7

      Гермиона проснулась раньше, чем прозвенел магический будильник, и первое, что почувствовала — не усталость, не тревогу, а цель. Четкая, острая, неотступная.       Она лежала на спине, глядя в потолок своей спальни, и прокручивала в голове мысли, как если бы собиралась на допрос. Она знала, что сегодня скажет Гарри.       Он — единственный, кто мог дать ей ответы. Единственный, кому она могла довериться в этом. Потому что всё, что было в письмах, всё, что она прочитала и ещё не прочитала — сжимало её изнутри. Теплом, страхом, ужасом, нежностью и горечью. А ещё — необходимостью что-то делать. Знать.       Что с ним сейчас?       Где он?       Жив ли?       Свободен ли?       Цел ли?       Эти вопросы вились в голове Гермионы, как гремучие змеи, не давая покоя. И, стоило проснуться, она поняла — больше не может ждать.       Она отбросила одеяло и села, тяжело выдохнув. Пальцы сжали край матраса, будто из-за него держалась за реальность.       — Сегодня я спрошу. — прошептала она в утренней тишине.       Обычное утро шло привычным ходом, но всё казалось другим. На кухне Живоглот потянулся, фыркнул и недовольно покосился на хозяйку — она опять была рассеянной.       Гермиона поставила чайник и кинула пару ложек овсянки в миску для кота. Он мяукнул вяло, но всё же начал есть.       Она почти не завтракала, только выпила чашку крепкого чая, стоя у раковины. В отражении окна виднелась её фигура — строгий тёмно-синий деловой костюм, волосы собраны в небрежный, но аккуратный пучок. Вид у неё был собранный, но глаза… глаза выдавали, что внутри идёт шторм.       Перед уходом она бросила взгляд в сторону камина. Коробка с письмами всё так же стояла рядом, как страж, как напоминание. Гермиона смотрела на неё долго. Не подходила. Не касалась. Только выдохнула.       — Я вернусь. Сегодня — узнаю. Обещаю.       Путь до Министерства занял чуть больше получаса, и всё это время она провела в голове, прогоняя возможные диалоги с Гарри. С чего начать? Что говорить? Как не выдать, что она знает больше, чем должна?       «Я нашла кое-что. Старое. Мне нужно знать, где он сейчас…»       «Ты ведь следил за ним после войны, да? Ты знаешь, Гарри. Пожалуйста, скажи мне…»       Она шла по коридору Отдела магического правопорядка, автоматически кивала знакомым, с кем сталкивалась, но ни с кем не останавливалась. Сегодня — не для формальностей.       На стенах мелькали знакомые портреты бывших министров, но ни один из них не отвлек её. Уже перед дверью, ведущей в кабинет Гарри Поттера, она на мгновение замерла.       Просто вдох. Один. Долгий.       Ты должна это знать. Ты должна.       И она постучала.       Дверь в кабинет Гарри Поттера приоткрылась, и Гермиона осторожно заглянула внутрь.       Он сидел за широким дубовым столом, уткнувшись в кипу пергаментов, волосы растрёпаны сильнее обычного, очки сдвинуты на самый кончик носа.       — Гарри, ты занят?       Он поднял голову, и усталость в глазах почти сразу уступила место лёгкой улыбке.       — Гермиона. Входи, конечно. — Он махнул рукой, подзывая. — Спасение от утопающего в бюрократии всегда приветствуется.       Она шагнула внутрь и закрыла дверь, огляделась по сторонам — в кабинете было, как обычно, уютно-хаотично: папки, бумажные птички, запертая витрина с уликой по делу о подпольной алхимии… Но Гермиона чувствовала себя неуютно. Почти неловко. Она подошла ближе, но не села сразу, замерев у кресла.       Слова не хотели выстраиваться в голове, язык заплетался. Гарри посмотрел на неё внимательнее, нахмурился.       — Всё в порядке?       Она кивнула. Потом качнула головой. Потом снова кивнула.       — Я… — начала Гермиона, — мне нужно спросить тебя кое о чём. Личное. Не как начальника, а как… — она запнулась, — как друга.       Гарри отложил перо и выпрямился, скрестил руки на груди и кивнул.       — Конечно. Всё, что угодно.       Гермиона вздохнула, опустилась в кресло напротив и на несколько секунд просто смотрела на руки, сцепленные в замок на коленях. Она не хотела произносить имя. Не сразу. Но иначе было нельзя.       — Что ты знаешь о… Драко Малфое? — тихо спросила она, вскидывая взгляд. Гарри не удивился. Он даже не дернулся, только чуть приподнял брови и устало опёрся локтями о стол.       — Это неожиданно. — пробормотал он, а потом добавил: — Но… не настолько, как ты думаешь.       Гермиона подалась вперёд.       — Ты знаешь, где он сейчас?       — Насколько мне известно… — Гарри задумался. — После войны, после суда… Его оправдали. Благодаря тебе, мне и Снейпу — ну, тогда ещё живому. Мы дали показания, что он не убил Дамблдора, что его заставили, что он помог в определённый момент.       Гермиона кивнула. Она всё это помнила. Суд был тяжёлым, лица присяжных, сдержанное отчаяние Нарциссы Малфой. Драко сидел, не поднимая глаз. Тогда он казался почти прозрачным.       — Люциуса посадили, — продолжил Гарри. — Он умер через год в Азкабане. Инфаркт, кажется. Не выдержал. А Драко и его мать вернулись в поместье. Жили там какое-то время.       — А потом? — голос Гермионы дрожал, хоть она пыталась держаться спокойно.       — Потом… Они исчезли. Несколько лет ничего не было слышно. Ни в светской хронике, ни в отчётах. Магическое сообщество обходило их стороной. Думаю, им это даже было удобно.       Гарри задумался, будто выискивая детали в памяти.       — Потом пришёл отчёт из Франции. Официальный. — Он взял одну из папок и начал листать. — Насколько мне известно, поместье Малфоев было продано. А Драко и Нарцисса уехали. В Прованс. У них там семейный бизнес — торгуют артефактами, зельями, работают с коллекционерами. Легально. Мы проверяли, конечно. Всё чисто. Вроде как… сейчас у него всё хорошо.       Наступила тишина. Гермиона сидела, сжимая подлокотник кресла, и её пальцы побелели от напряжения.       — Ты точно уверен? — прошептала она.       — На сто процентов — нет. Но всё, что у нас есть — говорит о том, что он жив. И он… не представляет угрозы. Если это тебя беспокоит.       Она покачала головой.       — Нет, не это… Просто… — она запнулась, — мне важно знать, что он в безопасности. Хотя бы сейчас.       Гарри помедлил, прищурился.       — Гермиона, что случилось? Почему ты спрашиваешь о нём?       Она подняла глаза и вдруг поняла, что не может — пока. Не сейчас.       — Я расскажу. Обещаю. Просто… дай мне немного времени. Хорошо?       Гарри кивнул, не настаивая. И тихо добавил:       — Только не держи всё в себе. Ты так уже делала. И я помню, как это заканчивается.       Гермиона слабо улыбнулась. Поднялась. Подошла к двери, но перед тем как уйти, обернулась:       — Спасибо, Гарри. Правда.       — Всегда, — отозвался он.       Она ушла — с новыми мыслями, с новым грузом. Но теперь она знала: он жив. И это — было началом новой части истории.       Гермиона вернулась к себе в кабинет после разговора с Гарри, но мысли остались там, за закрытой дверью, рядом с его усталым, немного встревоженным лицом.       «Франция… бизнес… всё хорошо». Гарри, конечно, не солгал. И всё же — это были только слова. Её сердце не принимало этих уверений. Слишком много было между строк. Слишком много было в письмах, чтобы поверить вот так просто — «у него теперь всё хорошо»».       Она открыла один из рабочих файлов, провела взглядом по строчкам отчёта… и тут же поймала себя на том, что перечитывает один и тот же абзац уже в третий раз, не понимая ни слова. Слова сливались в серую кашу, время тянулось, как в замедленном заклятии. Перо дрожало в пальцах, как будто и оно чувствовало беспокойство своей хозяйки.       Вздохнув, Гермиона встала, схватила блокнот, накинула лёгкую мантию и вышла из кабинета. Сказать, что она направлялась в архив — значило бы придать цели больше ясности, чем она действительно имела. Но ноги уже несли её вниз, туда, где в прохладных залах пылились тома магических газет и протоколов — документов, которые не лгут и не умалчивают.       Спустившись по каменной лестнице, Гермиона вошла в полутёмный зал архива Министерства. Здесь было тихо, только скрип пергамента и редкие шаги архивариусов нарушали звенящую тишину. Знакомый архивист, мистер Креннел, лишь молча кивнул, увидев её. Она прошла мимо, не останавливаясь, и направилась к отделу печатных хроник.       — «Пророк», лето после войны… — прошептала она себе под нос, проводя пальцами по корешкам.       Сначала — 1998 год. Она вытащила толстую подшивку и опустилась за ближайший стол. Страницы шуршали, пахли пылью и магией. На первых полосах — лица победителей, развалины Хогвартса, начало реконструкции, первые суды.       Она мельком увидела свою собственную фотографию: усталая, со спутанными волосами, обнимающая Гарри и Рона перед зданием Визенгамота.       «Показания Гермионы Грейнджер спасли жизни…» — Она быстро перелистнула.       «Малфой-старший осуждён», «Нарцисса Малфой не предстанет перед судом благодаря…».       Сведения, которые она и так помнила. Это было тогда.       Но Гермиона искала другое. Что-то более… свежее. Более личное. Следующие года — пустота. Ни в 1999-м, ни в 2000-м не было ни слова о Драко. Никаких появлений в обществе. Ни свадеб, ни скандалов. Ни намёков на жизнь. Словно он и не существовал.       Она вытащила подшивку за 2002 год, просмотрела каждую страницу. Потом ещё одну. Потом — 2003. Пальцы дрожали, глаза резало от мелкого шрифта.       «Семья Блэков окончательно теряет влияние…»       «Северус Снейп признан героем…»       «Открыт музей при Хогвартсе…»       Ничего. Ни строки. Ни одного упоминания. Даже в сплетнях, даже в отдалённом контексте.       Словно мир сознательно отвернулся от Малфоев. Или — наоборот — их кто-то стёр.       Гермиона откинулась на спинку жёсткого стула. Под потолком тихо хлопали крылья архивных сов. В зале было холодно. Она снова увидела перед глазами то письмо. Башню. Кровь. Бессилие.       И подумала — а вдруг он действительно исчез?       Но затем — письма. Их было больше десяти. Написанных дрожащей рукой, в разные ночи и дни, на изломе боли и отчаяния.       Это значило, что он жил. Что он помнил. Что он, быть может, ещё ждёт.       Гермиона медленно закрыла том, поднялась, поклонилась Креннелу и, не говоря ни слова, покинула архив.       Она знала, что сегодня вечером ей снова придётся открыть письмо. И, может быть, именно в нём будет след. След того, кто теперь прячется даже от самого времени.

***

      Дождь начинал накрапывать, когда Гермиона вернулась домой. Не было ни сил, ни желания переодеваться — она даже не сняла тугой пучок, только разулась, уронив туфли у порога, и медленно прошла вглубь квартиры. Кот мелькнул где-то у дивана, но не подошёл — он, казалось, уже знал, когда хозяйке нужно пространство.       Коробка с письмами стояла у камина. Такая тихая, аккуратная. Простой деревянный прямоугольник, в котором теперь хранилась не история, а боль. Гермиона не заварила себе чая. Не поела. Не разделась. Она подошла, опустилась на пол и села, как была — в мантии, с сумкой, с ключами в руке. Положила их на ковёр и осторожно, дрожащими пальцами, открыла крышку.       Внутри — охапка конвертов. Знакомый почерк, криво, наспех выведенные даты. Её пальцы нашли нужный.       Дата: август 1997. Мэнор. Без подписи. Она знала, что это будет. И всё же — каждое письмо било по нервам, как ток. Она разорвала печать.       «Грейнджер. Гермиона.       Я пишу, потому что иначе просто сойду с ума. Потому что если я не напишу — я вырву себе сердце из груди.       Ты кричала. Я слышал. Ты. Кричала.       А я стоял внизу.       И смотрел в глаза Поттеру. И делал вид, что не узнал его.       Ты думаешь, я не знал, что ты там, наверху, за той дверью?       Я слышал каждый твой крик. И ничего не смог сделать. ПОЧЕМУ ТЫ, БЛЯДЬ, НЕ УЕХАЛА?       Я хотел убить Беллатрису. Я должен был убить её. Я держал палочку, Грейнджер, я кричал внутри, но стоял.       Как трус.       Как сын, которого выдрессировали.       Ты спрашиваешь, почему я не помог? А я спрашиваю, почему ты, сука, не уехала?! Где твоя умная голова?       Я умолял в письмах. Я предупреждал. Конечно, ты не читала. Я же их не отправил. Я грёбаный трус. Я долбоёб. Я причинил тебе боль.       Я смотрел, как тебя волокут вниз. Вся в крови, вся в слезах, с вырванными криками, с ужасом в глазах.       А потом… потом я упал. В своей комнате. Как в пустую шахту. Я пытался…       Сказать, что это было «попыткой» — значит, назвать это слишком слабо.       Я пытался умереть. Повеситься. Всё было готово. Всё.       Только она — мама — зашла в последний момент. Сняла меня. Спасла. Блядь, зачем?       Сказала, что я не имею права уходить, пока ты здесь. Пока ты страдаешь. Сказала, что тебе может понадобиться помощь. Что, если просто уйду — буду ничем. Пустым местом. Что я должен жить, чтобы помнить.       Я помню, львёнок.       Я не забуду ни секунды. Ни твоего крика. Ни своего взгляда в зеркало потом. Ни того, как трясутся мои руки, даже когда я просто держу вилку.       Я — мразь, Гермиона.       Но если бы я мог выбрать — я бы снова пошёл наверх. Но встал бы между вами. И, если бы нужно — умер бы.       Я не смог.       И теперь всё, что у меня есть — это пустота. И эти письма.       Которые, возможно, никогда не будут прочитаны.       Но если ты их читаешь… если ты жива, Гермиона.       Я — жив только из-за этого.       М.»       Гермиона не закрыла письмо. Оно выпало из её рук, упало на ковёр. Она сжалась. Словно все мускулы сжались внутрь, к солнечному сплетению, к самому сердцу, где что-то разрывалось. В горле стоял ком, тяжёлый и горячий, как ожог.       Она прижала ладони к лицу, но слёзы хлынули всё равно, струями, неудержимо.       Не просто слёзы — рыдания. Такие, после которых болят рёбра. Такие, которые приходят откуда-то из самой глубины, из тех частей, которые она долго прятала.       Всё тело ходило ходуном.       Образ её собственной боли — сковавшее тело, голос, сорванный под криком — вдруг смешался с тем, что чувствовал он.       И в этом перекрёстке страха, боли и вины — Гермиона увидела его. Не образ врага. Не школьного противника. А мальчика, которому не дали выбора. Который пытался умереть.       Из-за неё. Из-за матери. Из-за того, что видел и не мог ничего сделать. И вдруг ей стало по-настоящему страшно: а что, если больше писем не будет?       А если это — последнее, что он оставил? Если остальные конверты пустые?       Она всхлипнула, потянулась к коробке, дрожащей рукой, и взяла следующий конверт. Но открыть не смогла. Сжимала его в пальцах, склонившись над ним, как над чем-то живым.       Словно — боялась. Что за этим — конец.       Гермиона так и сидела на полу. Слёзы подсохли, но щёки оставались солёными, кожа — натянутой, словно обожжённой. Конверт, который она сжимала в пальцах, чуть помялся по краям — она даже не заметила, как сильно вцепилась в него. Дыхание постепенно выровнялось, и в этой зыбкой тишине квартиры, среди пыли и вечерних отблесков заката, она почувствовала: она должна прочесть дальше.       Она осторожно развернула следующий лист. Бумага была более плотной, ровной, будто написана не в панике, не в отчаянии, а… с чем-то, что напоминало тоску.       На верхнем краю стояла дата. 19 сентября 1997 года. Гермиона замерла. День. Её день рождения. Девятнадцать.       Гермиона,       Я не знаю, где ты. Жива ли ты, будешь ли когда-нибудь в жизни держать в своих ручках это письмо. Спустя дни? Месяцы? Годы? Или вовсе никогда?       Но сегодня…       Сегодня девятнадцатое сентября.       И я помню.       Ты носила отвратительную сиреневую заколку на третьем курсе — с ней у тебя всегда торчали волосы. И всё равно умудрялась выглядеть так, будто только что вышла из библиотеки, победив в трёх спорах подряд.       Ты ела шоколадный кекс в Большом зале, хотя говорила, что не любишь сладкое. Ты сидела в Большом зале, за столом, пока Уизли и Поттер кричали что-то о подарках — а ты делала вид, что тебе всё это не важно.       Но я видел.       Ты улыбалась.       Тихо, по-настоящему.       Сейчас — не знаю. Не знаю, улыбаешься ли ты вообще.       Хочу верить, что да.       Хочу верить, что ты где-то в безопасности. Что тебе не холодно. Что тебе не больно. Что ты не одна.       Что ты жива.       Хочу верить, что это письмо не в пустоту. И знаешь, я хотел бы быть рядом.       Не ради праздника. Не ради торта и свечей. А ради того, чтобы хотя бы раз сказать: Ты заслуживаешь чего-то светлого. Ты заслуживаешь, чтобы о тебе заботились. Чтобы тебя оберегали.       А я не смогу тебе это обещать.       Я даже не знаю, считалась ли бы моя забота настоящей. Или ты бы рассмеялась.       Но сегодня я думаю о тебе.       И если у меня когда-то был хоть шанс сказать это — то вот он:       С днём рождения, храбрый львёнок. С днём рождения, Гермиона.       Ты должна жить. Ради себя. Не ради кого-либо другого.       Но если я могу хоть немного — хоть на сантиметр — быть рядом… То пусть это будет в этом письме.       Сколько бы времени ни прошло — я помню.       М.»       Гермиона закрыла глаза. На миг. Словно позволила словам пройти сквозь неё.       Его почерк, уже знакомый до боли. Слова — почти спокойные, почти ровные, но в них, как в нижнем течении под гладью воды, пульсировала боль. И нежность. Та, которую она не могла бы представить тогда. В те месяцы. В те годы.       Он думал о ней. В тот день.       Когда она пряталась в лесу, с рюкзаком, с грязными руками, с трясущимися пальцами. Когда от усталости она хотела исчезнуть.       Он помнил.       И он позволил себе это письмо — словно крик в никуда, в вечность.       А оно дошло. До неё. Гермиона медленно прижала письмо к груди.       Никаких рыданий. Только тишина. Она не могла объяснить — но это письмо… оно дышало.       Как будто он сам стоял рядом, тихий, сдержанный, сломанный и всё же — ещё живой. Она не заметила, как шепчет:       — Спасибо…