Пролог. Последний ужин

      Вилла Морелли.              Тяжёлые бархатные шторы, расшитые золотыми нитями в замысловатые узоры, напоминающие паутину, слегка колыхались от вечернего бриза, пробирающегося сквозь приоткрытые ставни балкона. Последние лучи заходящего солнца, длинные и острые, освящали пространство, оставляя на стенах кроваво-алые полосы.              В центре комнаты располагался огромный стол, изготовленный из тёмного дуба. Столь массивное изделие, казалось, ломилось от изысканных блюд: паста алла норма, щедро присыпанная чёрными трюфелями, источающими терпкий, почти одурманивающий аромат; запечённый телёнок с хрустящей корочкой золотистого оттенка, от которого струил ввысь пар; бутылки выдержанного кьянти, чьё тёмно-рубиновое содержимое переливалось в хрустальных бокалах, играя бликами на белоснежной скатерти.              Однако сама атмосфера была далека от праздничной — густой воздух гулял между фигурами, пропитанный невысказанными угрозами, старыми обидами и напряжением. Эта смесь противоречивых эмоций, словно дымка, была готова окончательно заполонить пространство в любой момент.              Дон Альфонсо Морелли сидел во главе стола. Его мощная и грузная фигура, облачённая в идеально сидящий тёмно-синий костюм, казалась ещё массивнее в полумраке. Руки, покрытые тонкой сетью шрамов, болезненно напоминали о быстротечности человеческой жизни. Длинные пальцы, украшенные массивными золотыми перстнями с фамильными печатками, медленно, почти гипнотически, постукивали по скатерти, оставляя едва заметные складки. Лицо с резкими, словно высеченными из камня чертами, оставалось отрешённым, но в глубине холодных, тёмных глаз таилось что-то тяжёлое. Возможно, то был отголосок давящего груза ответственности, который с каждым годом становился всё невыносимее.              Мужчина поднёс бокал к губам, но вместо того, чтобы отпить, слегка поморщился, будто вино на кончике его языка стало горьким. Его пальцы на мгновение дрогнули, однако тут же сжали хрусталь крепче, — слабости не место за этим столом.              По правую руку сидел старший сын, Никола. Он уже листали документы, отодвинув тарелку с почти нетронутой едой. Мужчина никогда не позволял себе расслабляться и отдаваться во власть безмятежности, даже за семейным ужином. Пристальный и немигающий взгляд то и дело возвращался к отцу, будто ища в нём одобрения.              Альфонсо заметил его обращённое внимание и едва заметно кивнул — молчаливое понимание тут же прошло между ними. Затем дон наклонился чуть ближе, и его губы, скрытые седеющими усами, шевельнулись:              — Ты знаешь, что делать… когда придёт время. Не подведёшь меня, ведь так, Никола?              Говорил отец тихо, но Никола ощутил эти слова как удар. Он не ответил и слегка стиснул челюсть в знак того, что всё услышанное будет исполнено.              По левую руку, вальяжно откинувшись на стуле, сидел Даниэле. Широкоплечая, атлетическая фигура, затянутая в дорогое, но слегка мятое поло, выдавала в нём человека действия, а не мыслителя. Мужчина с аппетитом уплетал мясо, разрывая его зубами, словно зверь, не привыкший к церемониям. Ему было плевать на политику, тонкие игры и переговоры — он жил простыми правилами: ешь, пей, бей, когда прикажут.              Карие глаза, всегда цепкие и бесцеремонные, сейчас были сосредоточены только на тарелке, словно он намеренно игнорировал всё вокруг, делая вид, что не замечает напряжённой атмосферы.              Поодаль, почти сливаясь с тенью, сидела Карла. Хрупкая фигура, облачённая в простое тёмное платье, казалась ещё меньше в этом огромном зале. Тонкие пальцы вяло ковыряли еду вилкой, будто пытались отвлечь девушку от тяжёлых мыслей, что витали над ней, точно чёрные птицы. Время от времени Карла украдкой поглядывала на отца, и в её тёмных, слишком больших для бледного лица, глазах, мелькала… тоска? Или, быть может, надежда на то, что сегодня всё будет иначе? Откинув чуть вьющиеся волосы, она мельком посмотрела на братьев и снова уткнулась в тарелку, не решаясь завести разговор.              — Бернарди снова полезли в порт, — Никола отложил бумаги, зацепив фарфоровое блюдце толстой стопкой макулатуры. Низкий и ровный голос заполнил комнату. — На этот раз они забрали два наших груза. Нужно ответить жёстче, чем в прошлый раз.              Альфонсо отрывисто кивнул. Лицо оставалось бесстрастным, но вдруг — резкий спазм. Его черты исказил укол боли, будто кто-то вонзил кинжал прямо в грудь. Мужчина судорожно схватился за сердце, опрокинув бокал с вином на белую скатерть. Хрусталь, упав со стола, разлетелся осколками по мраморному полу, звонко разносясь по всей комнате.              — Отец, что с тобой?! — Никола встал так порывисто, что его стул с грохотом рухнул, отдаваясь глухим эхом в тишине зала. Прежде бесстрастное лицо на миг исказилось чем-то почти человеческим. Страхом? Нет, не может быть.              Карла вскочила следом, позабыв про осторожность. Сердце колотилось, с каждым ударом пронзая уши оглушающим звоном. Девушка кинулась вперёд, но Даниэле перехватил её — мужская рука крепко оплела плечо, не причиняя боли, но и не позволяя двинуться дальше.              — Карла, стой, — рявкнул он без злобы, тревожно.              Девушка попыталась вырваться, но все попытки были безуспешны. Брат попросту не отпускал.              — Уведи её, — прохрипел Альфонсо. В глазах мелькнуло что-то, от чего девушку затрясло больше прежнего.              Даниэле пару секунд стоял в ступоре, и в нерешительности его пальцы слегка разжались. Однако мужчина тут же взял себя в руки. Он не толкал и не тащил её — просто крепко перехватил Карлу под локоть и потянул за собой, пытаясь уберечь от подбирающейся сцены.              — Пойдём, — глухо пробормотал Даниэле.              — Нет! Отец! — Карла дёрнулась, однако действительно вырываться не стала. Она чувствовала дрожь в руках брата и понимала: он тоже в шоке, хоть и держится.              Никола бросил на них предупреждающий взгляд.              — Даниэле, быстрее.              Тот сжал руку девушки чуть сильнее, пытаясь успокоить и утащить прочь.              — Карла, пожалуйста, — прошептал он резче.              Сестра замерла в оцепенении. Лишь спустя несколько долгих мгновений едва заметно тряхнула головой в знак согласия, позволяя увести себя из комнаты.              Дверь закрылась за ними, однако девушка не ушла далеко. Она прижалась к стене, дрожащими пальцами сжимая ожерелье на шее, словно ища в нём спасения.              Из-за двери донёсся хриплый шёпот отца:              — Держи семью… вместе…              И тишина.              Карла прекрасно знала, что это значит.              Слёзы накатили, перекрывая мутной пеленой всё вокруг, но девушка не позволила им упасть. Вместо этого несколько раз глубоко вдохнула и наконец перевела взгляд на Даниэле.              Его лицо было бледным, челюсть напряжена до скрипа, но, когда он взглянул на сестру, в глазах проступил тот же шок, что грыз изнутри и её.              Даниэле шагнул ближе, схватил Карлу за плечи и притянул к себе — крепко, почти до боли, разделяя горечь утраты на двоих.              — Всё будет хорошо, — заверил он.              Карла не смогла вымолвить ни слова. Она понимала, что это ложь, но всё равно обняла его в ответ.              А за стеной время словно застыло. Никола не сдвинулся с места. Стоял, словно статуя, с неимоверным усилием сдерживая порыв осесть рядом с коченеющим телом. В его тёмных и бездонных глазах бушевала буря из гнева, ярости и решимости, но он не плакал, не мог позволить себе такую слабость.              Теперь тяжкое бремя, до недавнего времени тяготившее отца, безжалостно перевалилось на плечи старшего сына. И он понимал: отныне его судьба — нести его в одиночку.       

      ***

      На следующий день. Кабинет Витторио Бернарди.              Комната напоминала логово хищника — низкие потолки, оббитые тёмным деревом, поглощали свет, оставляя комнату в полумраке, где даже воздух казался пропитанным властью и тайнами. Тяжёлый запах дорогого табака смешивался с терпким ароматом выдержанного виски, создавая душную, почти угнетающую атмосферу. На стене за спиной дона, в позолоченной раме, висел портрет его деда — первого дона семьи Бернарди. Цепкий взгляд на холсте, казалось, следили за каждым в комнате: оценивая и напоминая, что власть — это не право, а наследие, которое нужно защищать кровью.              Сам Витторио восседал в кожаном кресле. Его фигура казалась ещё зловеще в этом небольшом пространстве. Широкие плечи теснились в просторном кресле, почти перекрывая за собою спинку. Он отбивал пальцами такт известной только ему мелодии, изредка звеня массивными кольцами, что окружали толстые фаланги. Фамильные перстни сжимали кожу, но Витторио это никак не беспокоило.              Перед ним на столе лежали аккуратные стопки донесений: сводки с улиц, финансовые отчёты подконтрольных клубов, списки «неблагонадёжных». Каждый листок был исписан пометками красного цвета — словно капли крови на официальных документах.              У окна, очерченный вспышками молний, застыл старший сын, Алессандро. Длинные пальцы нервно перебирали серебряную зажигалку — подарок отца на совершеннолетие с гравировкой: «Огонь либо сжигает, либо очищает. Выбирай». Металл впивался в кожу, оставляя белёсые отпечатки, но он не замечал боли и считал удары дождя по стеклу, пытаясь отвлечь мысли.              Лука, средний из сыновей Витторио, развалился на диване из шкуры крокодила, вальяжно закинув ноги на антикварный столики. В его руках вертелся боевой нож: клинок плясал в воздухе, выписывая смертоносные пируэты. Вспышки молний отражались в полированной стали, рисуя на стенах причудливые блики. Иногда он бросал взгляд на младшего брата, сидевшего в углу комнаты, и усмехался, видя, как тот едва вздрагивает от каждого раската грома.              — Боишься грозы, Маттео? — лезвие сверкнуло в воздухе. — Или тебе чудится, что старый Альфонсо уже стучится к нам в две-е-ерь?              Маттео оторвался от бокала с виски, который бесцельно крутил в пальцах весь вечер, бросив на брата недобрый взгляд. Его бледное лицо, прежде выражающее лишь скуку, слегка напряглось.              — Этот дождь… — он ответил тихо, но так, чтобы слышали все. — Мне кажется, сегодня что-то случится.              Лука задумался на мгновение, затем фыркнул, но нож в его руке всё же застыл неподвижно:              — Ты всегда чувствуешь беду там, где её нет.              Размеренную атмосферу прервали три чётких удара в дверь. В проёме возникла фигура Риккардо. Его хромота — живое напоминание о пуле, принятой за дона год назад — казалась сегодня особенно заметной. Лицо, изрезанное шрамами, выражало странную смесь триумфа и настороженности. В руках он сжимал конверт — невзрачный клочок бумаги, который, кажется, может перевернуть всё.              — Дон, — голос советника звучал хрипло от многолетнего курения, — Альфонсо Морелли умер вчера вечером. Остановка сердца.              Даже прежде безучастный Маттео вскинул голову. Его глаза метнулись от братьев к отцу, ища подтверждение услышанному.              Лука присвистнул:              — Ну вот фортуна и улыбнулась нам. Теперь у руля мальчишка.              Алессандро развернулся к окну и покачал головой, не соглашаясь:              — Не недооценивай его. Этот «мальчишка» старше тебя на несколько лет и умён как чёрт. Однако без отца… — Алессандро ненадолго задумался, — как фрегат без капитана в шторм.              — Тем легче его утопить, — не унимался Лука, растянувшись в улыбке. Витторио протянул руку к графину. Грубоватые пальцы обхватили хрусталь с привычной уверенностью. Губы дрогнули в подобии улыбки, когда он поднял бокал в знак тоста:              — Старый лев пал, но помните, что даже мёртвый зверь может раздавить неосторожного охотника.              Он сделал небольшой глоток, поставил бокал и провёл ладонью по лицу, окончательно стирая пелену спокойствия. В глазах, чёрных как смоль, тут же вспыхнул обжигающий огонь предвкушения.              — Три года назад, — прогремел Витторио, — Морелли отобрал у нас порт, — кулак обрушился на стол, заставив бокалы звякнуть. — Он думал, что поставил нас на колени, но теперь… — голос внезапно стал тише и опаснее, — начинается настоящая игра. И мы сделаем так, чтобы все козыри были в наших рукавах.              Алессандро лишь скупо кивнул в знак согласия, в то время как Лука с маниакальным вниманием принялся проверять остроту лезвия своего ножа:              — Значит, отбираем порт обратно?              — Нет, — Витторио прошипел, уже чувствуя на языке сладкий привкус мести, — мы сожжём дотла всё, что они построили. Чтобы даже костей не осталось.              За окном ливень продолжал бить в стекла, будто сама судьба стучалась в двери, напоминая простую истину: в этом мире ничто не вечно.              Даже абсолютная власть.