Часть 2. Шрамы, которыми помечено моё тело, из серебра и золота

      Город уже пережил несколько новых закатов, а Аврора — пару бессмысленных дней.       Этот день не отличался от предыдущих, разве что она сходила в магазин. Ключ щёлкнул в замке, и она втолкнула плечом дверь своей квартиры, закидывая сумку на диван — тот самый, уютно продавленный посередине, с мягкой серой обивкой. Вмятина посреди сиденья до сих пор не расправилась после того, как Лил валялась тут вверх тормашками, перечитывая «грязный», по словам подруги, роман Авроры.       Квартира встретила её гулкой тишиной и привычным беспорядком.       В углу гостиной — книжный шкаф с криво расставленными томами. Некоторые были явно не на своих местах: подруга вечно прихватывала «что-нибудь на пять минут» и забывала вернуть. На кухонном островке — забытая с утра кружка с недопитым кофе.             Холодным.       Над креслом у окна — мятая футболка. Лил, как всегда, менялась «в полёте», спеша на новую импровизацию. Это было её типичное вторжение — лёгкое, как сквозняк, и заметное, как след от маркера на шёлке.       Само же кресло — ярко-красное, кричащее, совершенно чужеродное в этой выдержанной в нейтральных тонах квартире. «Яркий акцент!» — заявила угадайте-кто, втаскивая этого монстра в гостиную, пока Аврора только и могла, что беспомощно наблюдать, как он разрушает всю её тщательно выстроенную эстетику. Но в некоторых боях проще сдаться. Она врывалась в её жизнь так же беспардонно, как это кресло ворвалось в интерьер, принося с собой хаос, цвет и какую-то невыносимую жизненность. Теперь на мятых подушках валялся потрёпанный роман с закладкой на 389-й странице, который девушка сейчас намерена перечитать, как она всегда поступает, когда ей становиться одиноко и тихо в этой большой квартире на семнадцатом этаже.       «Родители наверняка уже спят в своём особняке. В спальне с камином. В безопасности.»       Она щёлкнула пальцами у газовой плиты — искры вспыхнули, но пламя не появилось. Второй раз. Третий. Сжав зубы, она продолжила — на пятой попытке огонь всё-таки вспыхнул. Хрупкий, как от спички.       «С Лил это никогда не получается. Только искры. А вот когда она одна — всё иначе.»       Поставив чайник, Аврора уставилась на пламя, лижущее дно. Этвуд бы назвала эту кухню «шикарной хатой» и обязательно съязвила бы что-то про «страхи богачей».       Пальцы сами начали выбивать ритм по мраморной столешнице — тот самый, которым отец стучал, когда задумывался. Стук ногтей звучал гулко и тревожно — почти как отдалённые выстрелы.       Чайник зашипел. Она залила кипяток в чашку и наблюдала, как чаинки закружились в воде.       «Чёрт. Она была права. Я и правда пью это проклятое травяное пойло.»       Устроившись в кресле, Аврора укрылась шёлковым пледом — подарком матери. За окном барабанил дождь. Она вдруг ясно представила: Лил, сидит под своим любимым деревом в парке, с сигаретой и вечным выражением «да отстань ты со своей мелиссой».       Хотя кого она обманывает. Скорее всего уже вломилась к кому-нибудь в гости. Или… сюда. Ключ у неё, конечно, был.       Чай обжёг её губы. Ромашка. Мелисса. Что-то ещё. «Успокаивающее», как говорила бабушка.       Над столом, заваленным документами и конвертами с почтой, была записка — снова новая, снова приколотая той самой декоративной булавкой в виде корейского сердечка. Аврора так и не поняла, когда Лил успевала их оставлять.       «Если станет страшно — звони. Приеду на такси. Или украду машину.       — Твоя личная угроза общественному порядку.»       Аврора хмыкнула и раскрыла книгу — потрёпанный томик, который всегда помогал ей отвлечься от реальности, где высокомерный блондин притягивал к себе раскрасневшуюся героиню, повторяя, что это в последний раз. Глупый роман, полный штампов, предсказуемых диалогов и тех самых сцен у раздевалок, которые Этвуд непременно зачитала бы вслух с похабными комментариями.       «Ну конечно, Найт, — представила Аврора её ехидный голос. — Он же просто обожает её за ум! Особенно когда она наклоняется за упавшей ручкой в седьмой главе…»       Но сегодня даже любимый момент — где герой наконец признавался, что все эти месяцы «случайных» встреч в библиотеке были спланированы (с той самой страницы 389, которую она уже знала наизусть) — не цеплял. Буквы плыли, мысли не собирались. Что-то было не так. Странное, липкое предчувствие. Будто птица бьётся в стекло и просит её впустить. Аврора подняла взгляд — за шторой лишь темнота. Ни птиц, ни теней.       — Чёрт возьми, да что со мной сегодня?       Она швырнула книгу на кресло, будто она была виновата в этом странном беспокойстве, и встала — как раз в тот момент, когда в дверь раздался едва слышный звонок.       Сердце ухнуло.       Кто может быть в такую погоду?       Аврора подошла к двери, коснулась холодной ручки. За ней — только дождь. И, будто бы… чьё-то дыхание, растворённое в тишине.       Это точно не Лил, она бы сама открыла дверь вместо звонка. Может, совсем чужой человек, чья тень скрыта за этим холодным звоном.       Она вздохнула, собираясь с духом. Ей надо решиться.       —Что-то подсказывает мне, что этот звонок — не случайность.       Аврора медленно приоткрыла дверь. Сердцебиение участилось.       На пороге стоял незнакомец в тёмном пальто. Капюшон закрывал лицо. В руке — запечатанный конверт с таинственной печатью. Ни слова. Он просто протянул письмо, слегка кивнул — и исчез в темноте коридора. Без звука. Без следа.       Она осталась с письмом в руках и дрожью в пальцах. Бумага была плотной, шероховатой. Почерк на конверте казался знакомым.       «Рора, будь бдительна. Не всем можно доверять. Иногда самые неожиданные люди скрывают правду. Истина ближе, чем ты думаешь. Путь только начинается.       — Твой папа.»

***

      Аврора резко распахнула глаза.       Комната погрузилась в полумрак. Сердце гнало кровь, как после бега. Грудь сотрясалась от слишком резкого вдоха. Сон. Но слишком ясный, слишком подробный.       Это было не просто сновидение. Это было предчувствие. Словно пророческое. Как будто кто-то или что-то пыталось её предупредить.       Она села на постели, пытаясь перевести дыхание. Мысли путались, тревога оседала в животе.       В этот момент в комнату неслышно вошла подруга. В её взгляде — то, что бывает редко: тревога. Обычно лёгкие и игривые глаза теперь были напряжены.       — Ты в порядке? — спросила она негромко, подходя ближе. — Я решила поужинать вместе, зашла, услышала шум и сразу поняла, что-то не так.       Аврора встретила её взгляд. Сердце всё ещё билось быстро. Хотелось рассказать — но что именно? Что письмо из сна пахло пеплом? Что голос был настоящим? Что страх поселился не в теле, а в воздухе?       Она выдавила:       — Просто устала. Сегодня… было много дел.       Подруга не сводила с неё взгляда. Лоб нахмурился.       — Ты что-то скрываешь. Я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понять, когда ты врёшь. Не думай, что это можно замаскировать под усталость. Если происходит что-то важное — скажи. Мы ведь семья, не так ли?       Голос был мягким, но уверенным. Без давления. Без угроз. Но именно это и делало его невозможным для игнорирования.       Аврора вздохнула. В груди клокотало. Она медленно кивнула — почти незаметно, скорее себе. А вслух сказала:       — Всё хорошо. Правда. Просто… немного навалилась тревога.       На лице её мелькнула улыбка — кроткая, чтобы не выдать дрожь в голосе. В глазах — блеск чего-то невысказанного. Того, что пока нельзя говорить. Не потому что нет доверия — а потому что страх говорит громче любых слов.       Она не сказала правду — потому что пока не могла. Потому что не знала, как.       Иногда страшно не говорить, а показать, насколько тебе плохо. Признаться, что внутри растёт не просто тревога — а предчувствие, глухое и липкое, как дым. Лил ушла на кухню, и в тишине снова осталась только Аврора — с собой и с дождём.       Она встала, медленно подошла к окну. За стеклом капли расплывались огнями города. И вдруг — будто где-то глубоко внутри — щёлкнуло.       Как тогда, в детстве. В другой тишине, в другом углу. Когда всё это только начиналось.

***

      Ей было девять. Новый город, новая школа. Очередная попытка исчезнуть. Стать тенью — тихой, аккуратной, незаметной.       Она стояла в дальнем углу двора, между бетонным столбом и заросшим кустом. Из этой точки открывался вид на весь школьный хаос: трое мальчишек царапали на стене что-то острым камнем, девочка в синей куртке пинала чужой рюкзак, кто-то копался в спортинвентаре, явно делая что-то, что взрослым не понравилось бы.       Аврора просто наблюдала. Не от интереса — просто взгляд зацепился. Время стало вязким. Всё вокруг будто отдалилось. И почти получилось стать фоном.       Почти.       — Ты чё тут застыла? Высматриваешь, где охрана? Или просто шпионишь?       Голос — звонкий, чуть хриплый, будто с простудой. Уверенный. Как будто весь двор, небо и даже её имя принадлежали говорившей.       Аврора обернулась.       Девочка постарше, с косой чёлкой и в грязных кедах, смотрела на неё дерзко. От неё веяло опасностью и… свободой. Казалась такой, что могла врезать — и рассмеяться сразу после.       — Просто стою, — тихо ответила Аврора.       — «Просто стою», — передразнила та. — Что, мамочка запрещает играть с теми, кто не живёт в шикарном замке? Или в твоей золотой клетке даже дышать без разрешения нельзя?       Ответа не последовало. Но щёки Авроры покраснели — не от смущения, а от жара. От чего-то, что поднялось изнутри, как волна.       Магия.       Возмущение поднималось по всему телу. Пальцы затрепетали. Тепло добралось до ладоней. Она попыталась сжать кулаки, но было уже поздно. Искра вырвалась — упала у ног незнакомки, обожгла лист. Тот почернел по краю.       Сердце забилось быстрее. Глаза метались. Если кто-то увидел… Если они уже знают…       — Эй. Эй, спокойно! — Девочка резко изменилась в лице. Подняла руки, будто могла остановить не только панику, но и магию. — Всё нормально. Никто не видел. Слышишь? Никто.       Она подошла ближе. Голос стал мягче, но уверенным остался.       — Я не думала, что ты… как я.       Аврора сглотнула.       — Ты скажешь кому-то?       — Скажу? — усмешка, почти недоверчивая. — Только если мне совсем наскучит жизнь, и я решу, что пора устроить массовую казнь.       — Я умею держать язык за зубами. Особенно если это касается… нас.       — Нас?       — Ну да. Нас, ненормальных. Нас, кому нельзя злиться, грустить, влюбляться. Я, правда, пока ничего не умею. Это не стихии, не полёты, не телекинез. Но что-то во мне точно есть. Так говорит моя бабушка.       Аврора молчала. Долго. Девочка села на бордюр, как будто ничего не произошло.       — Меня зовут Лилиан. Или Лил. Как хочешь.       — Аврора, — выдохнула та.       — Аврора? Звучит, будто ты по утрам поёшь с птичками, — она сделала небольшую паузу. — Но только глядя на тебя — петь им расхотелось, — добавила она, и хрипотца в голосе снова обернулась усмешкой.       — Что? — нахмурила брови Аврора.       — Ты видела своё лицо? Даже Сквидвард по сравнению с тобой весельчак, смекаешь? — Лил скосила взгляд, но в её глазах уже светилось что-то тёплое.       И тогда Аврора рассмеялась — по-настоящему, без оглядки, обнажив дыру от выпавшего зуба.       — Смекаю… — выдохнула она, и этого одного слова хватило.       Лил замерла. Потом её лицо расплылось в такой же широкой, бесстыжей ухмылке.       — Ну наконец-то! А то я уж думала, у тебя лицо из мрамора — ни улыбки, ни эмоций. — Смеясь ответила Лил.       Так началась их дружба — та самая, где личные границы стирались быстрее, чем они успевали их обозначить, где «уйди» всегда означало «останься», а «ненавижу» звучало как замаскированное «люблю, чертовка». Дружба, сотканная из вишнёвого дыма, въедавшегося в одежду, из пошлых шуток, заставлявших краснеть даже стены, из слёз, высохших на плечах друг у друга, из драк, где они царапались как кошки, но почти сразу мирились, и из тех странных молчаливых вечеров, когда слова были лишними.       Две половинки одного целого — словно разлученные сёстры. Как два сапога — разные, но составляющие идеальную пару. Как лёд и пламень — противоположности, создающие идеальный баланс.       Настоящая дружба. Не идеальная, но лучшая в мире.

***

      Аврора невольно тряхнула головой, будто кто-то выдернул её из воды. Воздух в комнате стал плотнее. Воспоминание потускнело, исчезло в изломах реальности, но осадок остался — где-то под кожей, между рёбер.       На кухне уже щёлкнула крышка контейнера. За ней — приглушённый стук палочек о керамику и запах соевого соуса.       Она поспешила на кухню, пока ещё был шанс застать ужин нетронутым. Лил уже устроилась за столом, разложив на двоих еду из их любимой китайской забегаловки — той самой, где рис всегда разваливается, но зато лапша «как у бабушки, если бы она была из Шанхая и курила по две пачки в день».       — Ты уже съела мои утешительные гёдза? — хрипло спросила Аврора, усаживаясь напротив.       — Знаешь, — пожала плечами Лил и пододвинула ей коробку с лапшой. — Я ужасна, но не совсем уж монстр. Оставила половину, считай, сжалилась. А то пока тебя дождешься, можно умереть с голода.       Они ели молча. Только глухой стук палочек, тянущийся запах специй и пар, поднимающийся от контейнеров. Аврора глядела в лапшу, будто та могла дать ответы. Лил подцепляла спринг-роллы с таким видом, словно вела с ними переговоры. Иногда взгляды девушек пересекались, но никто не говорил ни слова — и в этой тишине было странное согласие. Как будто всё, что хотелось сказать, уже застряло в соевом соусе.       Лил поковырялась в своей еде и, не поднимая глаз, бросила:       — Лиам снова мутит вечеринку. Говорит, узкий круг, только свои. Мы приглашены.       Аврора приостановилась, держа палочки на весу.       — Не хочу.       — Это не предложение, Найт, — без выражения сказала Лил. — Ты будешь. Мы все будем. Даже Фредди, который считает, что магия распадается к тридцати, как коллаген у людей без дорогого крема.       — Я серьёзно, — нахмурилась Аврора. — Я не в настроении. У меня сейчас… не то состояние.       Голова как с похмелья, хотя вчера даже воды не допила.       Лил подняла взгляд, прищурилась:       — У тебя голова всегда как с похмелья. У тебя вообще хроническая интоксикация драмой.       Если бы кто-то фильтровал воздух вокруг тебя, он бы плакал.       Аврора смерила её взглядом:       — Спасибо. Обожаю твою сочувственную терапию. Может, сразу пригласишь паладинов, раз уж начали?       — Так ты уже в чёрном, — Лил указала на её футболку. — Почти готова.       Она отложила палочки, вытерла руки о салфетку и посмотрела серьёзнее:       — Послушай. Я не заставляю тебя идти ради танцев или алкоголя. Но ты становишься… не собой. Ты всё больше смотришь в пустоту и всё меньше — на людей. А это уже тревожно, даже по моим стандартам.       Аврора отвернулась, уставилась в чай, где слипшиеся чаинки рисовали какие-то каракули.       — Мне просто нужно побыть одной.       — Тогда побудешь после вечеринки. Успеешь. Я даже поставлю тебе таймер. Час сорок минут душного веселья — и обратно в свою уютную обитель страданий.       Аврора фыркнула, но краем губ уже улыбнулась.       — Ты ужасная.       — Зато эффективная, — кивнула Лил и снова взялась за спринг-ролл. — И если ты не пойдёшь, мне придётся притворяться кем-то интересным, говорить с Крисом про его «новую теорию потоков» и нюхать этот адский парфюм с амброй. Брр.       — Окей, ладно, — протянула Аврора. — Только при одном условии.       — Называй свою цену, шлюшка.       — Ты не надеваешь свой пиджак с золотыми драконами.       — Но это мой боевой трофей! — всплеснула руками Лил.       — Именно. От него у людей начинается фоточувствительный спазм вкуса.       — Слушай, у нас не литературный клуб. Надо выделяться.       — Вот и выделяйся. Но не как новогодняя ёлка.       Они рассмеялись — тихо, но с небольшим облегчением. Дождь за окном всё ещё стучал. Но теперь он казался немного дальше.