Глава 15. Искусство дипломатии по-бернардски

      Сознание возвращалось к Эмилии медленно. Первым пришло ощущение — непривычная мягкость матраса под спиной, тяжесть и тепло одеяла, укрывавшего её до подбородка. Воздух был прохладным, чистым, без намёка на сырость подвала.              Память нахлынула внезапно, обрушившись кадрами-вспышками: лезвие у горла, хриплый шёпот Витторио, оглушительный хлопок выстрела, липкая кровь на её лице, тёплые струи душа.              Эмилия тут же приподнялась на локтях, растерянно хватая ртом воздух. Сердце забилось часто и громко, а грудь сжало от спазма. Она была в спальне Алессандро. Одна. Тишина вокруг стала звенящей и давящей, шок отступил, унося с собой оцепенение, и на его место встала ясность. Эмилия не может оставаться здесь. Не может позволить им держать её в этой роскошной клетке, быть вещью, разменной монетой в войне, которая без спроса ворвалась в её жизнь.              Эмилия сбросила одеяло и села. Босые ноги коснулись холодного пола. Движения были порывистыми, но решительными. Девушка не собиралась покорно ждать своей участи. Даже если шансов нет — она будет бороться. Не для победы, а для того, чтобы они помнили: она не безвольная кукла. Она — человек, и её воля не сломлена.              Взгляд метнулся по комнате, выискивая хоть что-то, что могло бы стать оружием или ключом к свободе. У кровати стоял небольшой бумажный пакет. Эмилия настороженно заглянула внутрь. Аккуратно сложенные внутри тёмные джинсы, просторная серая кофта из мягкого кашемира, простое белье. Всё новое, с бирками. Никаких чужих инициалов. Очередной жест «заботы», который должен был напомнить ей о её положении.              Сжав зубы, она одним движением стянула с себя огромную футболку и надела приготовленную одежду. Ткань легла на тело почти идеально — Алессандро, как всегда, точен даже в мелочах. Однако эта мысль лишь подлила масла в огонь её ярости.              Эмилия приоткрыла дверь на миллиметр, затаив дыхание. Из глубины квартиры доносился едва уловимый, приглушённый звук —ритмичный, отдалённый гул, больше похожий на вибрацию. Сердце ответило учащённым стуком. Значит, она не одна.              Но эта информация ничего не давала. Кто там? Алессандро? Лука? Кто-то из охраны? Она не знала. Не знала ни их численности, ни расположения, ни уровня бдительности.              Осторожно прикрыв дверь, Эмилия прислонилась лбом к прохладной поверхности. Нужно было понять, оценить, осмотреть. Выяснить, есть ли путь к отступлению, слабое место в этой роскошной крепости. Одно было ясно — сидеть в комнате и ждать означало проиграть ещё до начала боя. Она должна действовать. Должна попытаться если не вырваться, то хотя бы понять, в каких условиях находится.              Её пальцы сжались на дверной ручке. Эмилия сделает это. Не из надежды на побег, а из необходимости сохранить хоть крупицу контроля над собственной судьбой.              Девушка выскользнула из комнаты и двинулась на едва уловимый звук, прижимаясь к холодным стенам. Коридор вывел её в просторную кухню-гостиную.              Спиной к ней, за массивным каменным островом, сидел мужчина. Его спина была прямой, плечи ритмично подрагивали в такт музыке, которую он увлеченно слушал через наушники. Тёмные волосы были слегка растрёпаны. Он подносил к губам чашку с кофе, изредка покачивая головой, полностью погружённый в свой мир.              Эмилия замерла в дверном проёме, анализируя. Молодой. Не из тех, кого она видела раньше. Не Алессандро, не Лука — значит, возможно, менее опасный. Но внешность обманчива, она уже усвоила это. Её взгляд скользнул по его осанке, рукам, движениям — телохранитель? Водитель? Кто-то из младшего персонала?              Он не видел её, отвлечен. Его бдительность притуплена. Это шанс на разведку. Узнать расположение выходов, оценить обстановку, понять, насколько сильно её здесь держат.              Её глаза, лихорадочно искавшие выход, наткнулись лишь на глухую стену и лифт. Серые двери не оставляли намёка на другую дорогу. Она провела пальцами по панели управления — абсолютно гладкая плита, никаких кнопок, лишь тускло мерцающий экран и тонкая, почти невидимая щель для карты.              «Вот же прекрасно, — с горькой иронией подумала она. — Лифт с пропуском. А обычной дверью пользоваться уже не модно?»              Она медленно развернулась, спиной прижимаясь к стене, и бросила оценивающий взгляд на мужчину, всё так же сидевшего за островом.              «Ключ. Нужен этот чёртов ключ»       Её глаза быстро, но методично просканировали пространство вокруг мужчины. И сразу же, будто сама судьба издевалась над её положением, она увидела карту — обычную, ничем не примечательную пластиковую полоску, небрежно брошенную на краю стола, прямо рядом с его локтем.              Толчок адреналина заставил её сердце учащенно забиться. Теперь нужно было найти способ нейтрализовать его. Медленно, стараясь не производить ни малейшего звука, она прошла вдоль стены. Эмилия изучала открытые полки, выхватывая каждый предмет, и вдруг заметила нечто. Девушка даже на мгновение не поверила глазам — на фоне безупречного минимализма, среди тёмных линий и стекла, резко выделялась массивная деревянная статуэтка. Уродливо-тяжёлая фигурка борца сумо, казалась чужеродным артефактом, попавшим сюда по ошибке. Эмилия мысленно прикинула её вес. Нет, не убьет, но оглушить может.              Схватив с полки дурацкую статуэтку Эмилия на цыпочках подкралась к мужчине. Он всё так же увлеченно барабанил пальцами по столешнице, полностью уйдя в музыку из своих наушников, и слегка поддергивал ногой в такт неведомому ритму.              Эмилия, собрав всю свою решимость и волю в кулак, занесла руку и изо всех сил ударила его по затылку.              Раздался глухой стук. Мужчина тут же дёрнулся и скинул наушники на шею. Неприятная боль заставила его шипяще выдохнуть сквозь зубы. Он вскочил с табурета, по инерции ударившись коленом о столешницу.              — Да чтоб тебя! — его голос сорвался на сиплый, сдавленный крик.              Он яростно потёр затылок, на котором уже набухала шишка, и развернулся к девушке. В его глазах плескалась дикая смесь: вспышка ярости, которую он тут же попытался подавить, и то самое обидное, горькое недоумение человека, который даже не ожидал нападения, хоть и такого неумелого.              Эмилия, застигнутая врасплох его реакцией, отпрыгнула, всё ещё сжимая в руке бесполезного деревянного борца.              — Ты в своем уме? — проворчал он.              Мужчина с гримасой отчаяния начал стирать с худи пролитый кофе. Его взгляд упал на «оружие» в её руке. Он смерил статуэтку долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом, полным саркастичного презрения к ситуации.              — Меня. Статуэткой, — он произнес это ровно, без вопроса, как констатацию самого дурацкого факта в его и без того дурацкой жизни. — Ну конечно. А чего бы и нет? Почему-то я даже не удивлён.              — Молчи и не двигайся! — прошипела Эмилия, пытаясь придать голосу грозности.              Мужчина медленно перевел взгляд с деревяшки на её лицо. В его позе не было страха, но зато была усталая готовность к очередному идиотизму.              — Чего ты хочешь? — спросил он, потирая затылок. — Чтобы я умер от смеха? Или от стыда за твой выбор оружия? Это лучший план побега, который у тебя был?              В этот момент с лёгким шипящим звуком открылись двери лифта. На пороге замерли Алессандро и Лука. Их взгляды синхронно перешли с Эмилии, замершей в боевой стойке с деревянным сумоистом в руках, на Маттео, потирающего затылок и явно находящегося в состоянии крайнего раздражения.              Лука первый нарушил молчание. Его губы растянулись в ядовитой ухмылке.              — Только не говори, что ты проиграл в схватке девчонке… вооружённой предметом интерьера, — он перевел взгляд на старшего брата. — А ты говорил, что мой подарок плохой, смотри, как он ей приглянулся.              Алессандро же ничего не сказал младшему брату, который был готов в любую секунду залиться раскатистым смехом. Его взгляд был прикован к Эмилии. Мужчина сделал шаг вперёд.              — Тебя что, на секунду одну оставить нельзя?              Он взял Эмилию за локоть, легко вынудив разжать пальцы. Статуэтка с глухим стуком упала на пол. Алессандро без лишних слов развернул её и подтолкнул к лифту.              — Встретимся через несколько часов, — бросил он через плечо братьям.              Двери лифта закрылись, оставив наедине Луку с его ехидной усмешкой и Маттео, всё ещё ощупывающего набухшую шишку на затылке.              В кабине повисла гнетущая тишина. Эмилия всем телом чувствовала его взгляд, тяжёлый и неотрывный. Она сама пыталась прожигать его ненавидящим взглядом, но он казался непробиваемым.              — Ну что, пришла в себя? — спросил он, отвернувшись на цифры над дверью.              — О, еще как! Готова дать отпор любому, — выдохнула она с ядовитой сладостью.              Алессандро усмехнулся и перевел взгляд на её одежду.              — И даже оружие подобрала. Впечатляет.              Лифт плавно остановился, двери открылись, впуская прохладный воздух подземного паркинга. Пространство было почти пустым. Стояло всего несколько автомобилей, каждый — образец дорогого и сдержанного вкуса. Алессандро повел её к темному «Ауди» и открыл пассажирскую дверь.              — Садись.              — Чтоб ты знал, кататься с тобой у меня нет никакого желания, — бросила она, утопая в кожаном кресле и отворачиваясь к окну.              Адессандро обошел машину, сел за руль и завёл двигатель. Ровный, почти бесшумный гул заполнил салон.              — В ином случае тебя бы повезли охранники. Связанной и с кляпом во рту. Так было бы приятнее? — спросил он, переключая коробку передач.              Эмилия стиснула зубы и грозно нахмурилась, когда они выехали на почти пустынные улицы спящего города. Её побег провалился, но она была жива и в своем уме. А это означало, что война для неё только начинается.              Машина Алессандро вырулила, и почти моментально к ней пристроились два чёрных внедорожника — один впереди, один сзади. Кортеж двинулся в сторону окраины города, прочь от стеклянных небоскрёбов в мир старых денег и неприступных стен.              Эмилия молча сидела, сжимая в пальцах кофту. Чем дальше они уезжали, тем шире становились улицы, выше заборы и пышнее кроны вековых деревьев. И вот, наконец, машина свернула на аллею, упирающуюся в массивные кованые ворота с гербом — переплетённые львиные головы. Ворота бесшумно разъехались, пропуская их, и Эмилия замерла.              Перед ней возвышалось поместье Бернарди. Не просто большой дом, а настоящая крепость, выстроенная из песчаника. Множество окон, некоторые из них — стрельчатые, напоминали о средневековом замке. По фасаду вился плющ, а по бокам от парадного входа стояли каменные колонны. Это была не просто резиденция — это был символ власти, холодной, древней и неоспоримой.              Машины остановились у гранитных ступеней. Алессандро вышел и молчаливым жестом велел Эмилии следовать за собой.              Внутри было не хуже. Белый мраморный пол, высокие потолки, украшенные фресками, и гнетущая тишина, которую нарушала лишь суета. По залу метались служанки в чёрно-белой форме, стараясь не поднимать глаз. Двое мужчин в костюмах протирали уже идеально чистую балюстраду лестницы.              Эмилия невольно дёрнулась, увидев, как одна из служанок чуть не столкнулась с ней и, испуганно извинившись, отпрыгнула в сторону. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Эмилии стоял немой, но отчаянный вопрос, мольба о спасении, которую она попыталась передать незнакомой девушке.              — Можешь не пытаться, — голос Алессандро прозвучал прямо у её уха. — Они не помогут. Знают, что здесь происходит с теми, кто выходит за рамки своих обязанностей.              Мужчина повёл её дальше, мимо парадной гостиной с золочёной мебелью, которая, казалось, никогда не использовалась, вдоль бесконечного коридора, увешанного мрачными портретами предков. Наконец, когда они поднялись на второй этаж, он остановился у одной из дверей, открыл её и завел Эмилию внутрь.              Комната была огромной, роскошной и абсолютно бездушной. Большая кровать с балдахином, тяжёлые портьеры на окнах, камин, который, конечно же, не топили. Ещё одна позолоченная клетка.              — Условия улучшились. Поздравляю, — ядовито бросила Эмилия, поворачиваясь к мужчине.              — Не нравится? Можешь вернуться в подвал. Он свободен, — парировал Алессандро, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной.              — О, я уже сполна прочувствовала этот вариант! Твой сумасшедший отец терроризировал меня там, прямо перед тем, как он… — голос её дрогнул, и девушка шумно выдохнула, стараясь взять себя в руки. — Почему я здесь? Что тебе от меня нужно?              Алессандро внимательно посмотрел на неё.              — Мой отец мёртв. Ты понимаешь, что это значит?              Этот вопрос, заданный спокойным, почти будничным тоном, стал той последней каплей, которая переполнила чашу её терпения. Всё, что копилось неделями — страх, боль, унижение, ярость — вырвалось наружу.              — Понимаю? — её голос сорвался на высокую, истеричную ноту. — Нет, Алессандро, я ничего не понимаю! Я не понимаю, зачем пришла в тот день в твой проклятый клуб! Не понимаю, почему вы решили меня похитить! Не понимаю, зачем ваш отец резал мне лицо и приставил нож к горлу! Не понимаю, почему кто-то стрелял в него! И я уж точно не понимаю, что значит для меня смерть твоего отца-психопата!              Она шагнула к нему, запрокидывая голову, чтобы встретиться взглядами.              — Ты теперь дон, да? Не он, не Лука — ты! Это значит, что всё это безобразие наконец-то может закончиться! Ты можешь просто взять и отпустить меня! Дай мне уйти, и я исчезну, я забуду дорогу сюда, я ничего никому не скажу! Я просто хочу спать, не боясь, что меня зарежут! Хочу увидеть сестру! Хочу перестать быть вашей вещью!              Она тыкала пальцем ему в грудь, с каждым словом усиливая нажим. Алессандро не отступал, принимая её гнев.              — Закончила? — он перехватил её запястье, отводя руку в сторону. — Ты действительно так наивна? Да, я дон. И первое, что я сделаю на этом посту — это обеспечу тебе безопасность.              — Безопасность? В заточении? — Она сделала резкое движение, пытаясь высвободиться из хватки, но мужчина даже не дрогнул.              — Единственную безопасность, которую я могу тебе дать! — Алессандро притянул её ближе, и в его глазах, наконец, прорвалась усталая ярость. — Если ты выйдешь за эти ворота, вероятность, что ты доживёшь до вечера, равна нулю. Тебя пристрелят мои же люди, сочтя предательством тот факт, что ты жива после смерти отца. Или же тебя найдут Морелли, и начнётся резня, в которой ты погибнешь первой. Никола не успеет даже пальцем пошевелить. Ты — знамя этой войны, Эмилия. И знамёна либо несут впереди всех, либо сжигают.              Она замерла, грудь тяжело вздымалась, а по щекам бежали злые, беспомощные слёзы.              — Вы все сумасшедшие! — голос её оборвался, превратившись в надтреснутый шёпот. Девушка сжала кулаки, вся сотрясаясь от истерики. — Какое ещё знамя?! Я не знамя, я не шпионка и не оружие! Я просто человек! Случайная девушка, которая оказалась не в том месте и не в то время! Моя самая большая вина в том, что я сестра Валерии! Я не просила быть вашим «козырем» или «разменной монетой»! Ты хоть на секунду задумывался, что я хотела жить своей жизнью, а вы все… вы превратили её в этот кошмар.              Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, смотря на него с ненавистью и отчаянием.              — Да, — тихо произнёс он. — Задумывался. И да, ты права. Ты просто девушка и это не твоя война.              Он отпустил её руку, но не отошёл, по-прежнему блокируя путь к выходу.              — Но это не имеет никакого значения, — он медленно покачал головой. — Эта вражда старше тебя. Она пожирает всех, кто оказывается рядом, не разбирая, виновен ты или нет. Твоя невиновность — твоя трагедия, а не твой щит. И единственное, что я могу сделать сейчас — это не дать им тебя сожрать. Да, это клетка, но пока ты в ней — ты жива. А на свободе в этом безумии тебя ждёт только могила.              Горькая правда его слов повисла в воздухе, не оставляя места для возражений.              — Так что теперь? — её плечи опустились, будто из них вынули стержень. Вся ярость ушла, сменившись горькой безнадёжностью. — Я была пленницей твоего отца, а теперь стала твоей?              — Ты моя ответственность, — он поправил манжет, резким движением смахнув со лба невидимую прядь. — И моя гарантия. Пока ты здесь, под моей защитой, Морелли не нанесут бездумный удар. А я… я найду того, кто убил отца. И разберусь с этим.              — А если не найдёшь?              Он замер, подбородок дернулся. Пауза затянулась, наполняясь тиканьем часов где-то в коридоре.              — Тогда, — он повернулся к двери, — мы все умрём.              Он вышел, и Эмилия услышала, как в замке повернулся ключ. Звук был тихим, но окончательным, похоронив последнюю надежду на выбор.              — Располагайся, — голос Алессандро донёсся из-за двери, снова обезличенный и бесстрастный, будто последних минут и не было. — Ты не покинешь комнату без моего ведома.              Эмилия осталась одна в центре роскошной комнаты, сжимая в комок ткань своего нового, идеально сидящего свитера. Побег был невозможен. Война продолжалась. Но её генерал сменился. И в его холодных, неумолимых глазах она, сквозь ярость и ненависть, увидела нечто новое — не желание мучить, а обречённую решимость защищать. Это было хуже всего. Потому что против ненависти можно бороться. А против такой защиты — только смириться. Или найти в ней слабину.              Алессандро спустился на первый этаж. Раздражение постепенно отступало, сменяясь кристальной ясностью. Он стал главой семьи. И отныне каждое его слово, каждый взгляд имели вес.              В гостиной его ждали. Сильвия Бернарди стояла у окна, положив ладонь на холодное стекло. Женщина наблюдала, как гроб с телом её мужа грузят в машину. Её черное платье было строгим и безличным, а волосы убраны под простую шаль. Рядом, обвивая её руку, стояла София. Плечи младшей дочери вздрагивали от беззвучных рыданий, а испуганный взгляд был устремлен в никуда.              — Мама, — Алессандро остановился перед ними и положил руку на плечо матери.              Сильвия медленно обернулась. Её лицо было бледным, а глаза — пустыми. В них не было слез, лишь плоская, безжизненная гладь отрешения. Она не ждала этого дня, но была к нему готова.              — Мы можем ехать, Алессандро. Изабелла и Антонио уже ждут у кладбища.              Её взгляд скользнул по лицу старшего сына, и она мгновенно считала всё: новую тяжесть на его плечах и ярость в сжатых челюстях. Сильвия не спрашивала ни о чём. Ей не были важны детали.              Она была женой Витторио Бернарди слишком долго, чтобы не понимать правил этой игры. Правил, которые ей навязали, когда ей едва исполнилось двадцать. Их отцы договорились за бутылкой крепкого граппы, скрепив сделку её будущим. Она, с юношеской наивностью, ещё лелеяла надежду, что из этого брака, пусть и по расчёту, сможет вырасти если не любовь, то хотя бы уважение и тихое взаимопонимание — свой собственный, защищённый мирок в самом сердце их жестокой вселенной.              Но её мир так и не был построен. Он рассыпался в прах под тяжестью его характера.              Первые годы были тихим адом холодности и отчуждения. Он редко бывал дома, а когда появлялся, то смотрел на неё как на неудачное, но необходимое приобретение. Мир Сильвии сузился до размеров этого особняка, ставшего роскошной тюрьмой.              Всё изменилось, когда Сильвии исполнилось двадцать четыре, и она родила Алессандро. Первый сын. Наследник. На короткий, ослепительный миг Витторио стал другим. Он заказывал её любимые блюда, мог нежно коснуться плеча, проходя мимо, часами сидел у колыбели, глядя на спящего младенца с немым благоговением. Витторио подарил ей жемчужное ожерелье — не как украшение, а как дар, и ласково целовал её руки. Сильвия, голодная до капли тепла, ловила этот миг, цеплялась за него, пытаясь верить, что так будет всегда. Что она наконец-то заслужила своё место подле мужа.              Но надежда разбилась вдребезги с рождением Изабеллы. Её появление мужчина воспринял как личное оскорбление, как бракованный товар в идеальной сделке.              «Женщина родила женщину», — бросил он ей ледяным тоном, даже не взглянув на дочь. Девочки не могли унаследовать дело, не могли стать опорой империи, а значит, в его понимании были бесполезны. Он долго осуждал и гневался, и та щель в их отношениях, что ненадолго закрылась, разверзлась снова, став непроходимой пропастью.              Даже годы спустя, когда Изабелла, будучи взрослой вопреки всему, проявила стальную хватку и ум, заключив брак для доступа к порту и взяв под контроль сеть ресторанов, для Витторио она навсегда осталась «всего лишь девочкой», не стоящей его серьёзного внимания.              Лука и Маттео, следующие сыновья, вернули ей немного статуса, но уже не вернули того мимолётного тепла. К мальчикам Витторио был жесток, видя в них лишь продолжение себя и солдат для своей войны. Он лепил из них мужчин, ломая их нутро. А она молча стояла рядом, сжимая кулаки в складках платья, не в силах защитить детей, зная, что любое её слово только ухудшит участь мальчиков.              Затем появилась София. Маленькая, нежданная радость. Её рождение прошло почти незамеченным для Витторио. К тому времени он уже почти забыл о существовании жены, кроме тех случаев, когда ему нужно было выплеснуть ярость или продемонстрировать власть.              Всё, что происходило между ними за закрытыми дверьми — грубость, холодное пренебрежение, унизительные упрёки и откровенное насилие, — она похоронит вместе с ним сегодня. Это её крест, её личная, тихая война, о которой дети никогда не узнают. Они должны помнить отца как столп семьи, как основание, на котором стоит их мир, а не как тирана, который десятилетиями ломал её душу.              И теперь, глядя на его гроб, она не просто прощалась с мужем. Она хоронила все несбывшиеся надежды двадцатилетней девушки, боль унижений, молчаливый страх и ту единственную, хрупкую нить нежности, что он подарил ей когда-то из-за сына. Всё это уйдёт в землю вместе с ним. Навсегда.              Колонна машин медленно двинулась по улицам города, затянутым серой пеленой предгрозового неба. За окном мелькали знакомые улицы, но сегодня они казались чужими, изменившимися. Город замер, провожая в последний путь своего «короля».              Холодный ветер рвал траурные ленты, развевая их над мраморными надгробиями. Небо затянуло тучами, но дождь так и не начался — будто сама природа не решалась нарушить торжественность момента. Чёрные зонты выстроились в строгие ряды вокруг свежей могилы. Под одним из них стоял Алессандро. Чёрный костюм идеально сидел на его широких плечах, но в глазах, скрытых тёмными очками, бушевала буря.              Гроб с телом Витторио Бернарди опускали в землю под монотонный голос священника.              «Покой», — мысленно усмехнулся Алессандро. «Отец никогда не знал покоя. И нам не давал».              Рядом с ним Лука нервно перебирал чётки отца. Его пальцы дрожали от ярости. Взгляд, скользящий по толпе, выискивал врагов, даже здесь, среди своих. Когда гроб коснулся дна, Лука сжал чётки так сильно, что нить треснула, и бусины рассыпались по земле.              — Он заплатит за это, — прошипел Лука, больше себе, чем брату. — Морелли. Никола. Все они.              С другой стороны, чуть поодаль, стояли сестры. Изабелла и София переглянулись, и в этом мимолётном взгляде промелькнуло общее понимание всей тяжести потери и тревоги за будущее. Затем старшая, плавно обняла за плечи мать, которая, не выдержав, наклонила голову и начала тихо всхлипывать в кружевной платок. Утешительное бормотание Изабеллы смешалось с приглушенными вздохами.              Алессандро не ответил Луке. Его внимание привлёк Маттео, стоявший по левую сторону. Младший брат, всегда такой незаметный, сегодня казался чужим. Его глаза смотрели прямо на могилу.              — Отец погиб из-за войны, которую сам развязал, — вдруг сказал Маттео, так тихо, что услышали только ближайшие родственники.              Лука резко обернулся, его лицо исказила гримаса ярости:              — Ты что, защищаешь их?!              — Я говорю правду, Лука, — Маттео не отвёл взгляда. — Он хотел убить Николу и проиграл.              Даже ветер стих на мгновение, будто затаив дыхание. Алессандро почувствовал, как все взгляды устремились на него — ждали реакции нового дона. Он медленно снял очки, грозно посмотрев на братьев.              — Довольно, имейте уважение. Сегодня мы хороним отца. Потом — разберёмся с остальным.              Приказ прозвучал грубо, заморозив спор на месте. Остаток церемонии прошёл в неловком молчании, и каждый свист ветра отзывался эхом невысказанных обвинений. Теперь же, когда последние горсти почвы упали на крышку, ритуал требовал продолжения — поминального приёма.              Дорога к особняку прошла в молчании. Тот же траурный кортеж, что вёз тело, теперь перевозил живых — каждый в своей машине, каждый в своих мыслях. И когда Алессандро переступил порог дома, он ощутил, как кладбищенский холод сменился удушающей, фальшивой атмосферой приличий.              Банкетный зал в особняке Бернарди, обычно наполненный голосами и звоном бокалов, сегодня напоминал склеп. Чёрные скатерти, приглушённый свет канделябров, тихие голоса — всё говорило о трауре. Длинный стол ломился от традиционных поминальных блюд: запечённая мясо с розмарином, паста с трюфелями, осьминоги в чернильном соусе, горы холодных закусок и изысканные фруктовые тарталетки. Но едва ли кто-то прикасался к еде. Вино — крепкое, тосканское — лилось рекой, чтобы заглушить горечь и напряжение. Воздух был густым от запахов пищи, дорогих духов и скрытой вражды.              Зал был полон людей. Кроме старейшин и ближайших соратников семьи, здесь были дальние родственники, влиятельные друзья из мира политики и бизнеса, чьи лица исказились в почтительной скорби. Их соболезнования звучали правильно, но пусто, а взгляды скользили по Алессандро, выискивая слабину, оценивая твердость руки, в которой теперь находилась бразда правления. Женщины в чёрном сидели сгорбившись, их тихие разговоры прерывались всхлипываниями. Но под этими масками скорби кипели страсти.              Давление для Алессандро вдруг стало невыносимым. Слишком много глаз, слишком много фальшивых слов. Мужчина, не сказав ни слова, развернулся и вышел на пустующий балкон. Ночной воздух тут же придал бодрости, окутывая всё тело прохладой. Он зажёг сигарету, сделав глубокую затяжку. Дым, смешиваясь с паром от дыхания, уносился в темноту, растворяясь в ней так же бесповоротно, как жизнь его отца. Отсюда был виден сад, погруженный в траурный мрак, и огни города, который уже начинал жить без Витторио Бернарди.              Сзади послышались уверенные шаги. Алессандро не обернулся, узнав их по лёгкому стуку каблуков.              — Тебе нельзя простужаться, дон. Вся империя на тебя смотрит, — голос Изабеллы был ровным, но в нём слышалась усталая насмешка над их новой реальностью.              Алессандро потушил окурок о пепельницу и повернул голову в её сторону. Сестра стояла, опершись о косяк. Её строгое чёрное платье подчеркивало бледность лица. В руках Изабелла держала два бокала с коньяком, один из которых протянула ему.              — Они там уже делят трон, пока он ещё не остыл? — спросила девушка, подходя ближе.              — Они пробуют почву. Ждут, куда ветер подует, — отпил Алессандро, чувствуя, как алкоголь разливается по жилам тёплым, обманчивым спокойствием.              — Ветер всегда дует в сторону силы, Алесс. А ты сегодня был силён, — Изабелла прислонилась к перилам рядом с ним. — Лука кипел, как чайник, но ты его остудил. Маттео… Маттео выглядел так, будто хоронил не отца, а надоевшего надзирателя. Мать пытается склеить себя обратно. А София… бедная девочка, она до сих пор не может поверить.              — А ты? — Алессандро посмотрел на неё. — Ты как?              Изабелла отвела взгляд, наблюдая, как внизу зажигаются огни уезжающей машины.              — Я? Я тридцать лет готовилась к этому дню. Возможно, даже ждала его. А теперь, когда отец мёртв, чувствую лишь пустоту и страх. Не за себя, за всех нас.              Из поместья выехали ещё несколько машин.              — Ты собираешься нас познакомить? — вдруг спросила Изабелла.              — О ком ты? — Алессандро озадачено перевел на неё взгляд, оторвавшись от парапета.              — С твоей пленницей. Час назад я хотела зайти в свою старую комнату за шарфом, но дверь была заперта. Постучала… — Изабелла усмехнулась. — Кто-то за дверью подумал, что это ты, и послал меня к чёрту. Очень экспрессивно прошу заметить. Но потом, видимо, сообразив, что перед ней девушка, сменила тон на умоляющий. Принялась уговаривать открыть её и выпустить. Боевая дама, мне нравится.              Алессандро нахмурился.              — Не вижу смысла вас знакомить. Не уверен, что она надолго тут задержится.              Изабелла прищурилась, и на её губах заиграла язвительная усмешка.              — Ну, конечно, ненадолго. Как же иначе…              Они помолчали, слушая, как доносится из зала приглушённый гул голосов.              — Муж ждёт? — кивнул Алессандро в сторону подъехавшего автомобиля.              — Ждёт. Ему неловко среди всей этой… семейной скорби. Антонио проще иметь дело с портовыми контрактами, чем с человеческими эмоциями, — в её голосе прозвучала горечь.              — Скажи, Изабелла… Он не причиняет тебе вреда?              Она мягко улыбнулась, и в уголках глаз легла сеть мелких морщинок.              — Не тревожься. Антонио не посмеет тронуть меня и пальцем без моего согласия. Наш брак… он совсем не похож на брак родителей, — она на мгновение замолчала, глядя на выходящего из машины мужчину. — И я за это ему бесконечно благодарна.              — Я рад это слышать. Но помни, ты всегда можешь обратиться ко мне, если что… — начал Алессандро.              Изабелла ласково коснулась его руки, прерывая.              — Я знаю, Алессандро, спасибо.              — Поезжай. Здесь тебе сегодня делать нечего.              Изабелла допила коньяк и поставила бокал на парапет.              — Будь осторожен, — она положила руку на его плечо, слегка сжимая.              Изабелла повернулась и ушла, её силуэт растворился в свете гостиной. Через пару минут Алессандро увидел, как чёрный седан плавно тронулся с места и скрылся в ночи. Мужчина остался один, глядя в темноту, чувствуя тяжесть власти, которая с каждым часом становилась все весомее.              Сделав последний глоток, он вошёл в зал. Фальшивая атмосфера приличий встретила его с новой силой, но теперь он был готов её вынести. Его взгляд скользнул по оставшимся в комнате людям.              За большим обеденным столом, как стервятники, восседали старейшины — Альдо, Беппе и Энрико. Их лица, изборождённые шрамами и прожитыми годами, были масками надменного спокойствия, но в глазах читалась настороженность. Они оценивали. Выжидали.              Лука метался у окна, его энергия не находила выхода, а пальцы нервно постукивали по рукояти ножа за поясом. Маттео стоял в стороне, прислонившись к косяку двери. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлен в пол, но вся его поза, скрещенные на груди руки и напряженные плечи выдавали собранность.              — Витторио Бернарди был столпом, — начал Алессандро. — Его смерть оставляет пустоту, которую не заполнить гневом. Она порождает вакуум власти, который жаждут заполнить наши враги.              Один из старейшин, Энрико, хрипло пророкотал:              — Вакуум заполняют действием, Алессандро, а не словами. Твой отец никогда не стерпел бы такого удара без ответа. Ты предлагаешь нам просто проглотить это?              — Я предлагаю вам думать, а не просто рычать, — парировал Алессандро, поворачиваясь к мужчинам. — Ответ будет, но точный, а не слепой.              — Слепой?! — Лука, до этого мрачно наматывающий круги, обернулся.— Они расстреляли его на моих глазах! Морелли! Никола стоял там и смотрел! О какой слепоте ты говоришь?! Ты хочешь просто сидеть, сложа руки и…              — Заткнись, Лука. Ты говоришь при старейшинах, — прервал тираду Алессандро, медленно делая шаг к брату. — Ты оскорбляешь не только меня. Ты оскорбляешь их интеллект, предлагая им свою истерику вместо стратегии. Ты сейчас — это всё, чего от нас ждут. Слепая, ярая сила, которую легко направить и легко сломать. Отец научил нас большему. Или ты забыл?              Он остановился в шаге от Лука, смотря на него сверху вниз. Старейшины замерли, наблюдая за первой проверкой власти нового дона. Алессандро только что публично осадил самого неуправляемого члена семьи.              — Теперь сядь, — тихо приказал Алессандро, — и слушай. Последнее предупреждение.               Маттео медленно перевел взгляд с пола на Луку, и в его глазах читалось нечто вроде усталого понимания. Он видел эту сцену раньше, много раз, только главную роль играл их отец. Теперь всё изменилось.              Алессандро отступил и обратился к старейшинам, его тон вновь стал деловым.              — Мои слова о слепоте — не неуважение к памяти отца. Это констатация факта. Подумайте. Никола Морелли пришёл на встречу без лишних людей, как и договаривались. Он видел лезвие на горле своей свояченицы. Он был готов торговаться. Зачем ему в такой момент убивать Витторио? Чтобы его самого и его брата расстреляли наши люди на месте?              Он дал им секунду на осмысление.              — Снайпер бил на поражение. Один выстрел в голову. Чистая работа, профессионал. И эти же профессионалы открыли шквальный огонь по всем — по моим людям, по Морелли. Они не разбирали своих и чужих. Их задача была не помочь Николе, а устроить бойню. Убрать обоих донов в одной операции и посеять хаос. Кто от этого выиграет?              Беппе медленно кивнул, его цепкий взгляд изучал Алессандро.              — Кто-то, кто хочет столкнуть нас лбами и подобрать обломки. Старая тактика.              — Именно, — подтвердил Алессандро. — И мы, как идиоты, готовы в эту капкан прыгнуть сломя голову. По первому зову Луки.              Он снова посмотрел на брата, но теперь уже без гнева, а с презрением.              — Вот моё первое слово как дона, — Алессандро выпрямился во весь рост. — Мы объявляем траур, а не войну. Каждый, кто поднимет оружие без моего прямого приказа, будет считаться предателем семьи. Наши люди уже ищут этого снайпера. Мы проверим каждую камеру, наведём все справки, встряхнём всех информаторов. Мы найдём тех, кто решил, что может играть в игры с семьёй Бернарди.              Он обвёл взглядом старейшин, бросая им вызов и предлагая союз одновременно.              — И когда мы их найдём — а мы найдём, — его губы тронула безжалостная усмешка, — я лично покажу им, что значит — гнев нашей семьи. Мы сотрём их в порошок. И уже потом, с чистой совестью и развязанными руками, мы разберёмся с Морелли. По моим правилам, а не по правилам павших королей.              В комнате повисла тишина. Даже Лука не смотрел больше в пол — он внимал словам брата с новым, сложным чувством, в котором ярость начала уступать место осознанию.              Старейшины переглянулись. Кивок Альдо был почти незаметен. Кивок Беппе — более весомым. Энрико просто опустил голову в знак согласия.              Они были убеждены. Не страхом — а логикой. Мужчины увидели в Алессандро не мальчишку, пришедшего за троном отца, а нового хозяина. Холодного, безжалостного и дальновидного стратега. И они поняли, что за его спиной стоит не только ярость Луки, но и тихая, обречённая поддержка Маттео. Власть уже перешла. Спорить с этим было бессмысленно.              Витторио мстил. Алессандро — правил. И для империи, стоящей на краю пропасти, это было куда ценнее.              После того как старейшины молча удалились, пространство зала сжалось, упёршись Алессандро в плечи. Единственным звуком, прорезавшим эту глухую немоту, было навязчивое потрескивание углей в камине. Казалось, сама тишина впитала в себя все сомнения и претензии, высказанные и нет, и теперь давила на виски. Алессандро остался стоять у мантии камина, его спина была прямой, а взгляд — обращённым в будущее, которое теперь лежало целиком на его плечах.              Первым двинулся Лука. Он швырнул на стол зажигалку, которая злобно звякнула о дерево.              — Старый король скончался. Да здравствует новый король! — в его голосе звучала язвительная нота, однако в ней не было злобы.              Лука подошёл к Алессандро, сцепил руки за головой и шумно выдохнул.              — Чёрт, Алесс… Я не могу просто так это принять. Он был конченым ублюдком, но он был нашим конченым ублюдком. И его грохнули у меня на глазах. Как я должен на это реагировать? Сидеть и ждать твоего разрешения, чтобы кого-то пристрелить?              — Ты должен подумать головой, — спокойно ответил Алессандро. — Иначе мы все скоро будем лежать рядом с ним. Ты хочешь этого? Чтобы его наследие добило нас всех?              Лука покачал головой и опустил руки. Его плечи ссутулились.       — Нет. Конечно, нет, — он положил руку на плечо брата. — Просто… скажи мне, что ты знаешь, что делаешь. Ладно? Просто скажи. А то я уже представляю, как мы будем решать все проблемы заваренным чаем и конструктивным диалогом.              — Я знаю, что делаю, — ответил Алессандро, слегка расслабляясь. — Я веду нас не к мясорубке, а к победе. Но мне нужна твоя голова на плечах, а не на плаху. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Как всегда.              Это «как всегда» повисло между ними, напоминая о всех прошлых ссорах и примирениях, о всех случаях, когда Лука выходил сухим из воды только потому, что Алессандро его прикрывал.              Лука зажмурился, провёл рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь и усталость.              — Ладно. Чёрт с тобой. — Лука убрал руку с его плеча и протянул её брату. Они схватились в крепком рукопожатии, которое мгновенно переросло в короткое объятие. — Я с тобой. Я всегда с тобой и ты это знаешь. Но предупреждаю, без чаепитий.              Алессандро ответил на жест, уверенно хлопая брата по спине свободной рукой.              — Это всё, о чём я прошу.              В этот момент с места у стены отошёл Маттео. Он придвинулся ближе и остановился рядом, его взгляд был серьёзен и прямо направлен на Алессандро.              — Отец получил то, что заслуживал, но это не значит, что его смерть должна стать концом и для нас, — он сделал паузу, подбирая слова. — Ты всегда был… другим. Не таким, как он. Ты не ломал нас, ты пытался собирать. Я видел и ценю это.              Маттео коротко и уважительно кивнул Алессандро — как старшему брату и новому лидеру, которому он доверяет куда больше, чем покойному отцу.              — Я с тобой, Алессандро. Не потому что должен. А потому что верю, что ты сможешь вывести нас из этой трясины. Командуй.              В этой простой фразе было куда больше искренней преданности, чем в каких-либо клятвах. Маттео не бунтовал и не требовал доказательств. Он просто вставал под знамена того, кого всегда в глубине души считал настоящим главой семьи. Алессандро встретил его взгляд и так же молча кивнул в ответ, принимая эту верность.              Теперь они стояли перед ним: его яростный, непокорный щит и его тихий, надёжный клинок. Две половинки одной силы, которую ему предстояло обуздать и направить в нужное русло.              — Теперь идите, — распорядился дон. — У нас много работы.              Братья молча вышли, оставив его одного в зале, где угли в камине догорали, отбрасывая короткие тени на стены, которые теперь принадлежали только ему. Не герою, не тирану, а просто человеку, который остался в живых и должен был расчищать завалы. Но на этот раз — не в одиночку.