугавшись собственных мыслей. Подошла к барной стойке, налив себе коньяка, но бокал остался нетронутым. Алкоголь уже не давал облегчения, как раньше. Она поняла, что сейчас ей нужен не он. Нужен был кто-то живой. Нужен был он. Она пыталась отогнать это чувство, говорила себе, что это просто усталость, что ей показалось, что она ведёт себя как глупая девчонка. Но чем больше она спорила с собой, тем отчётливее звучало в голове: «Ты хочешь его. Не просто как спасение. Ты хочешь его рядом». И от этой мысли у неё внутри всё сжалось — страшно и сладко одновременно. Она посмотрела на телефон. Ей хотелось написать Ване. Хотелось услышать его голос, хотя бы на минуту. Но она остановила себя. Слишком опасно. Слишком глупо. Вместо этого она просто взяла плед и легла на диван, прижимая его к себе так, будто обнимала кого-то. Закрыла глаза и впервые за долгие недели уснула не от усталости и таблеток, а потому что сердце было наполнено чем-то другим. Артём ворвался в комнату, и воздух сразу стал тяжёлым. Ева рефлекторно отпрянула назад, прижимая плед к груди, словно это могло защитить. Но он шёл прямо на неё, не оставляя пространства. Его шаги были громкими, резкими, и с каждым ударом каблуков по паркету у неё внутри всё сильнее сжималось. — Ты думаешь, я идиот?! — его голос был резким, как удар хлыста. — Думаешь, я не знаю, что ты делала вчера? С кем сидела, на кого смотрела?! Ева медленно попятилась, пока не упёрлась спиной в стену. Казалось, даже сама комната сжималась вокруг неё. Она чувствовала себя загнанной, маленькой, и это чувство было страшнее любого крика. — Артём… — тихо произнесла она, едва подбирая слова. — Это был просто ужин. — Ужин? — он рассмеялся резко, глухо, и тут же ударил ладонью по стене рядом с её лицом. Ева дёрнулась, сердце ухнуло вниз. — Ты встречалась с ним! С этим ублюдком! Думаешь, я позволю тебе выставлять меня идиотом?! Она замотала головой, как загнанное животное, прижимаясь к углу, будто могла спрятаться в собственную тень. — Я… я не делала ничего… — её голос сорвался, превратился в шёпот. — Заткнись! — Артём резко схватил её за запястье, сжал так, что Ева зашипела от боли. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её, и она видела, как бешено дёргается его челюсть. — Запомни: ты моя. Ты принадлежишь мне. И если я ещё хоть раз узнаю, что ты встречалась с ним… — он задержал паузу, сжимая её руку сильнее, словно проверяя, когда она сломается, — я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще открыла рот. Слёзы жгли глаза, но Ева не позволила им покатиться. Она лишь забилась ещё глубже в угол, стараясь не дышать слишком громко. В этот момент она чувствовала себя не человеком, а зверьком, которого поймали и держат за шкирку. Артём смотрел на неё ещё несколько секунд, потом резко отпустил и шагнул назад. Его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Запомни, Ева. Без меня ты никто. Он развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь так, что стекло в раме дрогнуло. А она осталась сидеть в углу, сжимая пульсирующее запястье и стараясь не расплакаться, хотя внутри всё кричало.

***

С самого утра в особняке царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь звоном посуды на кухне и редким скрипом половиц. Ева ходила по дому, словно в полусне, тяжёлое запястье всё ещё болело после вчерашнего разговора с Артёмом. Она старалась не думать, но внутри было ощущение, будто её держат за горло. И тут, как всегда, без звонка и предупреждения, в дом влетела Лера. Громкие каблуки застучали по мраморному полу, её звонкий голос разнёсся по коридорам. На ней было облегающее платье, волосы уложены идеально, в глазах блестела самоуверенность. Она вошла в гостиную так, будто это её территория. — Евка! — воскликнула она, театрально размахнув сумочкой. — Ты хоть понимаешь, в каком положении ты находишься? Ты должна держать лицо! Ты жена Артёма, не просто какая-то там девчонка с Твича. Все смотрят, все обсуждают, и ты не имеешь права… — она резко оборвала, взглядом окинув Еву, которая сидела в кресле, бледная, в домашнем халате, с опухшими глазами. — Что? — устало произнесла Ева, не в силах даже поднять голову. — Вот именно это! — Лера щёлкнула пальцами. — Твой вид. Посмотри на себя. Ты должна сиять, вдохновлять, а не выглядеть, как жертва. Артём тянет тебя вверх, он даёт тебе всё — деньги, связи, статус. А ты ведёшь себя так, будто тебе сделали одолжение! У Евы внутри всё сжалось. Она сжимала пальцы так сильно, что ногти впивались в кожу ладони. Лера продолжала, не останавливаясь: — Ты должна ему благодарна быть. Ты должна работать над собой, ради него, ради вашего бренда! Вместо этого — что? Ты ноешь, сидишь с бутылкой, портишь себе лицо, тратишь время впустую. Если ты не возьмёшь себя в руки, он просто перестанет терпеть. Поняла? Голос Леры был громкий, уверенный, и от этого Еве становилось только хуже. В висках стучало, дыхание сбивалось. Она чувствовала, как внутри поднимается то самое отчаяние, которому она не хотела давать выхода. Но слова подруги били точно по тем точкам, которые уже были в крови. — Лера… — начала Ева, но та тут же перебила: — Нет, ты меня послушай! Тебе надо перестать играть в бедную девочку. Артём не будет возиться бесконечно. Если ты хочешь удержать его, ты обязана соответствовать! В этот момент Еву словно переклинило. Её начало мелко трясти, руки дрожали, в груди сжалось так, что стало трудно дышать. Она вскочила с кресла и закричала, голос сорвался на истерике: — Хватит! Просто замолчи! Лера отпрянула, ошарашенная, но Ева уже не могла остановиться. Слёзы хлынули сами собой, она всхлипнула, сжала руками голову, словно пыталась заглушить крик изнутри. — Я больше не могу… понимаешь?! — слова летели сбивчиво, между рыданиями. — Я не могу всё время быть для кого-то идеальной! Я устала! Не дожидаясь ответа, она развернулась и почти побежала к двери. Лера попыталась что-то сказать, но Ева её не слушала. Захлопнув дверь за собой, босыми ногами по холодному полу, она выбежала из дома, а слёзы заливали лицо так, что она почти ничего не видела.

***

Ева сидела в саду до самого вечера. Сначала на холодной мраморной скамье, потом прямо на влажной траве, обхватив колени руками. Слёзы давно высохли, но глаза всё равно жгло. Она уставилась в пустоту, не слыша ни щебета птиц, ни редкого гула машин за высоким забором. Время тянулось вязко, как будто мир вокруг остановился. Из окна особняка пару раз мелькал силуэт подруги — та ходила по дому, звонила кому-то, громко смеялась, а потом снова исчезала. Ева намеренно не поднималась, боясь встретить её взгляд. Она ждала только одного — тишины. Когда ближе к ночи дом наконец погрузился в полумрак, и двери хлопнули в последний раз — Лера уехала. Ева поднялась, чувствуя слабость в ногах, и, едва держась на дрожащих руках, вернулась в особняк. Поднялась по лестнице почти бегом, будто кто-то мог остановить её. В комнате она с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. В груди было пусто, но в голове — лишь одна мысль: надо уйти, пока не поздно. Она схватила сумку и, не разбирая, начала кидать в неё вещи — джинсы, футболки, косметику, зарядку от телефона. Движения были резкие, будто она боялась, что её поймают за этим занятием. В зеркале мелькнуло её лицо — бледное, с опухшими глазами, с волосами, сбившимися в небрежный узел. Она задержала взгляд, и внутри что-то оборвалось.  Вот эта «жена на показ», да? Вот эту картинку все должны видеть? — горечь и злость смешались в груди. Не давая себе времени на сомнения, она схватила сумку, спустилась вниз и почти бегом вышла к машине. Открыла дверь, бросила вещи на сиденье и дрожащими пальцами вставила ключ.

***

В это же время, в другом конце города, Лера уже ехала в своей машине. Она держала руль одной рукой, другой крутила телефон у уха. Голос у неё был раздражённый, но с ноткой тревоги: — Даня, серьёзно, разберись со своей психованной подружкой, — бросила она в трубку. — Она совсем поехала. Сорвалась на меня, потом куда-то убежала, теперь вот собрала вещи и, по-моему, уезжает. На том конце повисла пауза. Даник молчал дольше обычного, потом тихо сказал: — Лера… спасибо, что сказала. — Спасибо? — фыркнула та. — Лучше бы ты уже сам приехал, пока она не натворила глупостей. Он не ответил. Только короткий гудок оборвал разговор. Даник уже понимал: с Евой действительно что-то не так. И даже если они в ссоре, он слишком хорошо знал её, чтобы не услышать за словом «поехала» то самое — надлом, который она прятала до последнего.

***

А Ева в этот момент вдавила педаль газа и выехала со двора, даже не зная, куда именно направляется. Только бы дальше отсюда. Только бы тишина и дорога впереди. Фары машин слепили, огни Москвы казались слишком яркими, резкими, словно насмешка. Ева жала на газ, но дорога всё равно расплывалась перед глазами от слёз. Руль дрожал в руках, в груди сжималось так, что казалось, она задохнётся. Радио играло что-то спокойное, почти нежное, но от этого только больнее — каждое слово било по нервам, выворачивало её изнутри. Она не понимала, куда едет, просто свернула на трассу в сторону центра. Голова была пустой, мысли путались, сердце колотилось. Внутри звучал один и тот же вопрос: как долго я ещё смогу так? К моменту, когда за окнами вспыхнули небоскрёбы Москва-Сити, руки Евы уже были сведены судорогой от напряжения. Она припарковалась кое-как, смахнула ладонью мокрое лицо и, не выключая мотор сразу, какое-то время сидела неподвижно, слушая, как в ушах звенит тишина. Затем, будто на автомате, взяла сумку и вышла. Шаги отдавались гулко по подземной парковке. Лифт поднял её на знакомый этаж — туда, где раньше у неё была квартира. Место, от которого она отказалась, когда стала «женой Артёма». Но ключ она всё равно оставила. Спрятала глубоко, как тайный выход для самой себя. В квартире пахло пылью и чем-то забытым. Всё было так, как она оставила несколько лет назад: строгий интерьер, стекло и бетон, почти никаких вещей. Но её сердце знало это пространство до боли. Она бросила сумку прямо в прихожей, прошла к окнам и посмотрела на огни города. Этого было мало. Внутри разрасталась тоска, которая не помещалась в стенах. Ева развернулась и быстрым шагом пошла к технической лестнице. Поднималась всё выше и выше, не замечая усталости. Каждая ступень гремела под её ногами, дыхание сбивалось, но остановиться она не могла. Когда она наконец выдохнула, распахнув тяжёлую дверь на крышу, перед ней открылся холодный ночной воздух. Москва лежала внизу, пульсировала огнями, двигалась, жила — в то время как она внутри чувствовала только пустоту. Ева подошла ближе к краю, ветер тут же схватил её волосы, растрепал их. Она сжала перила, прижалась лбом к ледяному металлу и зажмурилась. Слёзы снова хлынули, но уже тихо, без истерики — как будто они вытекали из самой души.

***

Даня ехал по ночной Москве, сжимая руль так, что побелели пальцы. Музыка в машине играла, но он её не слышал — только собственные мысли, спутанные и резкие. Где ты могла оказаться, Ева? Куда ты поехала в таком состоянии? Он перебирал в голове всё: их ссору, её характер, привычки. Ева всегда убегала туда, где чувствовала хоть какое-то «своё» место. Но сейчас это было неочевидно. Москва-Сити? Старая квартира? Или что-то ещё? Он резко ударил по рулю ладонью, в голосе прозвучало отчаяние: — Чёрт, Ева… И тут вспомнил. Несколько лет назад, после одной из её панических атак, он настоял — поставил на её телефон приложение, чтобы знать, где она, если вдруг снова пропадёт. Тогда Ева отшутилась, обозвала его «параноиком», но не удалила. Даня рванул машину к обочине, достал телефон и дрожащими руками открыл приложение. Экран загорелся, точка местоположения замигала, и сердце у него ухнуло в пятки. Она действительно была там. Москва-Сити. Старый адрес. — Сука… — выдохнул он и с силой вдавил газ. Дорога потянулась в огнях и холодном стекле небоскрёбов. Он ехал быстро, почти на автопилоте, но внутри всё сжималось от ужаса: только бы не опоздать. Только бы она не сделала глупость.

***

Ветер бил в лицо, холодный, пронизывающий, будто хотел вытолкнуть её вперёд. Ева стояла у самого края крыши, пальцы вцепились в ледяной металл, и казалось, что если отпустит — вместе с руками отпустит и всё, что внутри рвёт её на куски. В голове шумело, не оставляя ни одной здравой мысли. Сначала — голос Артёма: холодный, обрывающий, требовательный. "Ты должна соответствовать. Ты моя жена, не позорь меня." Потом Ваня — его взгляд, полный злости и презрения, и всё то, что между ними навсегда осталось недосказанным. Лера, её слова, обидные, режущие по живому. И тишина — страшная, гулкая, будто мир давно отвернулся. Она не дышала. Грудь сжала железная хватка, воздух не поступал, в глазах темнело. Паническая атака накатывала, как лавина — руки дрожали, в ушах звенело, тело переставало слушаться. Она прижала ладони к лицу, но легче не стало. Мир плыл, голоса сливались в шум, и внутри одно: всё, хватит, я не могу… Ева сделала крошечный шаг вперёд, пальцы на миг оторвались от перил. Холодная пустота под ногами тянула к себе, как избавление. И вдруг — сильная рука схватила её за талию. Резкий рывок назад, такой, что она даже вскрикнуть не успела. Тело дёрнулось, ноги запутались, и они вместе повалились на жёсткий бетон крыши. Ева ударилась коленом, боль резанула, но она даже не почувствовала её — потому что сердце, и без того сорвавшееся с ритма, теперь будто взорвалось в груди. Они рухнули на бетон с глухим ударом — Ева вскрикнула, но звука почти не вышло, потому что дыхание сбилось окончательно. Она лежала под ним, захлёбываясь рыданиями, глаза бегали в панике, а руки дрожали так, будто её било током. Воздух не входил в лёгкие, грудь сдавливало, мир плыл. — Ты ебанутая?! — сорвался Даник, голос сорвался на крик. — Совсем башкой поехала? Вниз, блядь, шагнуть решила?! Он схватил её за плечи, встряхнул так, что её волосы рассыпались по лицу. Но Ева не слышала смысла — только грохот его слов, ещё больше давивший на виски. Она хватала ртом воздух, но в лёгкие попадали только короткие обрывки, от чего казалось, что она тонет. — Я не… не могу… — выдавила она сквозь всхлипы, но это звучало, как бред. Губы побелели, пальцы вцепились в его куртку, словно она утопающая и это её единственная опора. — Заткнись! — крикнул он, и голос его дрогнул. — Не смей, слышишь?! Ты, блядь, думаешь, я позволю тебе вот так уйти? Думаешь, я смотреть буду, как ты себя убиваешь?! Он сам дрожал, его руки были холодные, но хватка мёртвая. Он прижал её к себе, грудью прижал к асфальту, как будто хотел силой удержать в этом мире. — Смотри на меня! — резко поднял её за подбородок, но Ева зажмурилась, вся сжалась, дыхание рвалось, и из груди вырывался только сип. Даник сам начал задыхаться — не от паники, а от ужаса. В его глазах стояли слёзы, злость рвалась наружу, но за ней слышался страх, какой он никогда себе не позволял. — Я рядом, слышишь? — прохрипел он, обнимая её так, будто боялся отпустить даже на секунду. — Ты всегда думаешь, что одна, что никому не нужна, что все только требуют. Но я же здесь, сука! Я — здесь! Ева билась в его руках, то ли пытаясь вырваться, то ли просто теряя контроль над телом. В груди стучало гулко, руки сводило судорогой. — Даня… — сорвалось с её губ почти неслышно, как молитва. — Да, я! — в голосе был крик, злость и отчаяние одновременно. — Я, блядь, твой лучший друг! И если ты решишь прыгнуть — я за тобой. Я тоже вниз, понялa?! Потому что без тебя — мне тоже пиздец. Эти слова будто прорвали плотину. Ева всхлипнула громко, вцепилась в него обеими руками, ногти вонзились в ткань его куртки. Слёзы текли без остановки, дыхание всё ещё рвалось, но уже чуть глубже, чуть длиннее. А Даник, прижимая её к холодному бетону, шептал и кричал вперемешку: — Тупая… больная… но моя. И я тебя, суку, не отдам. Никому. Даже тебе самой. Ева всё ещё билась у него в руках, дыхание рвалось хрипами, лицо мокрое от слёз. Даник держал её так, что она почти не могла пошевелиться, но внутри всё равно металось. Паника отступала рывками: вдох — судорога, выдох — всхлип. — Я устала… — наконец сорвалось с её губ, еле слышно, но так, что он сразу притих. — Я больше не могу, Даня… я всё время должна… должна быть чьей-то идеальной куклой. Он смотрел на неё, тяжело дыша, глаза блестели от ярости и боли. — Ты думаешь, я не вижу? — прошептал он, но голос его всё равно дрожал. — Ты гробишь себя этим. — Я не знаю… — Ева уткнулась лбом ему в плечо, слова вырывались рывками. — Как жить. Как уйти от всего этого. От Артёма. От этой жизни. Я в клетке… — голос сорвался на истерический смешок. — Даже дышать страшно без разрешения. Она снова начала рыдать, но уже тише, словно внутри прорвалось что-то запретное. — Я хочу к нему… — шёпот, будто признание в смертном грехе. — К Ване. Ты знаешь… ты всегда знал. Я не могу его забыть, не могу… а Артём… он же меня не отпустит, никогда. Он раздавит меня, если я уйду. Даник замер, его челюсть напряглась, руки сжались на её спине. Он хотел крикнуть, сказать, что Ваня — не выход, что она снова наступит на те же грабли. Но в этот момент он просто смотрел на её лицо — исковерканное болью, с красными глазами, дрожащими губами — и понимал: спорить бесполезно. — Ева… — тихо сказал он, срываясь на хрип. — Ты имеешь право хотеть быть счастливой. Даже если это Ваня. Даже если весь мир будет против. Но ты не имеешь права убивать себя из-за этого ублюдка. Она всхлипнула, посмотрела на него снизу вверх — глаза полные ужаса и одновременно надежды. — Я не знаю, как… — прошептала она. — Как уйти от Артёма. Как перестать бояться. Я… я будто вся в его руках. Даник прижал её к себе так сильно, что она застонала от боли, но не оттолкнула. — Тогда я вытащу тебя, слышишь? — сказал он сквозь зубы. — Из его рук, из этой клетки, из твоей башки чёртовой. Хоть силой. Но только если ты сама захочешь выбраться. Она затряслась ещё сильнее, но впервые за всё время — прижалась к нему сама. Как ребёнок, который наконец нашёл кого-то, кто не отпустит. Они долго сидели на холодном бетоне, пока дыхание Евы наконец не начало выравниваться. Даник держал её, гладил по волосам, почти качал на руках, как ребёнка. Её судороги стихали, слёзы иссякали, осталась только усталость — такая тяжёлая, что она едва держала голову. — Пойдём, — тихо сказал он, поднимая её. — Тут холодно. Она кивнула едва заметно, как будто не имела сил даже на слово. Он поднял её с пола, поддерживая за плечи, и повёл вниз по лестнице. Ева спотыкалась на каждом шаге, но Даник крепко держал её, словно боялся, что она снова сорвётся. Квартира встретила их гулкой тишиной. Даник провёл её в спальню — в ту самую, где всё было стерильно, аккуратно, будто никто здесь не жил. Ева опустилась на край кровати, пальцы дрожали, взгляд пустой. Он присел рядом, стянул с неё куртку, укрыл пледом. Она не сопротивлялась, просто смотрела в никуда. — Успокоилась ? — тихо спросил он. Ева моргнула, повернулась к нему и вдруг прильнула щекой к его груди. Даник вздрогнул, но тут же обнял её, прижал к себе. Она дрожала, но уже тише, словно остаточные волны после бури. — Я рядом, — повторял он шёпотом, снова и снова, пока её дыхание не начало замедляться. — Никогда не отпущу. Никогда. Она ещё пыталась что-то сказать — про усталость, про то, что не знает, как жить дальше, про то, что внутри пустота. Но слова тонули в его груди, превращались в бессвязные всхлипы. Он гладил её по волосам, по спине, говорил тёплые, простые вещи: что всё будет, что она сильнее, чем думает, что он рядом. Постепенно её тело расслабилось. Руки, которые до этого судорожно вцеплялись в него, ослабли. Дыхание стало ровнее. Лицо, всё в красных следах от слёз, разгладилось. И вот она уснула — тяжело, со всхлипами, как будто всё ещё боролась с чем-то во сне. Даник остался лежать рядом, держа её за руку, боясь пошевелиться. Он смотрел на её лицо в полутьме и впервые за долгие годы ощущал такую страшную ответственность. Если завтра она снова захочет уйти — я её удержу. Хоть ценой всего.