8

      «Иногда, чтобы снова стать собой, нужно на время перестать быть собой.»       Гермиона сидела за столом, разглядывая документы, как будто они были написаны на староарамейском. Чернила плыли перед глазами, строки сливались. Чай в кружке остыл, не дождавшись ни одного глотка, перо упало на пол, и она не заметила. За окном шёл дождь, и где-то в другом мире — за пределами этой комнаты, за пределами Министерства, за пределами коробки с письмами — шла обычная жизнь.       Но не у неё.       Каждое утро — как вата. Каждый шаг — как сквозь воду. В голове был один голос, один почерк. Один человек. Драко Малфой. И его боль, разлитая по страницам.       Она пыталась спрятаться в работе. Утром, в среду, села за подготовку доклада о пересмотре прав эльфов, но заметила, что третий раз за полчаса пишет слово «круциатус» вместо «юрисдикция». Подчинённые неловко переглядывались, когда она забывала их имена, забывала поручения. Один из них — Реджи Бёрнс — робко подошёл и напомнил, что сегодня должно было быть собрание с комитетом по трансграничным артефактам. Она моргнула:       — Сегодня?..       Он кивнул.       — Да, через пятнадцать минут…       Она не пошла. Не смогла.       И уже через час получила короткое, вежливое, но жёсткое приглашение от самого Кингсли Шеклболта — Министра Магии.       Кабинет Кингсли был просторным и строгим. Часы тикали громко. Гермиона вошла, чувствуя, как сердце падает в пятки. Она не боялась Кингсли, нет. Он был одним из самых разумных и справедливых людей, которых она знала. Но сейчас… сейчас она боялась, что он увидит всё.       И он увидел.       — Гермиона, — мягко начал он, как только она села, — ты когда в последний раз отдыхала?       Она сглотнула.       — Я… работаю. Всё под контролем.       Кингсли откинулся в кресле. Его тёмные глаза смотрели прямо в неё, без укора, но с настойчивым спокойствием.       — Ты — один из самых блестящих людей в Министерстве. Это не преувеличение. Твоя работа изменила многое. Но, Гермиона… сейчас ты не здесь. — Он указал пальцем на бумаги, что лежали в её папке. — Эти ошибки — не в твоём стиле. А глаза… у тебя взгляд человека, который сражается внутри себя каждый день.       Она не ответила. Только посмотрела в сторону.       — Я не хочу лезть в личное, — продолжил Кингсли. — Но если ты не притормозишь, ты просто выгоришь. Не будет ни работы, ни смысла. Ты понимаешь?       — Мне просто нужно немного времени… — прошептала она.       — И именно это я тебе предлагаю. Официальный отпуск. Две недели. Или больше, если потребуется. Возьми это время. Побыть дома. Подумать. Восстановиться.       — А работа?..       Он слегка улыбнулся.       — Мы справимся. Не хуже, чем ты думаешь. Министерство не рухнет без тебя — но Гермиона Грейнджер может рухнуть без отдыха. Я этого не позволю.       Она медленно кивнула. В горле стоял ком, будто он сказал вслух то, что она сама себе запрещала даже подумать. Она устала. Не физически. Душой.       Вернувшись к себе в кабинет, Гермиона закрыла дверь и села за стол. Она не плакала. Просто сидела, прижав пальцы к вискам. Перед глазами всплывали слова:       «Ты заслуживаешь, чтобы о тебе заботились.»       А кто позаботится, если не она сама?       В тот вечер она подписала приказ об отпуске. Впервые за пять лет. И впервые за всё это время ей стало чуть — совсем чуть-чуть — легче дышать.

***

      Гермиона медленно поднималась по ступенькам к своей квартире, сжимая в кармане бумаги с приказом об отпуске. На душе было тяжело, но в этом утрамбованном, сером грузе впервые появилась крошечная щель. Как будто кто-то пустил внутрь воздуха.       Дома, не включая свет, она прошла к кухонному столу, поставила чайник и подошла к коробке. Пальцы дрожали, сердце уже предвкушало — что же будет в следующем письме? Что ещё он расскажет, вывернет наизнанку?       Но в ту же секунду в камине с треском вспыхнуло зелёное пламя.       Гермиона вздрогнула, резко обернулась, и в проёме появилось лицо Джинни. Брови хмурые, глаза сверкают.       — А вот ты где! — процедила она. — Ты совсем рехнулась?       Гермиона замерла, прижав ладонь к груди.       — Джинни?..       — Да, Джинни! — уже вылезая из камина, гневно проговорила та. — Ты обещала прислать сову. Обещала, Гермиона! А прошло уже сколько? Два дня? Ты вообще где была?       — Я… я просто… — она развела руками. — Всё закрутилось. Работа. Эти…       — Не начинай, — отрезала Джинни, подходя ближе. — Не вздумай говорить, что «всё в порядке». У тебя под глазами круги, ты выглядишь так, будто не спала неделю. У тебя руки дрожат.       Гермиона опустила взгляд.       — Прости. Правда. Я не хотела тебя игнорировать.       Джинни выдохнула резко и шумно, опуская плечи. Несколько шагов — и она уже обнимала Гермиону, прижимая крепко к себе.       — Я не злюсь. Просто волнуюсь. Ты не обязана говорить всё, что происходит… но, чёрт побери, хотя бы дай знать, что ты в порядке. Что ты не одна.       — Мне казалось, что если я скажу, что «всё нормально», это будет ложь. А говорить, что со мной на самом деле… — Гермиона покачала головой. — Я не знаю, как.       Джинни отстранилась, мягко взяла её за руки.       — Я не прошу тебя рассказывать всё. Но я здесь. И Гарри, и все мы. Но ты будто забаррикадировалась в башне и не пускаешь никого.       — Потому что всё, что я сейчас чувствую… это как взрыв. Как будто все годы после войны я что-то держала внутри — и теперь это вырывается наружу. И это связано с человеком, о котором я даже не думала всё это время. Я не знаю, как с этим справиться.       Джинни смотрела на неё внимательно, не перебивая. Потом сказала тихо:       — Малфой?       Гермиона не ответила. Только закрыла глаза. Джинни кивнула.       — Я догадалась. Не сразу. Но письма, реакция, тишина. И ты. — Она снова улыбнулась, чуть грустно. — Он был сволочью. Но если он что-то писал тебе, и ты вот так это проживаешь… значит, не всё было так просто?       — Ничего не просто, — прошептала Гермиона. — Ни тогда. Ни сейчас. Я чувствую, будто я узнаю человека заново. И чем дальше, тем страшнее. Потому что он не просто страдал. Он выбрал страдать, а не стать… таким, как его отец. Он держался. И теперь я не знаю, кем он был на самом деле. Но я не могу остановиться.       Они замолчали. В комнате было тихо, только чайник на плите булькал в преддверии закипания.       — Я никуда не денусь, — сказала Джинни наконец. — Даже если ты не будешь ничего говорить. Но я попрошу: не молчи совсем. Просто дай знать, что ты дышишь, хорошо?       Гермиона кивнула, обняв её снова.       — Спасибо. Прости.       — За что?       — За всё.       — За то, что ты человек, который чувствует? — Джинни вздохнула. — Это не преступление, Гермиона.       Они провели ещё немного времени вместе, потом Джинни поцеловала её в висок и, бросив короткое:       — Иди, читай свои проклятые письма, я знаю, тебе не даёт покоя, — вернулась в камин и исчезла в зелёном пламени.       Гермиона осталась одна. Вдохнула. Выдохнула. Повернулась к коробке. Пора.       Грейнджер долго сидела у камина, прижав к груди тонкий, уже потрёпанный временем конверт. Письма будто старели у неё на глазах — пергамент становился хрупким, чернила тускнели, а сама она… Она не знала, стареет ли вместе с ними, или наоборот — возвращается в те годы, в то время, когда всё было неопределённо, страшно, больно, но каким-то образом — живо.       В этом письме стояла дата — 19 октября 1997 года. Почерк — всё тот же: немного сжатый, нервный, будто написанный дрожащей рукой. И всё же — без подписи.       «19 октября 1997.       Я не знаю, зачем продолжаю писать. Моя любимая фраза, заметила? Это всё больше напоминает бред. Будто разговариваю с тенью, которая не отвечает. Но всё равно — пишу.       Наверное, потому что невыносимо молчать.       Я не знаю, где ты.       Я не слышал о вас ничего. Ни одного слова. Ни от кого. Словно вы все просто… исчезли. Поттер, Уизли, ты. Ни шороха. Ни следа. Только тишина, и она глушит.       Больно от неё. Потому что я не знаю — вы скрываетесь? Или вы… уже…       Я стараюсь не думать. Но Беллатриса… она снова здесь. Она говорит, что он ожидает знака, и пока знак не подан, «мы все должны быть в тонусе».       Это означает боль. Снова. Она зовёт это «тренировками», но я знаю, что ей просто нравится это делать. Она смеётся. Она…       Я не могу больше видеть, как мать на это смотрит. Как будто она встаёт в комнате вместе со мной, когда Белла вызывает меня, но не может даже дрогнуть. Только пальцы сжаты в кулаки. Иногда я слышу, как она плачет ночью, думая, что я сплю. А я — не сплю.       В школе я не был давно. Но когда бываю — это становится адом. Кэрроу… Сестра-близнец. Она…       Она пьяная почти всегда. И когда мы остаёмся одни — трогает. Да, так. Я вижу, как она смотрит. Она говорит, что «у таких, как я, рот только на одно годится», и смеётся. Я стою, не двигаясь. Мне хочется рвать. Убить его. Но я молчу. Если я что-то сделаю — она пожалуется Беллатрисе, и…       Жизни нет. Есть выживание. Я не чувствую себя человеком.       А он — исчез. Точнее, не исчез, в залёг на дно. Его не видно. Он ни с кем не говорит. Иногда мать приносит мне обрывки разговоров, слухов. Говорят, он что-то ждёт. Что-то ищет.       Все вокруг в напряжении. Будто замерли в ожидании бури. И никто не знает — кого она накроет первым.       А я…       Я только надеюсь, что ты жива. Пусть даже я тебя больше никогда не увижу. Просто… будь. Где-то.       Ты не обязана ничего помнить. Ни меня, ни моих слов. Но я помню всё. До последней секунды.       Прости, если живым мне не дано быть другим.»       Гермиона медленно опустила письмо. Она сидела совершенно неподвижно, прижав его к коленям, как будто не веря, что дочитала до конца. Комната вокруг неё словно растворилась — остался только голос. Его голос. Он звучал в голове, будто он стоял совсем рядом, шептал в ухо, задыхался от боли, злости, унижения.       Он писал ей. Он надеялся. Он ждал.       И не знал.       Не знал, что она жива. Что она каждую ночь засыпала в палатке с мыслью о том, как уничтожить Волдеморта, как спасти этот мир, не ведая, что в это же время где-то в Мэноре умирал он. Мучительно, медленно, чужой и своей же тьмой. Гермиона закрыла глаза.       «Живым мне не дано быть другим» — эхом отозвалось в сердце.       И она не знала, что страшнее: то, что он тогда чувствовал, или то, что она начинает чувствовать сейчас.       Гермиона сидела на полу, спина опиралась о кресло, чашка с остывшим чаем стояла забытая рядом. В комнате было тихо, как будто весь мир замер, боясь нарушить её хрупкое равновесие. Письмо лежало у неё на коленях, и она в который раз пробегала глазами знакомые строчки. Слова впивались под кожу, как иглы: «живым мне не дано быть другим», «я помню всё», «пусть даже никогда тебя не увижу». Это был крик — честный, сырой, почти беспомощный — и именно он вызывал в ней ту бурю, которую она больше не могла отрицать.       Она вытерла щеку — когда успела заплакать? Когда впервые за этот вечер? Она не знала.       Что-то внутри неё менялось. Страх, да. Он был. Но не только он.       — О, Мерлин, — прошептала она, почти с болью. Она начинала чувствовать.       Не просто сочувствие, не просто вину. Что-то глубже, острее, теплее. Она боялась это признать.       Слишком много лет они были по разные стороны. Слишком много боли между ними. Он мог быть кем угодно — врагом, мучеником, сыном Пожирателей, носителем Тёмной метки — но сейчас, в этих письмах, он был живым человеком. Таким настоящим, таким раненым, что хотелось обнять, заслонить собой, сказать: «теперь всё хорошо».       А она не могла. И всё же — он писал ей. Только ей.       Он не знал, прочтёт ли она эти письма. Не знал, будут ли они когда-либо доставлены адресату. Он не искал славы. Не искал пощады. Он просто больше не мог молчать.       Гермиона прижала пергамент к груди. Сердце билось гулко, тяжело. И с каждой новой строчкой, с каждым письмом ей становилось всё страшнее. Потому что она не знала, насколько глубока будет эта яма.       Сколько в нём ещё боли. Сколько в ней — чувств.       Война прошла.       Но сейчас она будто начиналась снова. Только не за мир. А за него. За себя.       — Я не знаю, что будет, — прошептала она, глядя в огонь, — но я должна дочитать всё.       Что бы там ни было. И это было уже не просто обещание себе. Это был путь.       Гермиона дрожащими руками разворачивала новый конверт. Письмо было аккуратно сложено, бумага чуть потемнела по краям, и когда она развернула лист, на мгновение ей показалось, что строки будто пульсируют — столько в них было не высказанного напряжения, боли, тишины между словами.       «24 декабря 1997.       Мне жаль, что так долго молчал. Прости.       Я снова в Хогвартсе. Не думал, что сюда ещё вернусь, и теперь всё выглядит иначе. Слишком холодно. Не от снега — от людей. От стен. От взглядов. Снег, кстати, идёт почти без перерыва. Я смотрю в окна и думаю, сколько раз ты проходила по этим коридорам, пока я стоял в тени.       Теперь я здесь не совсем ученик. Я слежу. Передаю. Исполняю. Подчиняюсь. Иногда я забываю, кто я был, Гермиона. Всё это настолько глубоко засосало, что я не знаю, где заканчивается страх и начинается привычка. Но я помню тебя. Я помню, как ты злилась на меня за какие-то глупости, за слова, которые я кричал только потому, что не знал, как иначе привлечь твоё внимание.       Знаешь, в какой-то момент ты перестала мне отвечать. Просто смотрела — холодно, спокойно. Это было хуже, чем любые проклятия. Потому что я начал понимать, что ты действительно не видишь во мне ничего… хорошего.       Сейчас я должен подчиняться. Мне приказано следить за учениками, доносить. Сестра Кэрроу… она…       Она мешала мне дышать. Приставала, трогала, намекала. Иногда — открыто. Я не знал, куда деться. Это казалось каким-то очередным наказанием. Не за то, что я сделал. За то, что я — я. И я попросил мать. И Снейпа. Они нашли способ. Она больше не прикасается ко мне.       Я благодарен. Но это не свобода. Это просто… меньше боли.       Знаешь, сегодня канун Рождества. Везде развешивают мишуру, студентам, оставшимся на праздники, выдают сладости, огоньки, тёплые пледы. Но никто не смеётся. Всё фальшиво, как будто мир пытается изображать нормальность, хотя под кожей — война. Никто уже не верит в сказки.       Но я думаю о тебе. И мне хочется верить, что ты где-то жива, что ты улыбаешься, может быть, держишь в руках кружку горячего шоколада с корицей, я знаю, что ты её любишь. Греешь руки. Мне хочется верить, что в твоей жизни хоть что-то похоже на Рождество.       Я не могу тебе ничего подарить. У меня ничего нет. Кроме слов. Кроме правды.       Я люблю тебя.       Если ты всё ещё жива. Если ты всё ещё помнишь, кто я.       — Д.»       Гермиона медленно опустила письмо. Сердце билось в груди болезненно и гулко, словно тело пыталось напомнить, что оно — живое, способное чувствовать. Он писал, что любит её.       Снова.       Тихо. Без просьб. Без ожидания ответа. Как будто это была единственная вещь, которую он больше не мог держать в себе.       Она провела пальцами по краю письма, замирая на каждом слоге. Драко. Пять лет назад назад. Под стенами войны. Сломанный, измученный, окружённый чудовищами.       И — способный любить.       Снег за окном начал медленно оседать, оставляя на стекле зыбкие узоры. Вдруг ей стало ужасно холодно. И — страшно. Потому что это чувство внутри… оно росло.       Она понимала: это уже не просто жалость. Не просто шок. Она начинала любить его в ответ.       И это было самым опасным, что она чувствовала за последние годы. Любить неизвестность.       Гермиона не вставала. Письмо с признанием лежало рядом, аккуратно сложенное, как будто ей нужно было оставить это на потом — на потом, когда будет меньше дрожи в руках, меньше боли в груди, меньше мыслей.       Но мыслей становилось только больше. Она вытянула руку к коробке. Слишком рано, слишком много, слишком тяжело — но не остановиться. Уже нет.       Следующий конверт был менее аккуратен. Как будто написан наспех. Гермиона провела пальцами по краю, прежде чем развернуть письмо. Почерк был всё тот же — нервный, резкий, как будто каждое слово выцарапывалось пером сквозь скрежет в голове.       «Март 1998.       Живы ли вы? Ты, Поттер, Уизли?       Я каждый день спрашиваю себя, где вы. Что с вами. Не то чтобы я мог что-то изменить. Просто хочу знать. Просто… хочу знать, что ты дышишь. Что ты всё ещё там, Гермиона.       Слухи ходят и по школе, и среди пожирателей. Говорят, вы где-то в лесах. Что вы ищете крестражи. Что он — боится. Он никогда не говорит прямо, но я вижу. Вижу, как сжимается его лицо, когда кто-то говорит имя Поттера. Или твоё.       Говорят, вы голодные. Что прячетесь. Что вас почти поймали. Но никто точно не знает.       Я… знаешь, сколько раз я хотел отправить тебе письмо? Одно из этих? Хоть какое-нибудь? Хотел, чтобы хоть одна сова долетела до тебя. Чтобы ты узнала. Чтобы ты могла знать, что кто-то… ждёт. Думает. Молится — если это ещё имеет смысл.       Но я так и не отправил ни одно. И не отправлю это. Потому что я трус. Потому что я не имею на это права. Потому что, может быть, ты бы только сильнее страдала, зная, что я здесь, в Хогвартсе, и не делаю ничего. Не спасаю. Не бегу. Не рядом.       Прости меня за то, что я здесь, а ты — там.       Я представляю, как ты злишься. Представляю, как хочешь швырнуть это письмо в камин, если, конечно, он есть рядом. Или сжечь взглядом. Представляю, как ты говоришь: «Где ты был, Малфой, когда всё рушилось?»       А я был здесь.       Я слышал, как рушится всё. Я слышал треск, но не двигался. Потому что если я поднимусь — погибнет мать. А я не могу её отдать. Не могу тебя отдать. Я просто молюсь, чтобы вы добрались до конца. Чтобы хотя бы вы… смогли дойти. Я не герой. Я просто… остался.       —Д.»       Когда Гермиона дочитала, пальцы её всё ещё сжимали край письма, будто оно могло раствориться в воздухе, если не держать. В груди — пустота, одновременно слишком тяжёлая, чтобы дышать.       Он знал. Знал всё.       Знал, что они в лесах. Что они голодны. Что ищут крестражи. И молчал. Но — чувствовал. Переживал. И она вдруг поняла, насколько он был один в этом всем. Отрезан от мира, изолирован, окружён тьмой, в которой он пытался сохранить хотя бы искру.       И он не отправил письмо.       Он писал не для ответа. Не для надежды. Писал, потому что не мог не писать. Гермиона обняла колени, сидя прямо на полу перед камином.       Её глаза были сухими. На этот раз — не плакала. Внутри была только бескрайняя усталость. И страшная, пронизывающая до костей жалость. Не к себе. К нему.       — Драко… — одними губами, в тишину.       Она не знала, сколько ещё писем впереди. Сколько боли. Но знала: дочитает каждое. До конца. Особенно сейчас, когда у неё впереди две недели отпуска.