Библиотека, утопленница и чай с малиной

Артём очнулся. Всю ночь его словно черти жарили на сковородке. Кое-как поднявшись с кровати, он нащупал тапки, лежащие подошвой кверху, перевернул их пальцами ног, надел левый на правую, правый на левую. Поплёлся на кухню, шаркая по полу, так чтобы соседям снизу жизнь мёдом не казалась. Достал аптечку с верхней полки кухонного шкафа. Электронный градусник пискнул спустя пару секунд — тридцать семь и пять. Фигня, а хотелось начать писать завещание. Но раскисать было нельзя, иначе мать завоет, прочитает лекцию о вреде сна под открытым окном и не пустит с пацанами отмечать Новый год. Брезгливо поморщившись, Артём зацепил из аптечки сразу два пакетика с порошком, самым гадким — лимонным. — Артёмушка-а-а! Переваливаясь с боку на бок, на кухню притопала мать, словно драугр, случайно разбуженный незадачливым спутником Довакина.  Артём скривился. «Эт че ещё за Артёмушка?» — подумал он, помешивая жёлтую бурду, так чтобы ложка погромче звенела о фаянсовые стенки кружки. — Ты заболел, сыночка? — лилейным голосом поинтересовалась мать. Впрочем, этот тон не обещал ничего хорошего: стоит Артёму признаться — мать разразится гневом. — Да фигня, горячего попью и отойду, — ответил он, натягивая бодрую улыбку. — Вот и хорошо, значит поедешь на дачу в Ващёвку. Едва не поперхнувшись питьём, Артём откашлялся и вылупился на мать. — Степаныч с крыши упал и ногу сломал, — продолжала она, будто не заметив скрюченную гримасу сына. — Котёл топить некому, трубы замёрзнут. — Вы с Володей и езжайте, — попытался выкрутиться Артём, хотя понимал, что мать уже всё решила. — Встретите на даче Новый год — лес, шашлык, романтика. Мать покачала головой и приняла такой вид, словно идея праздновать на даче, её действительно прельщала. — Ты же знаешь, родители Володи нас ждут. «Ага, как же, — хмыкнул Артём. — Заедут на час, а дальше начнутся Сидоровы, Смирновы и прочие многочисленные друзья семьи и шумные застолья, без которых мать жить не может». — Озвучивать это не решился, иначе вялая перепалка затянулась бы на весь день. Артём решил прервать спор на корню: — Мы же договорились, что дача мне не нужна и ноги моей там не будет, — ультимативно заявил он. Мать раздулась, уподобившись сове, натянутой на глобус, и положила руку на сердце. — Может тебе и квартира в Москве не нужна? — просипела она, спуская воздух, будто воздушный шар. Дно кружки грубо стукнулось о стол, капли жёлтого пойла упали на белую клеёнку. Артём едва не обжёг пальцы. Мать втянула новую порцию воздуха, чтобы начать орать. Но Артём лишил её удовольствия поскандалить. — Сейчас соберусь, — буркнул он, направляясь в комнату и толкаясь с матерью в проёме. Через час Артём с рюкзаком в руках вышел в прихожую, возле порога уже стояла дорожная сумка до того набитая, что замок расходился. — Вот покушать наготовила, — со сладковато-мерзенькой улыбочкой пропела мама. От слова «покушать» Артёма передёргивало, как и от методов воспитания по Павлову. Мать будто специально устраивала истерику из-за малейшего неповиновения и становилась доброй и услужливой, если с ней соглашаться. И работало же! Двадцать пятого декабря, Артём с температурой, ломанулся в село, затерянное в лесах глубокого Подмосковья. — Может, мальчишки на дачу приедут? — продолжала мать. — Сдалась им Ващёвка. Одногруппники сняли нормальный дом с баней и бассейном, а в Ващёвке воду надо из колодца таскать и в тазу мыться. Отмахнувшись от матери, Артём взял сумку и вышел в подъезд.

***

Пережив поездку с двумя пересадками, Артём выпал из автобуса и еле дотащился до дома покойной тётки. Сил хватило только на то, чтобы проверить отопление, да закинуть продукты в холодильник. Добравшись до разложенного дивана, Артём увалился на него прямо в одежде, замотался в плед, пропахший пылью и бабушачьим телом, и провалился в яркий горячечный сон. В видениях Артёма то горел огонь, то скакали рыжие козы, то какая-то девка отплясывала на горящих углях так, что только коса мелькала перед глазами. Утром стало легче, видимо, деревенский воздух и впрямь целебный. Позавтракав, Артём задумался, чем бы себя занять. Этот самый Степаныч за дачей смотрел хорошо, в доме было убрано, дорожки во дворе расчищены. Оставалось только перестелить постель и натаскать воды из колодца. Интернет умер вчера, за пятьдесят километров до Ващёвки. Телевизор «Весна» показывал только разноцветные полосы. Радио шипело и порой сквозь шум пробивались мелодии, отдалённо напоминающие «Моновар». Артём предпочёл бы ещё раз выпить лимонный отвар, чем слушать странные высокопарные тексты. Порывшись в кухонном шкафу, Артём нашёл коробку с какими-то листьями, судя по всему, бабкин сбор: стоило залить его кипятком, и аромат малины разнёсся по всему дому. Вкус чая был в разы лучше, чем у лимонной бурды. Наполнив термос, Артём оделся и, прихлёбывая чай, отправился гулять по Ващёвке. Сельские улицы не отличались одна от другой: деревянные дома, выкрашенные в синий, зелёный или жёлтый, чередовались с домами из белого кирпича, возле каждого — палисадник, клумбы из шин или дерево. Из примечательного Артём нашёл только лужу, растянувшуюся на много метров прямо на дороге. В центре из-подо льда выглядывала подошва детского ботиночка. Не придав значения этому псевдохеменгуеевскому сценарию, Артём разогнался и неловко заскользил по импровизированному катку. Лужа вывела его к небольшой расчищенной от снега площади и двухэтажному зданию в дореволюционном стиле — «Дворец Культуры»: крупные буквы на табличке читались издалека. Артём обошёл здание кругом и заметил, что его перестраивали: арочные окна заложили кирпичом и впихнули на их место квадратные рамы, слуховое круглое окно просто замуровали, лепнину посбивали, балкон с видом на лесную низину затянули баннером «Слава КПСС!» — красная ткань порозовела, золотые буквы пооблупились. «Что ж, под Новый год здесь должен быть движ», — подумал Артём, решаясь войти. Сейчас он готов был не только посмотреть провинциальное мероприятие в обшарпанном ДК, но и напроситься в самодеятельность. Кто знает, может, Артём привнёс бы стиль в этот колхоз имени коровьей лепехи на дороге. Внутри было тихо. Никакой предновогодней суеты, только сквозняк посвистывал в коридорах. От нечего делать Артём пошёл вперёд, заглядывая в кабинеты, если их двери были приоткрыты. Впечатление о Дворце Культуры создавалось двойственное: с одной стороны, в промозглых коридорах с пожелтевшими плакатами времён СССР веяло характерным ароматом заброшки; с другой, кабинеты выглядели обжитыми: в одном стояли живые цветы, в другом горел свет, в третьем на столе стояла коробка конфет и закипал электрический чайник. В конце концов Артём упёрся в тупик — тяжёлые двустворчатые двери с табличкой «Библиотека».  «Хоть книжек наберу», — подумал он, осторожно приоткрывая створку и заглядывая внутрь. Из-за библиотечного стола послышалось какое-то шуршание. Артём подошёл ближе и разглядел за высокими полками старика, скрюченного в три погибели. Он писал что-то на пожелтевших бумажках. И хоть кожа его была иссушена старостью, на тёмном, будто измазанном сажей лице росла чёрная борода. — Здра… — начал было Артём, но, услышав строгое шиканье, замолк. — Оформиться хочу, — зашептал он. Библиотекарь почесал широкий, мягкий, словно варёный картофель, нос и потянулся к деревянной коробке с кучей карточек. — Чего это ты мне голову морочишь? — проворчал он. — Ты уже оформлялся. Библиотекарь сунул Артёму под нос карточку. Всё так: имя, фамилия, почтовый индекс Ващёвки и адрес тётки Марфы. «Видимо, она меня и записала, ещё когда я маленький сюда приезжал», — догадался Артём. В карточке даже какая-то книга значилась. — Тогда мне бы почитать что-то увесистое, — добродушно начал он. — А то я тут надолго. Библиотекарь нахмурился, уткнулся в свои бумаги и начал что-то быстро писать. — Надолго у Марфы теперь не задерживаются, — ворчал он, не глядя на Артёма, — дед Щур с ней ушёл, стены дома больше не защищают. У тётки никакого деда Щура не было, её покойного мужа звали обыкновенно — Иван, но разум не совсем пропащего студента-филолога подкинул догадку. — А это типа барабашки дух? Оторвав голову от писанины, библиотекарь зыркнул на Артёма и начал назидательно: — Барабашки — это галлюцинации, приходящие в хмельном угаре, или разуму, истощённому под вечер, мерещатся, а Щуром прапрадеда Марфы звали. Он свой дом охранял. — А это как вообще? — изобразил удивление Артём. Библиотекарь показался разговорчивым, можно было скоротать время. Артём облокотился на стол, приготовившись к долгой беседе. Старик и правда оживился. — Кто-то из хозяев так к месту привыкает, что остаётся его охранять. — Спрыгнув со стульчика, низенький библиотекарь поскакал к неприметной двери за стеллажами. — Обожди, молодчик, — выкрикнул он, забыв о собственных порядках. Библиотекарь скрылся в подсобке, но вскоре вернулся с чайником в руках. Кивком поманил Артёма за собой: — Сядем в читальном зале. Читальный зал находился в противоположном от подсобки углу и состоял из голубой школьной парты, судя по массивному виду, советской, но с плоской столешницей. Хитро улыбнувшись, библиотекарь достал из отделения для портфелей или учебников: чашки, ложки, рафинад и упаковку чая в пакетиках. — Так, а почему Щур ушёл? — спросил Артём, присаживаясь на стул, сделанный явно для подростка. Библиотекарь плеснул кипятка в чашки. — Кто ж его знает? Прикипел к Марфе, решил, что род прервался, счёл нового хозяина недостойным, много почему мог уйти, он же тебе не пёс сторожевой на цепи. — Говорите так, как будто лично его встречали, — усмехнулся Артём, зачерпывая варенье из банки.   На ложке оказалась крупная ягода — прозрачная, словно желейная малина. — Это опыт и житейская мудрость, — ответил библиотекарь, помешивая чай, — поживёшь с моё — узнаешь. А тебе, коли хочешь, что б всё благополучно было, надо нового хранителя приманить: угощение на крыльце оставить и кошку завести. Из вежливости Артём кивнул, но заниматься подобной ерундой он не собирался. — Поговаривают, — продолжил библиотекарь,— самый сильный дух всё ещё в этих краях живёт. Люди, бывало, проходят ночью возле Дворца Культуры и слышат вой. Говорят, то Куделя горемычный тоскует. Артём прыснул в чашку и кашлянул. — Куделя горемычный? — переспросил он. — Ага, а что ты смеёшься? — сказал библиотекарь вроде бы недовольно, а сам прищурился, так что в глазах-изюминах мелькнул озорной отблеск. — Служил в княжеской дружине такой Куделя, родителей его половцы угнали, мальца тятька нашёл в роще, забрал к себе, да холера пришла, забрали другие родичи – опять напасть. Вот и прозвали Горемыкой. — А откуда такие сведения? Таких подробных документов о биографии какого-то сироты безродного сохраниться не могло, так что Артём сразу понял: Горемыка — градообразующая легенда. Библиотекарь выпятил грудь, как главный гусь в стае, и шумно отхлебнул чая. — Ух, хорошо, — пропыхтел он и утёр бороду. — Так ведь Горемыка за службу у князя надел получил. Эти земли ещё Ващёвкой не звались, но прямо на этом месте, где мы сидим, чуть правее, в том углу, — библиотекарь махнул рукой в сторону подсобки, — Куделя срыл себе землянку на первый год. Потом избу построили. Когда умер, уже его дети терем построили, а потом через несколько веков их праправнуки усадьбу здесь летнюю обустроили. А Куделя их берёг до семнадцатого года, — внезапно библиотекарь посмурнел и вздохнул тяжело, — берёг да не уберёг. — Что, красные пришли? — догадался Артём. — Чтоб их, тьфу, — библиотекарь и правда чуть не сплюнул. — Всех повесили и барышень, и детей. Особенного трепета Артём от рассказа не испытал, для него эти князья, помещики, красные и прочая, казались нереальными, персонажи со страниц учебника по истории. Тем не менее он принял самый сочувственный и доверчивый вид. — Как же так? — Горемыка сильный дух, — библиотекарь встрепенулся, будто оправдывался. — Там в подвале, в том месте, где когда-то была его землянка, он укрыл хозяев. Красные сто раз бы мимо дверцы заветной прошли, но глаза бы их смотрели в другую сторону. Вылупив глаза, будто верил каждому слову, Артём открыл рот и отправил туда пару ягод. — Предатель был, — сжав зубы так, что был слышен скрип, процедил библиотекарь. — Староста сельский рассказал, где искать. И всё… Чары развеялись. — Да уж, — Артём покачал головой и опрокинул чашку, допивая последние капли чая. Библиотекарь тут же плеснул ему ещё. — Да что это только я зубы тебе заговариваю, — спохватился он. — Ты сам из города приехал? Учишься? Работаешь?

***

Проговорив с Артёмом почти до вечера, библиотекарь спохватился, что пора закрываться. — Ты почитать что хотел? — вспомнил он. — Выбор у нас, конечно, скудный, из молодёжного — фантастика, — библиотекарь махнул куда-то, скорее в пустоту, чем туда, где была книжная полка. Поднявшись со стульчика не по размеру, Артём размялся и сам прошёлся между стеллажами. Студенту-филологу здесь было делать нечего — всё, что тут имелось из классики, он прошёл по университетской программе; фантастов представляли: Желязный, Лем и Стругацкие — это Артём прочитал ещё в школе, а сейчас находил дико устаревшим; из советской прозы было нечто безыдейное, какие-то «Тихие травы», «Плёс», «Орлята» и другая графомания; ну и, конечно, пятьдесят томов сочинений Ленина пылились на самой дальней полке. — Ничего интересного, — заключил библиотекарь за Артёма. — А знаешь, вон на рыбалку сходи! — внезапно предложил он. — У меня в коморке всё имеется. — Не дожидаясь ответа, библиотекарь шмыгнул в подсобку. Артём нагло заглянул в коморку и заметил там односпальную кровать. Потянуло сквозняком — дверь захлопнулась.  Вскоре вернулся библиотекарь с буром в одной руке и ящиком со снастями в другой. — Во! — он потряс руками — снасти задребезжали в такт. — Я уж давно не рыбалил, сижу перебираю мормышки, да леску распутываю. Артём почесал затылок. — Да я же не знаю, с какой стороны удочку держать. — Эх, городская молодёжь, — упрекнул библиотекарь. — Ну ничего, тут наука не хитрая. Домой Артём вернулся под вечер. Пока кипятил воду, пока носился с тазами, пока разогревал еду, не заметил, как его снова начало знобить. Заварив малиновый сбор, он накрылся пледом, как плащом, и с кружкой в руках уселся на диван.

***

Проснулся Артём ранним утром, запутавшись в пледе. Пустая кружка валялась на полу. Но чувствовал он себя бодро, так что, позавтракав наскоро, засобирался на рыбалку. Вспоминая подсказки библиотекаря, Артём быстро пришёл на реку. Лед был почти чистый, покрытый тонким слоем снега. Над рекой закружилась полупрозрачная позёмка. Судя по перемётам, здесь дул сильный ветер. Артём, пробурил несколько лунок и прикормил рыбу перловой кашей с анисовым маслом, которое было в ящике со снастями. Пока рыба слеталась на запах, нужно было добыть наживку — мотыля. Вооружившись топориком, совковой лопаткой и железным ситом, которое нашёл в сарае у тётки, Артём пошёл к камышам, туда, где дно было мельче — илистее. Мучаться и рубить лёд не пришлось: какой-то любитель зимней рыбалки уже промышлял тут. У камышей виднелась квадратная прорубь, затянутая корочкой толщиной с фалангу пальца. Разбив обухом лёд и очистив воду от осколков Артём потянулся было за лопатой, но со дна всплыла какая-то чухня. Чёрная тина, покрытая сизым налётом, клубилась в сероватой воде. Двумя пальцами Артём ухватился за тонюсенькие нити. Он вытянул длинную чёрную ленточку. Артём едва сдержал рвоту. «Как волосы из слива», — подумал он, стараясь не растереть слизь между пальцев. Преодолевая отвращение, Артём сунул руку в прорубь и сгрёб весь клубок в ладонь. Потянул. Сквозь мутную воду, проявилось бледное человеческое лицо. Женское, синеватое, сморщенное от долгого пребывания в воде. Артём застыл, осознавая, что вытащил за волосы труп. Утопленница открыла глаза. Белёсые, как у дохлой рыбы. Артём дёрнулся, но ледяные руки обвили его шею и потянули вниз. Вода потекла за шиворот. По спине побежали мурашки. Его губы накрыл холодный рот утопленницы. Артём почувствовал, как сотня мелких зубов впивается в кожу. Она цапнула его за губы и за язык, присосалась, как пиявка. Протолкнула склизкий язык в его рот. Кровь заструилась по подбородку Артёма прямо на грудь утопленницы, и от того её тело становилось теплее.   Замычав от боли, Артём вытаращил глаза. Хотел оттолкнуть. Но его руки не подчинились. Они погладили скользкую кожу, смяли обвислую грудь, прошлись по выступавшим рёбрам. Артёмом завладело омерзительное возбуждение. Его ладонь скользнула по впалому животу и ушла под воду, нащупывая бёдра и то, что между ними. Утопленница заурчала, как лягушка в весеннем пруду, прильнула к Артёму и потянула его под воду.

***

— Ах ты ж! Ёб твою, — раздался скрипучий мужской голос. Чья-то рука держала промокшего Артёма за шиворот, как нашкодившего котёнка. Повернув голову и скосив взгляд, он увидел над собой серую косматую шубу и седую бороду. — Да-а-а, — протянул старик, смягчившись, — так на моей памяти мотыля ещё не ловили. Спасителя звали Савелий Саныч — дед Сыч для своих. Прихватив свою рыжую козу, он собирался порыбачить. Придя на реку, он увидел, как Артём лежал на льду, а половина его тела утопала в проруби. — Я уж, грешным делом, решил ты того… — делился впечатлениями Сыч. — Как в том анекдоте: «Однако где ж вас хоронить?» — хохотнул он. Коза, крутившаяся вокруг Артёма и щипавшая его за края куртки, заблеяла, вторя смеху хозяина. — Что ж ты, косипор? Со щукой там целовался? Утерев кровь рукавом, Артём выдавил: — Ну… Э-э-э… Онемевшие губы не позволяли выдать что-то членораздельное. Сыч только хмыкнул. Вскоре они подошли к посеревшему трухлявому забору из низкого штакетника. Сыч открыл дверь и пропустил Артёма вперёд. Тут же по двору разнёсся женский визг и стоны, будто кого-то убивают. Артём покрутил головой и увидел, как из сарая к нему несётся рыжая собака. Только лай её напоминал плач, крики чайки и резал по ушам, так что хотелось оглохнуть. И без того шокированный Артём стоял как вкопанный. Собака замерла. И тогда он разглядел пушистый хвост. «Лиса, — догадался Артём. — Бешеная?» — Нюрка! Фу! — крикнул Сыч. — Нельзя! Лиса замерла. Она подняла лапу, собираясь красться, но Сыч строго цыкнул. Лиса опустила голову и хвост и, рыкнув, поплелась обратно в сарай. — В лесу нашёл, в капкане, — объяснил дед. — Людям она не доверяет. Сыч подтолкнул одревесневшего Артёма в спину. 

***

Когда Артём зашёл в дом, его начало колотить, он наконец обратил внимание на заколевшую мокрую одежду, на боль от укусов, на волосы, слипшиеся в сосульки. Что случилось на реке, помнилось смутно: давление упало, он отключился, язык прикусил, лицо разбил, и потом приглючилось — объяснил себе Артём. Послышался цокот копыт и тяжёлые шаги. Зашедший следом Сыч сразу полез в шкаф и вытащил для Артёма комплект исподнего: белые кальсоны и рубаху. Одежда пропахла шипром, ладаном, чем-то пряным и сладким. Подобный запах разносился по всем комнатам на похоронах тётки Марфы. Но сейчас Артём с радостью натянул сухие вещи, уселся на кровать и накрылся одеялом и пледом. Зинка тоже запрыгнула и положила голову ему на колени. Коза была тёплая, как обогреватель, так что Артём не возражал. Если бы ещё рог не колол в живот. Тем временем Сыч поставил перед кроватью табурет, а на него железную эмалированную кружку с чаем, туда же плеснул тёмно-коричневую жидкость из стеклянной бутылки. В нос ударил запах алкоголя. — Авелий Аыч, — встрепенувшись, спросил Артём, — а уочки, фнавти? — Да ты бредишь? Кому они нужны? Заберу потом. — Усмехнувшись в бороду, Сыч отошёл к комоду, спрятал бутылку в ящик, уселся в кресло, сложив руки на животе. Артём взял кружку обжигающе-горячего чая, но его рукам было приятно и тепло. Дрожащими губами он отхлебнул и скривился. На язык будто попала лава и лезвие бритвы. — Что, раны жжёт? — понимающе закивал Сыч. — Терпи, надо прогреться. Морщась и потея, Артём мелко прихлёбывал чай, наверное, вечность. Под конец у него выступили слёзы. Со стуком поставив пустую кружку, он откинулся на подушку и уснул.

***

  Ему снилось лето. Он выходил из автобуса и неизменно наступал в коровью лепёшку. Во сне были и Зинка, и лиса, и Сыч. Сон повторялся, каждый раз немного по-разному, но в конце Артёма всегда кто-то преследовал. Загонял в угол. Сердце ныло и холодело в этот момент. А потом опять: автобус, лепешка, Зинка. Иногда снилась и утопленница, только в этот раз живая: зеленоглазая, с кожей, сквозь которую просвечивало солнце, и было видно каждую венку. Артём просто знал, что это она… Рита. Просыпался Артём несколько раз. Тело ломило и горело. Зинка стучала копытами по деревянному полу. Сыч хозяйничал на кухне. Артём закрывал глаза, проваливался в полубред и видел Риту. — Это правда, — звучал её голос в каждом повторяющемся сне. — Запомни. Запомни. Когда дремота немного отпустила, Артём сполз с кровати. За окном вечерело. На кресле лежала его одежда. — Возле котла повесил, — объяснил Сыч, зашедший в комнату с тарелкой плюшек в одной руке и кружкой чая в другой. — Садись вечерять. Артём замотал головой и на непослушных ногах поспешил к креслу. Кошмары преследовали его и наяву. Это были его воспоминания, нечёткие, обрывистые. Одно он знал — надо уходить, бежать, прятаться. Натянув шапку набекрень и в расстёгнутой куртке, Артём выскочил во двор. Там возле калитки его ждала лиса. Уже не злая, просто смотрела проникновенным, разочарованным взглядом. — Янеотел, — промямлил Артём, едва ворочая распухшим языком. Он вылетел за калитку, а Нюрка просочилась следом, уселась возле ворот и тихонько завыла на месяц, разгорающийся в сиреневом небе.  

***

Прибежав домой, Артём закрылся на засов, но рассохшаяся дверь на визжащих петлях выглядела ненадёжно. «И я же не послушал библиотекаря!» — он хлопнул себя по лбу, понимая, что остался без защиты. Не раздеваясь и не включая свет, Артём начал нарезать круги по комнате. «Скоро. Уже скоро, что-то будет. Как там на фольклористике было? Ритуалы всегда связаны с сельхкохо… сельскохо… Тьфу! С циклом, короче! Сейчас как раз солнцестояние… У древних же не было календарей, это нам сказали, что двадцать первого — солнцестояние, и мы думаем, будто это строгое правило. А язычники просто видели, что ночь удлинилась, да собирались, когда время было у всех. Собирались, чтобы духов задабривать. Жертвами». И каждый раз жертвой почему-то был Артём. Он не знал, как это возможно, и не хотел разбираться. «Сначала спастись. Только бы охота не началась в эту ночь», — взмолился он. Память подсказывала, что автобус в Ващёвку специально не пустят. «Надо добраться до райцентра, у этой нечисти там влияния меньше, — рассуждал Артём. — Найду хоть такси, хоть трактор, хоть лошадь, доберусь до Поклонска, а там до Москвы рукой подать». Только вот идти в райцентр придётся через лес, а ночью туда соваться нельзя. «Там всё и происходило, — вспоминал Артём, по виску пробежала ледяная капля пота. — Надо ждать утра, взять зерно… А зачем зерно?» Его отвлёк жёлтый отблеск в окне. Подкравшись ближе, Артём прижался к стеклу и увидел, как из-за поворота потянулась процессия. Под светом единственного уличного фонаря мелькали силуэты в звериных шкурах и деревянных масках, увенчанных рогами или ветками. Вооружённые — кто косами, кто цепами — ряженые приближались к дому Марфы. Артём заскулил. «Бля, бля, бля! Значит, в этот раз реально “дикая охота”». Это было худшее: тогда он умирал медленно, каждый отрывал от него по кусочку. Так просто он сдаваться не собирался. Выбежав на кухню, Артём открыл окно, выполз через узкий проём на задний двор и перелез через забор к соседям. Судя по ударам о что-то деревянное, толпа уже начала штурмовать дом тётки Марфы. Обрадовавшись, что это их задержит, Артём прокрался по соседскому двору и выскользнул на улицу.

***

Взлетев по ступеням Дворца Культуры, Артём распахнул дверь. Замок вешать было не к чему, учитывая, кто тут обитает. Библиотека, как и полагал Артём, тоже была открыта. Он сразу побежал к коморке и затарабанил в дверь. Заспанный библиотекарь вышел в рубахе, больше похожей на женское платье, волочащиеся по полу.  — М-м-м, — протянул Артём и умоляюще посмотрел на старика. Библиотекарь почесал затылок. — Спасения ищешь? — Угу-м, — энергично закивал Артём. — Поздно, я ж говорил духа приманить. Артём опустил голову и несколько раз ударил себя по лбу. — У-у-у, — подвывал он в такт затрещинам. Указав на коморку, Артём попытался войти. Библиотекарь его остановил. — Бесполезно. Заведующий знает где искать. — А-ар-х! — взревел Артём, запустив пальцы в волосы. — Беги в райцентр, там тропка за клубом, — подсказал библиотекарь. — Авось успеешь. Артём сорвался. — Только не оборачивайся! — донеслось вслед.

***

Тропинка нашлась быстро. Явно вытоптанная небольшими ступнями библиотекаря, она спускалась с холма, вела в лес, кажущийся тьмой на фоне снега. Тонкие чёрные ветви деревьев, как трещины, расползались по синему небу, подсвеченному месяцем. Вывернув куртку наизнанку, Артём, стараясь не думать, что его ждёт в этом лесу, рванул к нему навстречу. На границе он нащупал зёрна в кармане и, не останавливаясь, бросил их рядом с пнём. Артём бежал, не оглядываясь, но чувствовал — толпа преследует. Ему казалось, он сбил охотников со следа ещё в селе. А, может, отблески факелов, хруст снега под ногами, хрип мужиков, уставших гнать Артёма по снегу — видения прошлых смертей? Под каждым деревом ему мерещились рогатые тени, слышался девичий плач и детский зов. «Не сходить с тропы», — голос в голове стал каким-то чужим, мысли появлялись сами по себе. Всевозможные варианты смертей вспоминались, будто каждую Артём пережил: тут звероловная яма, тут тюкнули дубиной, тут напоролся на колья, тут нагнала толпа. И даже была коза. Рыжая, с ухмыляющейся мордой. Когда лёгкие забулькали от сбивчивого бега, сквозь ряды чёрных стволов просочился электрический огонёк. Потом ещё один. И ещё. То были фонари райцентра. Никогда ещё Артём так не радовался цивилизации. Надо было ещё пересечь поляну прежде, чем Заведующий и его сектанты отстанут, но свет давал надежду. С новыми силами Артём бросился вперёд, к границе леса. Фонари были всё ближе, а толпа, казалось, всё дальше. Артём ликовал и уже не замечал боли и усталости. Сквозь ветви терновника он наконец увидел просвет. И вдруг темнота. Что-то преградило Артёму путь. Когда он проморгался, то увидел перед собой огромное дерево. Оно будто выросло из-под земли. А тропа обрывалась у его корней. Артём задрал голову, и в лицо чуть не прилетело что-то твёрдое. Присмотревшись, он увидел перед своим носом подошву детского ботиночка. Отойдя на пару шагов, Артём наконец рассмотрел дерево. Ель от макушки до низа была увешена скелетами. Они болтались на верёвках, а их полуистлевшие одежды колыхались в такт ветру. «Ну, конечно! Не может быть всё так просто!» — подумал не то Артём, не то кто-то за него. Лёгкие пронзила боль. Опустив взгляд, Артём увидел четыре железных зубца, торчащих из груди. Кто-то резко вытащил вилы. Артём даже не пытался бежать. Он безвольно упал на снег, раскинув руки. Вилы и колья вонзились в его тело. Тело горело от невыразимой боли. Артём мог лишь булькать и корчить рожи. Но страшнее всего было осознание, что он забудет. Опять проживёт детство, полное стыда, материнских упрёков, школьных учительниц с презирающими лицами и вульгарным макияжем; появится мерзкий Володя, опять будет воспитывать, будто настоящий отец, а мать будет поддакивать, и по ночам в их спальне будет скрипеть кровать; потом Артём проснётся в один день, поедет в Ващёвку и умрёт кроваво, стыдно, некрасиво, осознав, что терпеть и надеяться было бессмысленно. Он хотел сохранить память. Даже если придётся просыпаться от кошмаров. Он хотел помнить и жить по-другому. «Рита, — позвал Артём, будто она и была тем осколком воспоминаний. — Не уходи». И всё померкло. Боль ушла. И Рита ушла.

***

Библиотекарь стоял в стороне и хмуро глядел на ряженых сельчан, беснующихся у тела городского косипора. Над толпой возвышался Леший. Он предпочитал наблюдать. Насмотревшись на ритуал, Леший направился к библиотекарю. Под плавными шагами было не слышно хруста. Леший будто парил над снегом и не отбрасывал на него тень. — Потешили мы тебя? — процедил библиотекарь, сплюнул и воткнул в сугроб окровавленные вилы.  Бездонные глаза Лешего сверкнули недобрым огоньком. Кора с его тела посыпалась на снег, и он принял личину Заведующего. — Потешили. Горемыка. Потешили. — Он хмыкнул в усы. — Только что ж это городской в библиотеку вдруг побежал? — Ну побежал и побежал, — пожал плечами библиотекарь, голос его стал скрипучим и крякающим, — всё время бегает. — Но в библиотеку первый раз забежал, — заметил заведующий. — Ты обещание выполнишь? — сжав зубы, спросил библиотекарь. — А что ж не выполнить. Заведующий щёлкнул пальцами — верёвки, державшиеся сто лет, оборвались. Скелеты сорвались вниз. Черепа посыпались на землю как гнилые яблоки и затрещали, щёлкая челюстями. Мышиные глаза библиотекаря стали круглыми и жёлтыми, как у совы. — Ты обещал, что освободишь их, — прошипел библиотекарь. — Ну да. Довольный собственной шуткой, Заведующий нагло пялился в лицо Горемыке и улыбался. Сплюнув ещё раз, библиотекарь подошёл к мешку с требами, что уже притащил кто-то из сельских, пнул его, вывалил на снег все припасы и вместо них стал складывать кости. Бережно. Сметая снег. Не пропуская даже фаланги пальца. Закончив, библиотекарь взвалил мешок, вдвое больше своего роста, на спину и, сгибаясь под ним, поплёлся прочь.  

***

Тем временем негордые бабы уже подобрали судочки с едой, а мужики оторвались от тела и начали собирать столы. В этой суете не принимал участия лишь Заведующий. Сидя во главе стола, он выхватывал взглядом кого-нибудь и давил, наблюдая за каждым движением. Худая женщина, имя которой Заведующий не помнил, неловко поставила перед Квашнёй лоток с горой блинов. Глаша облизнулась. Башня из блинов покосилась. Женщина попыталась поправить её, но уронила всю стопку. Худое нервное тело заколотилось, словно на морозе. Квашня расплылась в улыбке: — Голубушка, присядь рядом, — пропела она. Женщина замотала головой и поспешила уйти. Заведующий так и не вспомнил имени, зато полюбил её истеричный и беспомощный взгляд. Под правую руку залезла Настя и закуталась в его пуховик. От неё пахло кровью, чёртовка, несмотря на предупреждения, надела личину и присоединилась к охоте. — Что-то не так? — спросила Настя, заглядывая в лицо Заведующему. — Что-то не так, — подтвердил он. Настя потупила взгляд и спрятала окровавленные ладони под стол. — Прости, не могла удержаться. Ты переживал? Он не понял вопроса и решил на него не отвечать. Настя опять беспокойно защебетала. Такая она начинала ему надоедать. Заведующий убрал руку с её плеча и потянулся за водкой. Всю ночь он возвращался к одной мысли: «Почему он побежал в библиотеку?»