обмани но останься

Голова раскалывалась. Ева проснулась от собственного стонов, сперва не понимая, где находится. Тяжёлое платье, скомканное на боку, колючие следы от осколков в ковре под ладонью, в носу — запах пролитого коньяка. Она подняла голову и только тогда заметила пустую бутылку, валяющуюся у дивана. Глаза слезились, веки налились тяжестью, будто за ночь она постарела лет на десять. Во рту — горечь, кожа сухая, волосы сбились в комья, фата сползла куда-то под кресло. Она лежала на диване в гостиной, как выброшенная вещь, и только жёлтые лучи утреннего солнца, пробивающиеся через огромные окна, показывали, что жизнь снаружи продолжается. Тишину разрезали уверенные шаги. Ева вздрогнула. В дверях стоял Артём. В безупречном костюме, гладко выбритый, собранный — он выглядел так, будто не существовало ни вчера, ни её бессилия, ни этой бутылки на полу. Он задержал на ней взгляд всего на секунду — и в нём не было ни удивления, ни осуждения. Просто холодная констатация факта: она спит на диване в платье и с похмельем. — Поднимайся, — его голос был сухим, деловым. — Лёша написал: сегодня встреча с рекламодателями. В два часа. Слово «встреча» больно ударило по вискам. Ева зажмурилась, откинулась назад, словно от этого можно было скрыться. Ей хотелось только одного — чтобы никто её не трогал. Чтобы весь этот день, вся эта жизнь исчезла, растворилась в небытии. Но муж стоял над ней, чужой, уверенный, непоколебимый. — Я не могу… — пробормотала она хриплым голосом, даже сама удивившись, насколько он сломан. — Можешь, — спокойно перебил он. — Умойся, соберись. Ты должна выглядеть идеально. Он уже собирался выйти, но задержался в дверях и, не оборачиваясь, добавил: — И, Ева… приведи себя в порядок. Ты — моя жена. Дверь мягко захлопнулась, оставив её одну. С этими словами, от которых внутри всё сжалось ещё сильнее. Она села, обхватила голову руками и впервые за долгое время почувствовала — её мир стал клеткой, в которой даже воздух чужой. Она долго сидела неподвижно, будто пытаясь договориться с собственным телом. Сухость во рту жгла, желудок выворачивало, но она знала: у неё нет роскоши валяться. Если Артём сказал «надо» — значит, она выйдет в люди, с идеальным макияжем, со спиной прямой, будто за ней нет этих бутылок и неудавшейся ночи. Ева с трудом поднялась, ноги подкашивались. Платье перекрутилось, ткань неприятно липла к коже. Она медленно пошла в ванную, босая, оставляя на мраморном полу смятый след. Зеркало встретило её беспощадно: опухшее лицо, красные глаза, смазавшийся вчерашний макияж. Она смотрела на своё отражение и чувствовала: это уже не она. Словно роль, которую заставили играть. Дрожащими руками открыла кран, умывалась ледяной водой, снова и снова, пока не стало хоть чуть легче дышать. Тело ломило, но она механически взялась за косметичку. Накладывала тон, скрывала синеву под глазами, красила губы — каждое движение отдавало в виски пульсом. Но привычка делала своё: постепенно из-под слоя косметики вырисовывалась та самая Ева Дягилева, холодная и дорогая, женщина-бренд. В гардеробной она выбрала костюм — строгий, белоснежный, с акцентом на талию. Надела серьги с бриллиантами, кольцо Артёма на безымянном пальце блеснуло в свете. На секунду ей захотелось его снять, швырнуть куда-нибудь в стену. Но пальцы только сильнее сжали. К одиннадцати утра она уже сидела за огромным столом в гостиной, перед ней — кофе, аккуратно поданный домработницей. Горечь обожгла горло, но хоть немного вернула к жизни. Внутри всё равно было пусто. Никакой радости, никакой злости — просто пустота, от которой становилось страшно. В два часа её забрала машина. Она сидела на заднем сиденье, идеально ровная, будто статуя, глядя на проплывающую за окном Москву. Голова ещё кружилась, но снаружи этого никто не заметил бы. На встрече её встретили как королеву. Огромные баннеры с её лицом, поклонники, менеджеры, рекламодатели — все ждали «ту самую» Еву. Она улыбалась, жала руки, обсуждала контракты, ловила взгляды мужчин и зависть женщин. И только в глубине зрачков — холод. Каждый её смех звучал фальшиво даже для самой себя. Каждое слово отдавалось эхом в пустоте, которую никто не должен был увидеть. Огромный зал был залит мягким светом, пахло свежесрезанными цветами и дорогим кофе. На длинном столе лежали аккуратно разложенные папки, бокалы с водой, планшеты с презентациями. Рекламодатели сидели напротив, их взгляды были прикованы к ней — к Еве Дягилевой, женщине, чьё имя за последние месяцы стало синонимом скандальной популярности и феноменальной вовлеченности. Она вошла — и воздух словно стал плотнее. Белый костюм сидел безупречно, волосы уложены в гладкую волну, серьги холодно поблескивали при каждом её движении. Она знала, что выглядит безупречно, но внутри всё ещё стояла глухая вибрация похмелья, тихое эхо вчерашней пустоты. — Ева, — улыбнулся один из представителей бренда, пожилой мужчина с идеально выверенным голосом. — Спасибо, что нашли время. Ваши показатели за этот квартал — просто выдающиеся. Онлайн растёт стремительнее, чем мы планировали. — Это приятно слышать, — Ева улыбнулась так, как умела только она: чуть устало, с тенью высокомерия, но при этом безупречно профессионально. — Думаю, дальше будет ещё лучше. Менеджеры листали цифры на экране: графики, проценты, зелёные стрелки вверх. Её имя было на каждой странице, её лицо — на каждом слайде. Она слушала, слегка покачивая бокал с водой, и чувствовала, как их восторг от её успеха отскакивает от неё, не задевая. — У нас есть предложение, — сказал второй, моложе, в дорогом костюме, явно возбуждённый собственной идеей. Он слегка подался вперёд, поймав её взгляд. — Мы думаем, что пора масштабировать ваше присутствие. Ваш бренд уже сильный, но мы хотим усилить эффект. Идея простая: совместный проект с ещё одним нашим партнёром. — И кто же это? — её голос прозвучал холодно, почти лениво. Она делала вид, что ей всё равно, хотя пальцы вцепились в край бокала чуть сильнее. — Иван Бессмертных. На долю секунды она забыла, как дышать. Внутри всё обрушилось вниз, будто из-под ног выдернули пол. Но снаружи — ни малейшего признака. Только лёгкая пауза, которая могла показаться игрой. — Интересный выбор, — наконец произнесла она и склонила голову чуть набок. Улыбка скользнула по её губам, холодная, ироничная. — Вы же понимаете, что у нас… непростая история. — Именно поэтому, — мужчина поднял руку, словно ставил точку. — Все знают, что между вами есть напряжение. Аудитория это чувствует. Это огромный потенциал. Люди любят драму, но ещё больше они любят примирения. Совместный стрим соберёт миллионы. Ева слегка рассмеялась — мягко, но так, что в этом смехе не было радости. Она откинулась на спинку кресла, скользнула пальцами по ножке бокала. — Миллионы, говорите? — её голос стал ниже, бархатнее. — Вы предлагаете мне снова выйти на один экран с человеком, который… ну, скажем так, не слишком рад моему существованию? — Именно это и сыграет, — вступил третий, самый прагматичный. — Он ваш антипод. Контраст. Его аудитория, ваша аудитория — они сойдут с ума. Мы готовы вложиться в продвижение этого проекта. Для вас двоих это будет новый уровень. Она молчала. Смотрела на их лица, на сияющие экраны с цифрами и слоганами, и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлое, густое чувство. Ваня. Он опять возвращался в её жизнь — не по её воле, а через холодный расчёт чужих людей, которые видели в их боли и разрыве идеальный контент. — Подумайте, Ева, — добавил первый мягко. — Это выгодно. Для вас обоих. Она сделала последний глоток воды, поставила бокал, посмотрела на них и чуть прищурилась. — Я подумаю, — ответила она холодно, почти безэмоционально. И в тот момент она знала: какой бы выбор она ни сделала, этот шаг снова стянет её к нему. К Ване.

***

Ева опустилась на мягкое кожаное сиденье своего внедорожника, двери захлопнулись, и сразу воцарилась глухая тишина. Снаружи — сияющий центр Москвы, пробки, огни витрин, гул города. Внутри — только она и собственные мысли, которые жужжали в голове неприятным роем. Рекламодатели, их улыбки, цифры, предложение. Ваня. Это имя эхом отозвалось внутри, и Ева резко сжала руль, будто пыталась задавить это чувство силой. Она ненавидела саму мысль о том, что снова окажется рядом с ним, и одновременно… что-то странное внутри отозвалось голодным, забытым трепетом. — Блять, — выдохнула она, ударив ладонью по рулю. Пальцы дрожали, когда она взяла телефон. В списке контактов было много имён: менеджеры, Лера, даже Артём, который, как всегда, был «слишком занят». Но взгляд всё равно остановился на том, кого она избегала два месяца. Даня. Сколько раз она хотела позвонить, написать? Сколько раз тянулась к телефону и останавливалась, представляя его лицо — холодное, разочарованное, закрытое? Он же был её братом по духу, её опорой. И она потеряла его выбором, который до сих пор гнил внутри. Она закрыла глаза, вдохнула. Если сейчас не наберёт — не сделает этого никогда. Большой палец коснулся экрана, и гудки потянулись один за другим. Её сердце колотилось так, будто она совершала преступление. — …Алло? — в трубке раздался голос Дани, сухой, чужой. Ева будто проглотила ком. Несколько секунд не могла выдавить ни слова. — Это я, — наконец сказала она тихо. Голос предательски дрогнул. — Даня… мне нужен совет. На другой стороне повисла пауза. Гул города снаружи казался громче, чем его дыхание в динамике. Она даже представила, как он нахмурился, как сжал челюсть. — Два месяца тишины. И вдруг ты вспомнила, что я существую? — его тон был резким, обжигающим. Ева закрыла глаза и уткнулась лбом в руль. — Я знаю… знаю, что я поступила как последняя дура, — она говорила быстро, нервно, боясь, что он сбросит звонок. — Но сейчас… я не справляюсь одна. Мне реально нужен ты. Молчание. Её сердце вжималось всё глубже. — Что случилось? — наконец сухо спросил он. Ева стиснула зубы, пытаясь подобрать слова, и почувствовала, что внутри всё рушится: вся эта броня, вся эта уверенность, которую она строила последние месяцы. — Давай встретимся, — наконец сказала она, выдохнув, будто прыгнула в ледяную воду. Голос у Евы дрожал, но она пыталась держаться твёрдо. — Сегодня. Вечером. На той стороне наступила тишина, тяжёлая, будто Даня специально растягивал каждую секунду, давая ей почувствовать всю глубину его холодности. — Зачем? — коротко. — Потому что я не могу объяснить по телефону, — она нервно сжала бутылку воды в подстаканнике, крышка треснула под пальцами. — Ты должен увидеть меня. Послушать. Хоть раз не в переписке, не в тик токе, не через слухи. Просто… как раньше. — Как раньше не будет, — отрезал он. Ева зажмурилась, чувствуя, как от этих слов сжалось сердце. Но не отступила. — Значит, хотя бы как сейчас, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Даня, пожалуйста. Мне правда надо. В трубке — затяжная пауза. Она слышала, как он выдохнул, как-то тяжело, раздражённо, но в этом выдохе было что-то знакомое, почти родное. — Ладно, — наконец сказал он. — В девять. Ты знаешь «Кофеманию» на Тыерской? Буду там. Не опаздывай. Ева кивнула сама себе, хотя он не видел. — Спасибо, — прошептала она и сразу сбросила звонок, потому что чувствовала: если услышит ещё хоть одно его слово — сорвётся, начнёт оправдываться, умолять, унижаться. Она откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Внутри всё тряслось, и в то же время — появилось странное облегчение. Словно она на секунду снова обрела кого-то своего. Но вместе с этим поднялась новая волна паники. Ведь теперь ей придётся встретиться с Данией лицом к лицу. Вечером. Без фильтров. Без защиты. «Кофемания» была полутёмной, вишнёвые огни ламп отражались в лакированных столах, за окнами тянулся ночной Садовое кольцо, с шумом и проблесками фар. Место было слишком красивым, слишком дорогим, слишком пафосным для того, что Ева собиралась сказать. Но Даня выбрал именно его. Как будто специально, чтобы она чувствовала себя неуютно. Она вошла, задержала дыхание и сразу заметила его за столиком у окна. Сидел в белой рубашке с закатанными рукавами, волосы чуть взъерошены, взгляд в телефон. В отличие от неё — никакой напряжённости. Будто просто ужин. Будто их два месяца молчания и предательства не существовали. — Ты пришла, — он поднял глаза, не вставая. В голосе — ни капли тепла. — Ты же сам сказал «не опаздывай», — она попыталась усмехнуться, но получилось натянуто. Даня чуть кивнул, жестом показал официанту — меню для неё. Сам ничего не открывал. Она села напротив. Платье, которое выбирала долго — строгое, но элегантное — вдруг показалось слишком вызывающим. Хотелось спрятаться под столом. — Что хотела? — спросил он прямо, даже не сделав вступления. Ева сглотнула, сцепила пальцы в замок. — Сегодня была встреча. С рекламодателями. Они предложили… — она замялась, боясь произнести имя. — Предложили сделать совместный проект. Со стримерами. — С Ваней, — спокойно договорил Даня, подперев щёку рукой. — Правильно я понимаю? Она кивнула. — И ты позвонила мне, потому что?.. — он смотрел так, будто проверял её на прочность. — Потому что не знаю, как жить с этим, — выдохнула Ева. — Потому что это всё равно вылезет наружу. И потому что… я не могу ни с кем другим говорить. Даня хмыкнул, но без веселья. — Ты могла бы просто отказаться. Но ты, как всегда, выбираешь выгодное. Даже если это убьёт тебя. Даже если это убьёт его снова. Сердце Евы сжалось. — Ты думаешь, я всё это ради денег? — её голос сорвался. — Даня, я… я каждый день думаю о нём. Каждый день. И ненавижу себя. Он наклонился ближе, глаза сверкнули. — А что ты сделала, чтобы он был твоим? — слова ударили по ней, как нож. — Ничего. Ты выбрала Артёма. Бренды. Деньги. Красивый особняк. А теперь жалуешься мне? Она отвернулась к окну, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я знаю… — едва слышно сказала она. — Я всё знаю. В этот момент официант принёс вино. Даня спокойно налил себе бокал, сделал глоток и только после этого посмотрел на неё снова. — Ты хотела совет? — его голос был холодным, как лёд. — Совет простой. Не трогай его. Дай ему жить. Если ты хоть раз в жизни хотела для него добра — просто держись подальше. Ева сжала салфетку в руках, и та чуть не порвалась. Она хотела что-то возразить, оправдаться, крикнуть, что это не так. Но язык не слушался. Впервые за долгое время она сидела молча. И впервые ощущала себя не королевой с миллионными онлайнами и рекламными контрактами, а девочкой, потерявшей всё. Они сидели так долго, что вино успело согреться в бокалах, а свечи на столе оплывали медленными тонкими слезами воска. В ресторане становилось тише, музыка текла где-то фоном, но между ними — полная тишина. Ева украдкой смотрела на Даню, на его спокойное, почти каменное лицо. Она не понимала. За эти два месяца она прокручивала сотни вариантов их разговора: злость, крик, даже то, что он может отвернуться и уйти. Но вот это ледяное равнодушие… оно ломало сильнее всего. — Даня… — она наконец заговорила, не выдержав. — Почему ты так со мной? Он чуть приподнял брови. — Так — это как? — Будто я для тебя пустое место. Будто этих лет… нас с тобой… ничего не было. В его глазах мелькнуло что-то, но он быстро опустил взгляд в бокал. — А что было, Ева? — голос его был тихим, но жестким. — Ты сама вспомни. Мы с тобой были друзьями. Я вытаскивал тебя из жопы, когда у тебя срывало крышу. Когда Ваня… когда всё рушилось. Я стоял рядом, даже когда ты делала выборы, которые мне резали по живому. — Я думала, что ты всегда… — она запнулась, вдохнула. — Что ты всегда будешь рядом. Парень усмехнулся, но без улыбки. — Ты думала, что я вечный. Что я безотказный. Что мне нормально смотреть, как ты идёшь под венец с человеком, которого я презираю. Что мне нормально видеть, как Ваня ломается. Что я просто обязан быть твоим спасательным кругом. — Я не просила тебя… — Ева хотела возразить, но слова повисли в воздухе. — Да, ты не просила. Ты просто пользовалась. И знаешь, почему я холоден? Потому что я понял одну простую вещь: в твоей жизни никогда не было «нас». Было «ты». Всегда. Эти слова врезались в неё сильнее, чем если бы он накричал. Она сжалась на месте, вцепившись в край стола, будто боялась упасть. — Даня… — её голос сорвался, стал почти детским. — Но ты же был моим самым близким. Я ведь доверяла тебе больше, чем себе. Он покачал головой. — Доверие? Это не доверие, Ева. Это зависимость. Ты привыкла, что я всегда рядом, что я подстрахую. Но я не твой брат, не твой ангел-хранитель. Я человек. И мне тоже больно. Она смотрела на него и впервые за долгое время почувствовала, что теряет его. Не на время — навсегда. — Значит, всё? — прошептала она. Даня сделал последний глоток вина, поставил бокал на стол и встал. — Значит, хватит, — сказал он и посмотрел на неё сверху вниз. — У меня больше нет сил быть тем, кого ты обесцениваешь. Он развернулся и пошёл к выходу. А она осталась сидеть в полутёмном зале, окружённая свечами и чужим смехом, с пустыми руками и пустым взглядом.

***

После ужина с Даней она вернулась в особняк молча, даже не разуваясь — прошла прямо в гостиную и опустилась на диван. В доме было тихо, только тиканье массивных часов давило на виски. Всё внутри гудело от его слов: «У меня больше нет сил быть тем, кого ты обесцениваешь». Они застряли в голове и резали изнутри. Она сидела долго, уставившись в пустоту, пока экран телефона не загорелся. Несколько непрочитанных уведомлений от менеджера, сообщения из рабочих чатов, почта. Всё то, от чего она последние недели пыталась отгородиться бутылками и нервными срывами. Но сейчас она открыла переписку с рекламодателями, прочитала их деловое, аккуратное письмо и будто почувствовала, как сердце упало куда-то в живот. «Совместный стрим с Ваней». Она перечитывала эти слова снова и снова, пытаясь найти в них подвох. Ей было страшно даже представить — снова оказаться рядом с ним, сидеть в одном кадре, слышать его голос, который теперь звучал где-то внутри, даже во сне. Она вспоминала его глаза в машине — холодные, жесткие, полные ненависти. Ваня больше не тот мальчик, которого можно было дергать за струны. Он стал чужим, опасным, и именно это почему-то притягивало сильнее всего. Ева взяла телефон и долго смотрела на номер рекламодателя. Пальцы дрожали, как перед прыжком с крыши. Внутри всё спорило: гордость кричала «не делай этого», страх — «он раздавит тебя», а что-то глубоко внутри — то, что ещё оставалось от настоящей неё, — шептало: «Ты не можешь бежать вечно». Наконец она нажала кнопку вызова. — Алло, здравствуйте, — её голос звучал непривычно ровно, хотя внутри всё горело. — Я хотела сказать… Я согласна. Мы можем назначить дату для совместного эфира с Ваней. На том конце линии оживились: вежливые слова благодарности, детали, тон деловой и лёгкий. Всё происходило как будто по сценарию, обычная рабочая рутина. Только для неё это не было рутиной. Для неё это было началом чего-то, чего она боялась и жаждала одновременно. Она отключила звонок и ещё долго сидела с телефоном в руках, не в силах отпустить его. В груди было странное чувство — смесь паники и возбуждения. Она понимала: этот стрим станет не просто рекламой, не просто контрактом. Это будет их столкновение. Лицом к лицу. В прямом эфире. Там, где не спрячешься ни за маской, ни за чужим плечом. Ева встала, подошла к зеркалу, провела пальцами по своим губам и тихо усмехнулась отражению. — Ну что, Бессмертных, — прошептала она. — Посмотрим, кто кого.

***

Она проснулась утром раньше обычного — голова всё ещё ныла от вчерашнего, но внутри было странное ощущение, будто она сделала шаг в пустоту и теперь ждёт удара о землю. На кухне пахло свежесваренным кофе, Артём сидел за барной стойкой в идеально выглаженной рубашке и что-то листал на планшете. Он даже не поднял взгляд, когда она вошла, только бросил: — Ты выглядишь паршиво. Ева промолчала, достала стакан, налила себе воды и залпом выпила. Внутри всё крутилось: как ему сказать? Как он воспримет? Но тянуть не имело смысла. Она подошла ближе, оперлась о столешницу и тихо произнесла: — У меня будет совместный стрим. Артём наконец поднял глаза. Холодные, оценивающие, будто смотрел не на жену, а на сотрудника, который допустил ошибку. — С кем? — сухо. — С Дипинсом. Пауза повисла тяжелая. Он смотрел на неё так, будто пытался угадать — это провокация или шутка. Но по её лицу всё было понятно. Артём медленно отложил планшет и откинулся на спинку стула. — Зачем? — голос ровный, без вспышки эмоций, но от этого ещё страшнее. — Это условие рекламодателей, — она не пыталась оправдываться, просто констатировала факт. — Большой контракт. Если я откажусь, потеряем деньги. Артём усмехнулся и покачал головой. — «Мы потеряем»? — он выделил эти слова. — Ты говоришь так, будто это наш общий бизнес. Еве стало неприятно, но она не отвела взгляд. — Хочешь или нет, но мой бренд — это тоже твой статус. Он встал, подошёл ближе, его тень легла на неё. Лицо — идеально спокойное, но глаза выдавали раздражение. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе снова быть рядом с ним? После того, что было? Ева горько усмехнулась. — А ты что сделаешь? Запретишь? — её голос зазвучал ядовито, как когда-то на стримах, когда она била словами больнее, чем жестами. — Это мой контракт. Моё решение. И я его уже приняла. Тот замер, смотря на неё сверху вниз. В этот момент она впервые заметила, насколько он стал чужим: в его лице не было ни ревности, ни боли, ни даже обиды — только холодный расчет. — Знаешь, Ева, — сказал он тихо, почти ласково, — игра с огнём рано или поздно заканчивается. И когда ты обожжёшься — не жди, что я буду рядом. Он развернулся и вышел из кухни, оставив её стоять одну с комом в груди и гулом в висках. Она сжала пальцы в кулак, чтобы не дрожали. Это не была победа. Это было начало войны. Лера появилась как всегда неожиданно — словно по чьей-то невидимой команде. Ева только-только успела остаться одна после разговора с Артёмом, налить себе кофе и упереться лбом в ладонь, пытаясь хоть немного прийти в себя, когда дверь в гостиную распахнулась без стука. — Ну привет, звезда, — влетела подруга , вся в сияющих украшениях, в платье, будто собралась на красную дорожку. — Я смотрю, ты тут опять в своём депрессивном вайбе? Ева вздрогнула, но не подняла головы. — Ты что здесь делаешь? — устало. — Ну спасибо, конечно, за тёплый приём, — наигранно обиделась Лера, скинула сумочку на кресло и уверенно прошлась по комнате, как хозяйка. — Артём сказал, что ты сегодня вся на нервах, и я подумала: кому, как не лучшей подруге, тебя подстраховать? Дягилева скривилась. «Лучшей подруге» — она всегда издевалась, когда слышала от Леры эти слова. — Я не просила, чтобы ты приезжала. — Ага, конечно, — Лера села напротив, закинув ногу на ногу. — Ты никогда ничего не просишь. Но при этом всегда вляпываешься в истории, из которых тебя потом вытаскивают. Ева закатила глаза и отпила кофе. — Говори уже, зачем приехала. Лера наклонилась вперёд, её голос стал мягким, почти доверительным: — Я приехала, чтобы напомнить тебе, что сейчас для тебя главное — Артём. Не твои эмоции, не твои капризы, не твои внезапные решения. А он. Он тебе всё дал. Статус, дом, спокойствие. Он спас тебя от этого хаоса, в котором ты жила. Ты должна ему соответствовать. — Соответствовать? — переспросила с холодной усмешкой. — Я что, сумочка на его полке? — Ева, не начинай, — Лера закатила глаза. — Ты прекрасно понимаешь, что если будешь спорить, он просто перестанет в тебя вкладываться. Ты сама себе враг. Ты всегда всё рушишь своими истериками. — А может, — Ева резко поставила чашку на стол, — это ты просто завидуешь, что я хоть что-то из себя представляю без чьей-то подачки? На секунду подруга замерла. В её глазах мелькнуло раздражение, но почти сразу оно сменилось фальшивой улыбкой. — Ну конечно, — протянула она. — Опять я виновата. Я только хочу, чтобы у тебя всё было стабильно, а ты... всё ещё ведёшь себя как девочка с улицы. Слово «девочка с улицы» больно зацепило. Ева резко встала, её платье чуть задело край стола, и бокал с водой звякнул. — Знаешь что? — её голос дрожал, но не от слабости, а от злости. — Мне не нужна твоя забота. И уж точно мне не нужны твои советы, как угождать мужу. Лера подняла брови, сделала вид, что удивлена, хотя явно наслаждалась этим конфликтом. — Ты сама себя угробишь, Ева, — произнесла она тихо, но с таким удовольствием, что это звучало как проклятие. Она отвернулась, чтобы не дать ей увидеть, как у неё дрожат пальцы. Лера всегда знала, куда бить. Всегда.

***

День стрима настал слишком быстро. Казалось, она только вчера бросила трубку после разговора с рекламодателями, а сегодня уже стояла перед зеркалом в гардеробной, перебирая платья с тем отчаянным тщанием, будто от этого зависела её жизнь. Она ненавидела эту ситуацию, ненавидела саму мысль ехать к нему. Но в то же время где-то глубоко внутри горело то чувство, которое заставляло сердце биться быстрее. Она могла сколько угодно лгать себе, что это всего лишь работа, контракт, деньги, но её собственное отражение выдавалo другое — она слишком тщательно подбирала каждый элемент образа. В итоге выбрала облегающее чёрное платье до середины бедра, в котором чувствовала себя одновременно защищённой и уязвимой. Макияж — аккуратный, без лишнего. Волосы — слегка небрежные, будто она даже не старалась. На деле — каждая прядь заняла её полчаса. В машине до его квартиры она нервно теребила край клатча. Город за окнами был серый, туманный, словно Москва решила поддержать её внутреннее состояние. Шофёр спросил, куда именно подъехать, и Ева назвала адрес таким голосом, будто сама не верила, что туда направляется. Когда автомобиль остановился у нужного дома, сердце у неё буквально ушло в пятки. Подъезд казался слишком обычным, слишком холодным для того, чтобы там жил он — человек, который умудрялся раз за разом ломать её изнутри. Она вышла, набрала код, поднялась на этаж. Перед дверью остановилась. Минуту просто стояла, вцепившись пальцами в клатч так, что ногти побелели. Внутри её трясло. Она постучала. Дверь открыл он. Ваня стоял в чёрной футболке и спортивных штанах, будто нарочно подчеркнув, что ему плевать на пафос — она напротив готовилась, как на бал. Его волосы были чуть растрёпаны, в руке — кружка с кофе. Он посмотрел на неё так спокойно, что у Евы на секунду перехватило дыхание. Спокойно, равнодушно, но слишком пристально, будто насквозь. — Ну, проходи, — сказал он коротко и отступил в сторону. Она вошла. Его квартира встретила минимализмом: просторный зал, несколько камер, лампы, аккуратно сложенные провода. В воздухе пахло кофе и чем-то свежим, его одеколоном, который она сразу узнала. Она поставила клатч на стол, пытаясь выглядеть увереннои пошла в его комнату, где он стримил. — Ты, как я вижу, не особо готовился, — усмехнулась она, стараясь разбавить напряжение. Он посмотрел на неё через плечо и чуть приподнял бровь. — Это тебе надо готовиться, Ева. Я-то в своей квартире, — его голос прозвучал с легкой издевкой. Она закусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он снова вернулся к компьютеру , сделал пару кликов, проверил звук. Словно её присутствие здесь не имело никакого значения. И это было хуже любого скандала. Ева сделала шаг ближе, чтобы заглянуть ему через плечо, и почувствовала, как пахнет его кожа — чисто, терпко, до боли знакомо. Сердце забилось так, что пришлось отступить на шаг. — Слушай, — она нарушила молчание, — ты хотя бы собираешься сделать вид, что рад этому стриму? Он медленно повернулся, встретил её взгляд и усмехнулся. — Рад? Ева, я рад только одному. Что сегодня наконец-то ты будешь играть по моим правилам. И от этих слов у неё внутри вспыхнул огонь, который она боялась даже признать. Камеры включились. Красный огонёк загорелся, чат понесся бурным потоком сообщений, донаты мигали в углу экрана. Атмосфера сразу наполнилась этим особым давлением прямого эфира, которое Ева знала слишком хорошо. Ваня сидел рядом, чуть откинувшись в кресле, словно хозяин положения, и ни на секунду не демонстрировал волнения. Его спокойствие было едкой насмешкой для неё. Она же ощущала, как напряжение разливается по венам, но на камеру выдала идеально отточенную улыбку. — Всем привет, — начала она, чуть повернувшись к объективу. — Сегодня у нас необычный стрим. Думаю, вы сами видите, с кем. Чат моментально взорвался: «ЕВА + ВАНЯ???», «Они чё, помирились?», «Ого, коллаб года». Ваня дождался, пока чат слегка успокоится, и, не отрываясь от экрана, бросил тихо, но достаточно громко, чтобы микрофон уловил: — Ну да, очень необычный. Особенно учитывая, как сильно некоторые не хотели бы здесь быть. Он скосил взгляд на неё. Ева улыбнулась ещё шире, хотя внутри сердце резко ухнуло вниз. — Да, — подхватила она легко, как будто это не задело. — Иногда приходится жертвовать комфортом ради большого дела. В чате понеслись «оооо, пошло-поехало», «они явно друг друга терпеть не могут». Она наклонилась вперёд, словно чтобы что-то проверить в настройках, и прошептала, наклоняясь ближе к его уху: — Может, ты хотя бы притворишься? Он чуть улыбнулся уголком губ, не сводя взгляда с монитора. — А может, это ты перестанешь? В её груди всё сжалось от этого хладнокровия. Он говорил тихо, чтобы чат ничего не понял, но для неё эти слова звучали как выстрел. Она откинулась назад, сделала глоток воды, изображая спокойствие. — Ладно, — громко сказала она уже в эфир. — Давайте начнём. Сегодня мы будем играть вместе. Надеюсь, Ваня меня хотя бы в игре не предаст. Ваня чуть усмехнулся и, наконец, повернулся к ней прямо, глядя ей в глаза. — В игре? — его голос был тихим, но ядовито спокойным. — Ева, ты же знаешь, что я никогда не предаю… я только отвечаю взаимностью. Сердце у неё забилось так, что она на секунду забыла, что они в прямом эфире. Зрители взвыли, донаты посыпались. А между ними началась та самая игра — жестокая, чувственная, с подтекстом, который они оба понимали, но никто не мог вслух назвать. В чате всё продолжало бушевать, донаты вспыхивали один за другим, но Ева слышала только его голос и чувствовала его взгляд. Казалось, будто они сидят не перед тысячами зрителей, а в каком-то замкнутом пространстве, где каждый вдох и слово становятся оружием. — Ну что, — сказала она, поправляя волосы и делая вид, что максимально расслаблена. — Если я сегодня проиграю, буду винить только тебя. Ваня чуть приподнял бровь, усмехнулся и подался к микрофону ближе: — Конечно. Ты же всегда умеешь красиво свалить всё на других. — А ты, как я вижу, всё такой же самоуверенный, — парировала она, наклонившись к нему так близко, что их плечи почти соприкоснулись. — Даже когда все знают, что ты можешь облажаться. Ваня наклонился ещё ближе, его голос стал ниже, почти интимным, хотя внешне он всё так же сидел спокойно: — Осторожнее, Ева. Если проиграешь мне сегодня, не только чат будет свидетелем. Она сделала вид, что засмеялась, но внутри у неё кольнуло острое возбуждение от того, как легко он возвращает удары. — А если выиграю? — спросила она, глядя на него в упор, её губы изогнулись в насмешке. — Тогда, — он выдержал паузу, как будто нарочно мучая её, — я подумаю, что ты наконец-то чему-то научилась. Ева сделала вид, что её это забавляет, но внутри всё сжалось от этого кошачьего танца — будто он одновременно толкал её в пропасть и держал на краю. — Ты знаешь, — сказала она, медленно прокручивая мышку и глядя на экран, — ты мог бы быть чуть вежливее. Мы же партнёры в этом стриме. — Партнёры, — повторил он, будто смакуя слово. Потом наклонился так, что только она могла услышать. — Но не союзники. Её дыхание сбилось. А чат в этот момент начал умолять: «Пусть они останутся после стрима наедине», «мы всё видим, хватит скрывать». Когда камеры отключились и чат наконец затих, в квартире повисла оглушающая тишина. Только экран монитора ещё светился, а в комнате чувствовалось, будто здесь прошла буря. Ваня откинулся в кресле, глотнул воды, даже не посмотрев на неё. — Ну, — Ева первой нарушила тишину, скрестив руки. — Думаю, получилось неплохо. Чат с ума сходил, рекламодатели довольны будут. Ваня усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли тепла. — Для тебя это всё, да? Главное — картинка. Главное — чтобы в чате «ах» и «ох». А то, что за этим стоит, тебе плевать. Она резко повернулась к нему: — Ты думаешь, мне легко было сюда приехать? Сесть рядом с тобой? Ты хоть представляешь, чего это стоило? — Мне? — он рассмеялся коротко и горько. — А ты хоть раз подумала, чего всё это стоило мне? Всё это шоу, где я снова играю роль твоего противника ради твоих же контрактов? Её задело. Она поднялась, прошлась по комнате, потом резко обернулась: — Ты сам согласился. Никто не заставлял! И да, может, у меня теперь жизнь выглядит красивой — особняк, деньги, бренд. Но ты правда думаешь, что это счастье? Он встал, его голос стал жёстким: — Мне всё равно. Понимаешь? Абсолютно. Я видел, как ты выбирала. Видел, как ты уходила туда, где выгоднее. И сейчас приходишь ко мне, потому что снова удобно. Ева почувствовала, как горло перехватило — злость, обида, что он так видит её. — Ты ненавидишь меня, да? — спросила она тихо, но с вызовом. — Ненавижу, — без паузы. — И именно поэтому я никогда больше не позволю тебе ломать меня. Она будто удар получила. Но не отступила — подошла ближе, почти вплотную: — А знаешь, что самое смешное? Ты говоришь «ненавижу» так, что я слышу только одно. — Что? — его глаза сверкнули. — Что ты всё ещё любишь меня, — прошептала она и улыбнулась так, что у него дёрнулся уголок губ, будто он удерживал себя от ответа. Тишина стала невыносимой. Ева уже не могла больше выносить его холодные, колкие слова. Она сорвалась. — Да пошёл ты нахуй, Бессмертных! — голос дрогнул, но звучал громко, надрывно. — Я не обязана тут сидеть и выслушивать, что я тварь, что я всех предала! Ты сам виноват, что до сих пор живёшь этим прошлым! Она резко схватила сумку с дивана, шагнула к двери, волосы разметались по плечам, каблуки громко стучали по полу. Сердце билось где-то в горле. Но в этот момент за её спиной раздался его голос — резкий, срывающийся, почти звериный: — Да закройся ты, нахуй! Она замерла, будто от удара. Обернулась, вся дрожащая от злости, с глазами, блестящими от слёз. Но не успела выдохнуть ни слова — он уже был рядом. Ваня резко схватил её за руку, притянул к себе, дыхание горячее, запах табака и чего-то горького от него обжигал. И без предупреждения, грубо, почти отчаянно он вжал свои губы в её губы. Поцелуй был не о нежности — он был о ярости, о боли, о годах сдержанного влечения и ненависти. Его пальцы вцепились в её затылок, другая рука с силой удерживала её за талию, не давая оттолкнуть. Она билась в этом поцелуе, сначала отталкивала его кулаками в грудь, почти плакала от бессилия. Но чем сильнее он целовал её, тем больше ломалась её собственная ярость. — Ненавижу тебя… — прошептала она сквозь слёзы, но не отстранилась, а наоборот — прижалась, сама впилась в него зубами, будто тоже мстила. — Ненавижу… — выдохнул он, снова и снова врываясь в её рот. Они срывали друг с друга злость, как будто вырывали куски прожитых лет. В этой ярости, в этом поцелуе было больше страсти, чем в любых признаниях. Она цеплялась за его плечи, он удерживал её, будто боялся, что она исчезнет. И в какой-то момент — всё смешалось. Крик, слёзы, смех на грани истерики, его зубы на её губе, её ногти, оставляющие красные полосы на его коже. Это уже было не просто ссорой. Это было признанием того, что ни он, ни она не умеют друг без друга — даже через ненависть. Ева вырывалась, ударила его кулаком в грудь, но он держал её за затылок, будто не собирался отпускать. Она оттолкнула его, резко вдохнула, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты ебанулся?! — её голос дрожал, но в нём больше было жара, чем страха. — Ненавидишь меня? Так и ненавидь! Не трогай меня! Ваня стоял напротив, дыхание сбивалось, глаза блестели яростью. — Думаешь, я могу просто смотреть на тебя спокойно? После всего, что ты сделала со мной? Ты рушишь меня, блядь, одним своим взглядом! — он шагнул ближе, так резко, что Ева отпрянула, но не ушла. Она усмехнулась, почти шепотом: — А всё равно хочешь. Даже сейчас. Его челюсть дёрнулась. Он схватил её за талию, рванул на себя так, что спина её ударилась о стену. Его губы снова впились в её рот, на этот раз ещё горячее, жёстче. Ева стонала в этот поцелуй — то ли от злости, то ли от того, что сама больше не могла остановиться. Её руки метались — то толкали его в грудь, то сжимали ворот его худи, будто сама себе врала, что хочет убежать. — Ты… больной, — прошептала она сквозь поцелуи, но прижалась ближе, почти вцепившись ногтями в его плечи. Ваня усмехнулся прямо ей в губы, прикусил нижнюю и шепнул горячо, почти в ухо: — Да, больной. Из-за тебя. И сейчас я не собираюсь быть правильным. Он резко поднял её за бёдра, прижал к стене, заставив обвить его ногами. Ева коротко выругалась, захлебнулась дыханием, но не сопротивлялась — наоборот, её пальцы впились ему в волосы, тянули, требовали. Всё это было похоже на войну — их движения, их дыхание, их слова. Они не ласкали — они нападали друг на друга. Каждый поцелуй был как вызов, каждый стон — как оскорбление. — Ты ненавидишь меня? — прошипела она, кусая его губу до крови. — Так докажи. Ваня резко оторвался от её рта, смотрел прямо в глаза, держал её так крепко, что она чувствовала, как у него дрожат руки. — Я сделаю так, что ты сама возненавидишь себя за то, что захотела меня, — сказал он низко, хрипло, и в этих словах было больше, чем просто угроза. Ева дернула подбородком, её дыхание сбивалось, губы горели, щеки вспыхнули румянцем. — Поздно, — выдохнула она, и это прозвучало как признание. В его глазах что-то щёлкнуло. Он прижал её к себе ещё сильнее, словно собирался разорвать их обоих этим поцелуем. Он даже не помнил, как они добрались до спальни. Всё слилось в один рваный миг — её сбивчивое дыхание, его руки, срывающие с неё ткань, глухие удары о стены, их ярость, перемешанная с желанием. Ева оттолкнула его к кровати, но Ваня сам навалился, бросил её на простыни так резко, что она вскрикнула — не от боли, а от того, что внутри всё сжалось в комок, готовый взорваться. — Ты думаешь, управляешь мной, да? — его голос был низким, хриплым, почти звериным. Он нависал над ней, ладонью прижимал её запястье к матрасу, другой рукой обводил её талию, скользил выше, вызывая у неё дрожь. — Всё это время ты жила спокойно, пока я сходил с ума из-за тебя. Но теперь... теперь будет наоборот. Ева выгнулась под ним, будто бросая вызов. Глаза её блестели, губы распухли от поцелуев. — Попробуй, — бросила она. — Доведи меня до этого. Он сжал её бедро так, что на коже наверняка останутся следы. Поцелуй обрушился на неё снова — грубый, захватывающий, с болью и сладостью вперемешку. Она пыталась вырваться, но каждый раз возвращалась, сама кусала, царапала, тянула его к себе, стонала. Он перевернул её, прижал лицом к подушке, сам навис сзади, дыхание обжигало шею. — Ты сводила меня с ума, — прошипел он ей в ухо. — Теперь моя очередь свести тебя. Её пальцы вцепились в простыни, плечи дрожали, но она хрипло рассмеялась. — Делай, что хочешь… я всё равно получаю то, чего хочу, — она обернулась через плечо, глаза блестели вызовом. И это окончательно сорвало его. Он потянул её на себя, снова перевернул, зажал запястья над головой и поцеловал так, будто хотел разорвать её на части. Их тела сплелись в хаотичном, яростном танце. Это было не про нежность — это было про войну. Каждый толчок, каждое движение — вызов, каждое слово — грязный выпад. — Ты... моя ошибка, — прошипел он, тяжело дыша, но не останавливаясь. — Тогда греши со мной дальше, — сорвалось у неё с дрожащих губ. И они продолжили, захлебываясь в ненависти, жажде и том самом чувстве, от которого оба пытались убежать, но теперь оно держало их крепче любых оков.

***

Утро пришло тихо, как будто боялось нарушить их хаос ночи. Первые лучи солнца скользили по полу, пробирались сквозь щели плотных штор и мягко ложились на смятые простыни. В воздухе стоял тяжёлый запах — их дыхания, алкоголя, ночной усталости. Ева проснулась первой. Голова немного гудела, тело ныло, но это было то сладкое, приятное напряжение, от которого на губах появляется почти улыбка. Она повернула голову и замерла: Ваня спал рядом, на спине, рука неосознанно лежала на её талии, будто он даже во сне не отпускал. Линия его шеи, чуть приоткрытые губы, растрёпанные волосы — всё это показалось ей до невозможности настоящим, до дрожи интимным. Она осторожно коснулась его груди пальцами, словно проверяя, не сон ли это. Он что-то пробормотал во сне и крепче прижал её к себе. Ева закрыла глаза, прижавшись щекой к его плечу, и позволила себе на секунду представить, что это их обычное утро. Что впереди — не войны, не ссоры, не её особняк и Артём, а просто он и она. Ваня проснулся чуть позже. Тяжело выдохнул, открыл глаза, и первое, что увидел, — её лицо совсем рядом. Непривычно спокойное, уязвимое. Несколько секунд он молчал, будто не знал, что делать с этим моментом. Потом провёл рукой по её волосам, откинул прядь с её щеки. — Доброе утро, — хрипло произнёс он, голос ещё не успел проснуться. Ева посмотрела на него, и вдруг в её глазах мелькнуло что-то совсем мягкое, почти нежное. Она даже не успела придумать остроумный ответ, просто тихо сказала: — Привет. Между ними повисла тишина. Но теперь она не была враждебной. Это была тишина, где слышно их дыхание, где каждая секунда будто растягивалась. Ваня склонился ниже и коснулся её губ — не яростно, не требовательно, как ночью, а осторожно, будто боялся разрушить хрупкость момента. Ева отозвалась на этот поцелуй с удивлением и какой-то новой нежностью. Её рука легла на его щеку, пальцы скользнули по щетине. Всё остальное — прошлое, обиды, злость — растворилось, оставив только их двоих. — Даже не верится, что все так случилось, — прошептала она, когда их губы разошлись. Он посмотрел на неё долго, будто пытался понять, серьёзна ли она, и только потом усмехнулся. — Да, я тоже в ахуе. Они засмеялись оба — искренне, легко. И в этой смятой постели, среди утреннего света, вдруг показалось, что впервые за всё время их история может быть не только про ненависть. Они не спешили вставать. Время будто потеряло власть над ними — утро могло длиться бесконечно, если бы они этого захотели. Солнце лениво пробивалось сквозь шторы, разливаясь золотыми бликами по простыням и по их коже. Всё вокруг стало мягким и приглушённым, словно мир решил дать им отсрочку от реальности. Ева лежала боком, лицом к Ване, и лениво водила кончиками пальцев по его ключице, по линии груди. Она делала это так, будто рисовала на нём что-то невидимое, и каждый её лёгкий штрих вызывал в нём странное, щекочущее напряжение. Ваня смотрел на неё снизу вверх, с тем самым выражением, в котором было и недоверие, и какое-то редкое для него спокойствие. — Ты никогда не можешь просто… лежать спокойно, да? — пробормотал он с полусонной усмешкой, перехватив её руку. — А ты хочешь, чтобы я перестала тебя трогать? — её голос прозвучал лениво, но в глазах мелькнула игра. Он притянул её ближе, так что их тела сомкнулись в медленном, вязком соприкосновении. Его ладонь скользнула вдоль её спины, останавливаясь то на талии, то чуть ниже, и в этом не было ни спешки, ни давления — только мягкая, лениво-обжигающая близость. Ваня закрыл глаза, втянул воздух, чувствуя её дыхание на своей коже. Ева уткнулась носом в его шею и вдруг тихо засмеялась. — Что? — спросил он, приоткрыв глаза. — Никогда бы не подумала, что мы вот так… будем просто валяться. Мы же обычно либо ссоримся, либо… — она чуть прикусила губу, и фраза повисла в воздухе. — Либо, — подхватил он, усмехнувшись, и легко поцеловал её висок. Тишина снова вернулась, но теперь она была наполнена — дыханием, едва слышными движениями, лёгкими поцелуями. Ева скользнула пальцами по его щеке, изучая, будто впервые видела его так близко без злости, без маски. — Ты слишком спокойный, — прошептала она, и в её голосе было что-то настороженное, почти уязвимое. — Потому что впервые не хочу тебя убить, — тихо ответил он, и она, не удержавшись, улыбнулась. Они лежали так ещё долго, двигаясь медленно, как будто в замедленной съёмке: поцелуи без спешки, касания без цели. Просто позволяя себе быть рядом, дышать одним воздухом. Мир за стенами квартиры мог рушиться, люди могли обсуждать их, осуждать, но здесь, в этой постели, они были только вдвоём.

***

На кухне пахло кофе и чем-то простым, домашним. Ваня стоял у плиты, на нём были только серые спортивные штаны, спущенные чуть ниже бёдер, и в утреннем свете его силуэт казался особенно хрупким и одновременно сильным. Он сосредоточенно резал зелень, периодически помешивал что-то на сковороде, а на щеке у него осталась тонкая царапина — память о ночи, когда Ева царапала его кожу, сжимая пальцы до боли. Она сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела на него так, как не смотрела ни на кого. В этом взгляде не было привычного вызова или насмешки. Было что-то опасное для неё самой — желание задержать этот момент навсегда. — Ты готовишь как шеф повар, — лениво сказала она, чтобы хоть как-то заполнить паузу. — Я просто умею не умирать с голоду, — отозвался он, не оборачиваясь. Но уголки губ дрогнули. Когда он поставил на стол тарелки — яичницу с зеленью, тосты и кофе, — Ева всё ещё не отводила взгляда. Ваня сел напротив, и впервые за долгое время они ели молча. Но это молчание было не пустым. Оно гудело. Она отпила кофе и вдруг сказала: — И что теперь? Он поднял глаза, встретился с её взглядом. — В смысле? — Ну… — она пожала плечами, но взгляд не отводила. — Мы вчера… сделали то, что сделали. Сегодня сидим и завтракаем, как будто это нормально. Но ты и я… мы оба понимаем, что это ненормально. Ваня положил вилку, медленно откинулся на спинку стула. Его глаза сузились, он смотрел прямо, не моргая. — А чего ты хочешь, Ева? Чтобы я сказал, что мы теперь вместе? Что будем скрываться от твоего мужа и всех остальных? Или чтобы я притворился, будто этой ночи не было? Она выдержала его взгляд, но внутри всё дрогнуло. — Я… не знаю, — честно сказала она. — Но я знаю одно. Я не хочу снова возвращаться к пустоте. Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — А я не хочу снова сойти с ума из-за тебя. И снова тишина. Они сидели напротив друг друга, между ними стоял запах кофе, звук закипающего чайника и что-то гораздо сильнее. Их взгляды цеплялись, будто оба надеялись, что другой первым скажет лишнее слово. — Может, мы оба просто ебанутые, — тихо сказала Ева, откидываясь на спинку стула и глядя куда-то в сторону. — Может, — кивнул он, но продолжал смотреть только на неё. И в этом «может» было больше честности, чем во всех их прежних диалогах. Телефон зазвенел так резко, что Ева вздрогнула, чуть не пролив кофе. Экран вспыхнул — Артём. Его имя холодным шрифтом резало глаза, и в ту же секунду внутри всё сжалось. Ваня заметил, как её пальцы напряглись на чашке, как в лице что-то переменилось, и молча уставился на неё. — Бери, — тихо сказал он, но в голосе не было поддержки. Это прозвучало как вызов. Ева медлила секунду, потом всё-таки скользнула пальцем по экрану. — Алло. Голос мужа был привычно уверенным, сухим: — Ты где? Мы должны были позавтракать вместе, я жду уже полчаса. Ты понимаешь, что у нас вечером ужин с партнёрами? Она поймала на себе взгляд Вани — прямой, жёсткий. Ваня даже не ел больше, он сидел, сцепив руки на столе, и наблюдал. И это «наблюдал» давило сильнее, чем сам звонок. — Я… — голос Евы чуть дрогнул, но она тут же собралась. — Я уже еду домой, просто задержалась. — Угу, — сухо ответил Артём. — Постарайся выглядеть нормально. Ты знаешь, как это важно. Щелчок отбоя прозвучал как пощёчина. Телефон в руке будто стал тяжелее. Ева опустила его на стол и сразу схватила бокал с водой, сделала глоток. Ваня не отводил взгляда. — "Постарайся выглядеть нормально", — передразнил он, криво усмехнувшись. — Удобный мужик, ничего не скажешь. — Не надо, — резко отрезала она, хотя сама сжалась от раздражения. — Не смей говорить о нём так. — А как? — его голос был холодным, стальным. — Ты сама только что выглядела так, будто он держит тебя на поводке. Ты испугалась его звонка, Ева. — Я не испугалась! — она рванула плечом и резко посмотрела на него. — Ты ничего не понимаешь. — Да уж, я вечно «ничего не понимаю», — усмехнулся он, но глаза оставались опасно серьёзными. — Только почему-то ты сидишь здесь, в моей квартире, с всклокоченными волосами после ночи со мной, а не у него за завтраком. Она замолчала. Внутри всё клокотало — вина, злость, обида, страх и желание. Смешалось так, что невозможно было дышать. — Замолчи, Ваня, — почти прошептала она, чувствуя, что ещё чуть-чуть — и сорвётся. — А если нет? — его голос стал ниже, мягче, но опаснее. — Что ты сделаешь? Уйдёшь? Вернёшься к нему и снова будешь играть «идеальную жену»? Тишина повисла, такая тяжёлая, что звенели уши. Ева смотрела на него и впервые не знала, что ответить. Через минут двадцать тишину разорвал звук дверного звонка. Сначала короткий, настойчивый, потом ещё раз — громче, требовательнее. Ева дёрнулась, сердце ухнуло в пятки. Она даже не смотрела на телефон, но знала: это Артём. Ваня медленно встал из-за стола, не спеша. Его спокойствие било по нервам сильнее любых криков. Он прошёл к двери, не открывая сразу, остановился, обернулся к Еве. — Он, да? — голос был ровный, но в глазах плескался ледяной огонь. Ева сжала губы, ссутулилась, как школьница, которую поймали на чём-то. Не ответила, и этим только подтвердила. Звонок раздался снова, на этот раз с ударами кулаком в дверь. — Ева! — голос Артёма гулко отдавался в прихожей. — Я знаю, что ты там. Открой. Ваня усмехнулся уголком губ. — Знаешь, я мог бы его пустить. Пусть посмотрит, в каком виде его «идеальная жена» сидит у меня на кухне. — Не смей, — Ева резко поднялась, почти вскрикнула. В её голосе — паника, страх, и что-то ещё, то самое, что выдавало её слабость. — Ваня, пожалуйста. Он прищурился, медленно сделал шаг к ней. — Пожалуйста? Ты умеешь просить, оказывается? Она хотела возразить, но дверь снова содрогнулась от ударов. Артём рвал голос: — Ева! Ева, мать твою, открой, или я сам зайду! Она подбежала к Ване, схватила его за руку — горячо, отчаянно. — Не надо! Прошу тебя, не надо этого спектакля! Он смотрел сверху вниз, видя в её глазах не только страх перед Артёмом, но и отчаянное желание скрыть правду, защитить их ночь. И в этом было что-то жестоко-сладкое: он чувствовал власть. — Ты сама выбрала, кто тебе муж, — произнёс он тихо, почти шепотом, склонившись к её лицу. — Но смотри, где ты оказываешься по утрам. Она побледнела, стиснула зубы, но не отпустила его руку. Ваня резко выдернул её пальцы из своих и пошёл к двери. На секунду он замер — рука уже легла на замок. Артём за дверью матерился, дышал громко, злой, как зверь. Ева застыла, дыхание сбивалось, сердце било в висках. Ваня вдруг обернулся и сказал тихо, но так, что у неё внутри всё оборвалось: — Это твоя жизнь, Ева. Вот и решай, кого ты сейчас пустишь за эту дверь — его или себя настоящую. Звонок раздался снова. Ева сжалась, как натянутая струна, пальцы сжимали край стола так сильно, что побелели костяшки. Она понимала: ещё секунда — и всё рухнет. Артём всё-таки ворвался в квартиру — дверь чуть не вылетела с петель, когда он резко распахнул её своим ключом. Его шаги были быстрые, тяжёлые, гулко отдавались по коридору. Ева замерла, будто зверёк, загнанный в угол. Лицо бледное, пальцы дрожат, дыхание сбивчивое. Ваня стоял в кухне, спокойно, руки скрестил на груди. Даже не шелохнулся, когда Артём появился в дверном проёме. Между ними в воздухе повисло напряжение такое густое, что можно было ножом резать. — Ева, какого хуя ты здесь? — Артём даже не смотрел на Ваню, сразу на неё. В голосе злость, требовательность, как будто он пришёл за собственностью. Она попыталась улыбнуться, но вышло жалко. Сутулилась, опустила плечи, подбородок почти уткнулся в грудь. — Я… я после встречи плохо себя чувствовала. Ваня… предложил остаться после стрима. Всё. Мужчина резко скользнул глазами по ней: смятая фата на кресле, чужая футболка на ней вместо её платья. Его взгляд задержался на этом дольше, чем она могла вынести. — Остаться? — он прищурился, в голосе жёсткая ирония. — А у тебя своего дома нет? Она сглотнула, взгляд метнулся к Ване, но тот даже бровью не повёл. Смотрел спокойно, даже чуть насмешливо. Как будто специально подливал масла в огонь. — Я… — Ева запнулась, слова липли к горлу. — Я устала. Просто устала. — Устала? — Артём резко подошёл ближе, схватил её за локоть. Его пальцы впились так, что она чуть не вскрикнула. — Ты, блядь, знаешь, как это выглядит? Она только кивнула, опустив глаза. Под кожей бегали мурашки, в висках стучала кровь. Она чувствовала себя именно той самой загнанной лошадью: сбившееся дыхание, панический блеск в глазах, желание вырваться, но сил нет. Ваня вдруг хмыкнул тихо. — Отпустите её, — сказал он холодно, и это прозвучало как приговор. Артём резко обернулся к нему: — Ты вообще молчи, понял? Я не с тобой разговариваю. Но Ева услышала — и этот голос Вани, и то, как легко он перешёл в ледяную жёсткость. Она дёрнула рукой, освободилась и сделала шаг назад, к Ване, сама этого не осознавая. Артём заметил это движение, глаза его сузились. — Ты что, серьёзно? — он почти рассмеялся, но в смехе слышался яд. — Ева, ты думаешь, я идиот? Она зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться. Ваня молчал, только смотрел на неё — и в его взгляде было одновременно слишком много и слишком мало: презрение, злость, упрямое равнодушие. Ева почувствовала, что больше не может дышать. Она пробормотала едва слышно: — Пойдём домой… Артём… пожалуйста. И он, всё ещё кипящий, но довольный тем, что она выбрала его сторону при Ване, резко кивнул и повёл её к выходу. Она шла рядом, опустив голову, ссутулившись, как лошадь под тяжёлым седлом. А за спиной, в полумраке кухни, остался Ваня — неподвижный, с холодной усмешкой на губах. И она знала: он видел всё. Видел её страх, её покорность, её слабость. Машина мчала по Москве — огни пролетали мимо окна, но Ева видела лишь своё отражение в стекле. Бледное, усталое лицо, размазанный макияж, взгляд загнанного зверька. Рядом — Артём. Он вёл машину спокойно, без спешки, руки уверенно держали руль. Но тишина между ними была такой густой, что хотелось выть. — Ты понимаешь, как это выглядело? — наконец прорезал он молчание. Голос низкий, холодный, будто сталь. — В чужой футболке. В его квартире. Тебя могла увидеть любая камера, любой долбоёб. Она сжалась, опустила глаза на колени. — Я не… — выдавила она. — Не так. — Не так? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла. — А как? Ты думаешь, я поверю, что ты просто спала на диване? Она закусила губу, молчала. Каждое его слово било по нервам. — Ты моя жена, — он вдруг сказал резче, громче. — Жена, Ева. Не его. Не чья-то там. Моя. И если ты думаешь, что я позволю тебе позорить моё имя — забудь. Машина резко свернула к их особняку. Асфальт под колёсами загудел сильнее. Ева сжала ладони так, что ногти впились в кожу. Она знала — разговор не кончится, когда они переступят порог. В доме царила гробовая тишина. Артём закрыл за ними дверь и тут же схватил её за запястье, дёрнул к себе. Его лицо оказалось так близко, что она чувствовала запах его парфюма, крепкий, дорогой, но сейчас — душный. — Ты забыла, кто здесь решает? — прошипел он, глядя прямо в глаза. — Я тебе напомню. Он толкнул её к стене. Не сильно, но достаточно, чтобы у неё перехватило дыхание. Его рука легла на её шею, не душила, но держала, подчёркивая власть. — Ты хочешь быть звездой? — продолжал он. — Хочешь бренд, миллионы, контракты? Отлично. Но помни: всё это держится потому, что ты — рядом со мной. Я сделал тебя тем, чем ты стала. И я могу забрать всё так же легко. Ева вжалась в стену, сердце колотилось. С одной стороны, ей хотелось вырваться, закричать, сказать, что он не имеет права. Но тело предательски замирало под его хваткой. Он был сильнее, старше, увереннее. И в его голосе слышалась не только угроза, но и обещание — того, что он действительно способен на всё. Он провёл пальцами по её щеке, сжал её лицо, заставив смотреть прямо в глаза. — Ты поняла меня? — тихо, но жёстко. Она кивнула, едва заметно. Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть. Артём усмехнулся и отпустил. — Вот и умница, — сказал он, как будто с ребёнком, и пошёл вглубь дома. Она осталась у стены, дрожащая, с ощущением, что внутри неё снова сломали что-то важное.