Часть 7. И все кругом стремятся со мной заговорить, но их попытки безуспешны

      Всю неделю Аврора билась как рыба об лёд, пытаясь привести Лил в чувство. Последние дни она буквально вытаскивала подругу из пучины отчаяния — кормила, заставляла мыться, выслушивала бессвязные проклятия в адрес САЛЕМ.       Они с Лил не выходили из квартиры Авроры, заказывали пиццу, варили дешёвый рамэн и включали сериалы на фоне, чтобы заглушить тишину. Тишину, которая давила, как тяжёлое одеяло, наброшенное на плечи. На работе им дали отгулы — в их мире такие трагедии не были редкостью. Но даже в этом временном убежище тень смерти витала в воздухе. Каждый стук в дверь заставлял их вздрагивать, каждый звонок телефона — замирать. Казалось, сама тьма затаилась за стенами, выжидая.       — Хочешь, я включу тот сериал про домохозяек? — спросила Аврора на третий день, тыкая пультом в экран. — Ты же его обожала…       — Выключи. — Лил зарылась лицом в подушку. — Я всегда смеялась над их шутками…       Три дня.       Всего три дня оставалось до возвращения к работе, до того момента, когда придется снова натянуть маску нормальности и делать вид, что мир не рухнул. Но маски уже не спасали — они трескались, как старая штукатурка, обнажая боль под ней.       Хоть Дерек и Элла не были так близки с Авророй, для Лил они значили многое. Она познакомилась с Эллой ещё в колледже — та была первой, кто не испугался её едкого юмора и взрывного характера. «Ты как граната с выдернутой чекой, — смеялась Элла, — но я люблю запах пороха». А Дерек… Дерек был тем редким человеком, который умел гасить её вспышки одним взглядом. Лил привела его в их компанию сама — он устроился в ту же фирму, и она решительно намеревалась их свести, твердя, что они — как два кусочка пазла, которые даже не подозревают, что созданы для одного целого.       И теперь их не было.       Лил казалась разбитой окончательно. Она не просто потеряла друзей — она потеряла часть себя, ту, что смеялась громче всех и верила, что их шутки о смерти никогда не станут реальностью. Казалось бы, они уже теряли друзей, родных, хотя разве к смерти можно привыкнуть? Но эта потеря была другой. Она чувствовала себя предательницей, будто сама подписала им смертный приговор, познакомив их.       Аврора стояла у окна, наблюдая, как первые утренние лучи пробиваются сквозь грязные стекла. Свет был бледным, словно и он боялся нарушить хрупкое перемирие с горем. За ее спиной на кухне шуршала Лил — сегодня она впервые за неделю сама приготовила кофе.       — Хочешь? — Лил протянула кружку, голос ее был хриплым, но уже не таким разбитым, как раньше.       Аврора взяла чашку, пальцы автоматически обхватывая теплый фарфор. Тепло казалось чудом после дней, проведённых в ледяном оцепенении.       — Спасибо.       — Я сегодня… попробовала тот рецепт омлета, — негромко сказала Лил. — Тот самый, который Элла всегда готовила после вечеринок.       — Получилось?       — Нет. — Лил сжала кулаки. — Я забыла, что она добавляла туда халапеньо…       Они молча пили кофе, каждая погруженная в свои мысли. Кофе был горьким, как правда, которую они не решались произнести вслух. За неделю молчаливых вечеров перед телевизором, бессмысленного переключения каналов и бесконечных коробок с пиццей, они научились ещё лучше, чем прежде понимать друг друга без слов.       — Помнишь, как они познакомились? — вдруг произнесла Лил, не поднимая глаз от своей кружки.       Аврора кивнула.       — Ты устроила их первое свидание в том ужасном кинотеатре с липкими полами.       Лил хмыкнула, уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.       — Элла потом неделю ругалась, что попкорн был несвежий, а Дерек только посмеивался.       — А ты им сказала: «Ну хоть поцелуи были свежие?»       Лил фыркнула, но тут же сжалась:       — Дерек тогда покраснел, как помидор…       — А потом они пошли в тот бар…       — …и просидели там до утра, — закончила Лил. Она закрыла глаза, словно пытаясь удержать образы ушедших друзей. — Они с самого начала шутили, что это — любовь до гроба.       Голос ее дрогнул, но слез уже не было. Только пустота, как в том баре под утро, когда оставались лишь окурки в пепельнице и эхо смеха.       Аврора протянула руку, сжала пальцы подруги.       — Это не твоя вина.       — Я знаю. Просто… — Лил глубоко вдохнула. — Просто чертовски больно осознавать, что их любимая шутка стала их концом.       Они снова замолчали. Как будто ничего не случилось. Как будто Дерек и Элла просто вышли на пять минут и вот-вот вернутся, смеясь, с пакетами из круглосуточного магазина.       За окном город просыпался, жил своей жизнью, не обращая внимания на их горе.

***

      Аврора осторожно прикрыла дверь спальни, убедившись, что Лил наконец крепко спит. Её дыхание было ровным, но во сне она всё ещё сжимала кулаки, будто готовая к бою. Аврора могла перевести дух и заняться своими делами.       Она прошла на кухню, остановившись перед холодильником, заваленным стикерами и фотографиями. Среди них было и старое совместное фото: Дерек корчил рожицу, обнимая Эллу, а Лил показывала средний палец объективу, но смеялась так, что глаза превратились в щёлочки.       Аврора медленно провела пальцем по стеклянной поверхности, словно пытаясь стереть пыль времени. «Любовь до гроба» — фраза, которая теперь звучала как проклятие. Или обещание.       Она задержалась на кухне дольше, чем собиралась. В воздухе стоял лёгкий запах кофе и чего-то ещё — электрического, еле уловимого, будто в комнате только что прошло короткое замыкание.       Аврора убрала оставшиеся на столе кружки в раковину, и в этот момент ощутила, как внутри поднимается что-то глухое, медленное — не ярость, не тревога, а скорее тяжёлое, вязкое беспокойство, похожее на то, что приходит ночью, когда просыпаешься от звука, которого не было. Что-то было не так. Что-то продолжало идти не так — слишком глубоко, слишком долго.       Она не могла больше есть эту чёртову китайскую еду, гладить Лил по плечу и молча слушать сериалы. Ей было страшно — по-настоящему. Страшно не только от того, что уже случилось, а от того, что они всё ещё не знали, почему это произошло, кто теперь следующий, а главное, кто за этим все стоит. Страх был не истеричным и не сиюминутным — он был плотным, как утренний туман, от которого некуда деться, только дышать в нём, пока не задохнёшься.       Она чувствовала, что это чувство начинает перерастать во что-то иное — в необходимость двигаться, понять, докопаться до сути. Она не хотела быть просто наблюдателем, не хотела снова оказаться в положении тех, кто получает новость, когда всё уже закончено. Хотелось выйти за пределы этой роли выжившей, свидетеля, роли той, кто приходит потом. Хотелось знать, как устроен этот ужас, чтобы перестать бояться его вслепую.       И тогда она почувствовала нечто новое.       Не просто страх или тревогу.       А предвкушение.       Словно где-то в глубине, под слоем леденящего ужаса, зажглась искра — острая, почти болезненная. Как первый вдох после долгой задержки, как дрожь в мышцах перед прыжком в тёмную воду. Она ждала этого. Ждала, даже не осознавая.             На мгновение под её ладонью, опёршейся о край стола, словно пробежала дрожь. Не мурашки, не холод — а иное, внутреннее напряжение, которое всегда предшествовало выбросу магии. Еле заметные искры вспыхнули в воздухе — не ярко, не угрожающе, но с лёгким потрескиванием, как будто реальность отреагировала на её мысли. Они сразу же погасли, не оформившись в пламя, как это обычно у неё и происходило. Но этого было достаточно, чтобы она поняла: сдерживаться больше не получится.       За окном завыл ветер, гоняя по улице мусор и пустые банки. Где-то там, в этом городе, кто-то ещё смеялся, целовался, спорил о ерунде… не зная, что их шутки тоже могут стать пророчеством. Город жил, не зная пощады, не оглядываясь на тех, кто не успевал за его бешеным ритмом.       Внутри проснулось то, что не хотело больше ждать.