Глава 21. Тепло изнанки

      Особняк Морелли тонул в послеполуденной дремоте. В гостиной, где тяжёлый бархат портьер едва сдерживал напористый солнечный свет, царила иллюзия мира. Пылинки кружили в золотистых лучах, словно микроскопические актёры забытого спектакля.              Никола восседал в глубоком кожаном кресле, обхватив пальцами фарфоровую чашку с остатками кофе. Горьковатый аромат витал повсюду, придавая мужчине бодрость, которую, возможно, он сейчас и не хотел. Его поза, на первый взгляд расслабленная, хранила в себе напряжённые нотки — плечи были чуть отведены назад, шея напряжена, даже в покое. Рядом, в кольце света от торшера, Валерия погрузилась в книгу. Её пальцы перелистывали страницы с размеренным шелестом. Каждый поворот листа был мелодичным, погружающим в умиротворение звуком, дающим право ненадолго забыть о непосильной тяжести принятых решений и предстоящих встреч.              Никола позволил векам сомкнуться. В образовавшейся темноте всплывали краткие воспоминания: запах морского ветра, смешанный с дорогим табаком, и раздражающей уверенностью в голосе Алессандро. «Три дня. Угольный причал». Он мысленно ощупывал эту договорённость, как проверяет обычно лезвие на остроту. Победой это было сложно назвать, скорее хрупкое перемирие на минном поле. А Эмилия… Мысль о ней вызывала необъяснимый гнев. Она превратилась в разменную монету, что выводило из себя больше, чем сама её поимка. Никола чувствовал, как его тело напрягается, реагируя на внутреннюю вспышку ярости.              Тишину взорвал каскад звуков — быстрые, лёгкие шаги по лестнице, шелест дорогой ткани, сбившееся дыхание. В гостиную влетела Карла, словно порыв свежего, тревожного ветра. Её изумрудное платье с карнавала сменилось на просторную блузу и лёгкие брюки, но энергия в ней била ключом, беспокойная и почти птичья. Девушка пронеслась так близко от резного комода из тёмного дерева, что край её широкого рукава едва не задел хрустальную вазу — семейную реликвию, безвкусный, по мнению Карлы, подарок какого-то льстивого поставщика отцу. Ваза качнулась, стекло звякнуло, издав тонкий, жалобный звук, полный упрёка.              Никола приоткрыл один глаз, наблюдая сквозь ресницы. Он заприметил этот сгусток нервной энергии, нуждающийся в выходе. Её профиль промелькнул, устремлённый к кухне, губы беззвучно шевелились, напевая что-то современное и бессмысленное — мелодию, которую она могла слышать вчера в общем гуле бала. Этот напев был шифром, знаком её отдельного, невидимого им мира. Никола едва заметно улыбнулся, устало понимая, что девушка будет в таком расположении духа ещё какое-то время, так как выходить на подобные мероприятия получилось редко, что сразу же превращало даже простое событие в грандиозный для неё праздник.              Мирное состояние в гостиной рухнуло окончательно с приходом Даниэле. Он вошёл стремительно, грузно отбивая пятками всё своё негодование. Лицо было бледным от бессонной ночи, проведённой за проверкой отчётов охраны и составлением списка возможных утечек информации после карнавала. Тёмные круги под глазами контрастировали с резкой складкой между нахмуренных бровей. Он был не просто раздражён — он был в состоянии предельной ярости человека, чей контроль дал трещину.              Его голос, чуть надорвавшись, направился в пустой, казалось бы, проём кухни.              — Карла, прекрати это детское бегство по кругу. Надо поговорить глаза в глаза, сейчас же. Где ты исчезла вчера, когда я, следуя нашей договорённости, оставил тебя на три минуты у танцпола и отправился искать Николу?              С кухни донеслось приглушённое, нарочито-воздушное:              — Что, теперь каждая моя самостоятельная мысль требует письменного рапорта, братец? Пять минут личного пространства — уже преступление?              — Преступление, — парировал Даниэле, ткнув в её сторону пальцем. Для большей комичности ситуации ему оставалось разве что топнуть ногой, — в нарушении данного тобою слова. «Рядом. В зоне видимости. Ни на шаг» — это были не какие-то там декоративные фразы, а условия твоего присутствия на празднике. Однако, только представь, я прихожу и обнаруживаю пустое место там, где должна была стоять ты. Может, объяснишь этот фокус?              Взгляд, который он вперил в дверной проём, мог бы прожечь дыру в каменной стене, не говоря уже о хрупкой спине сестры.              — А теперь ты представь, Дани, — послышался ответ, уже с ноткой дерзкого вызова. — Никола, Валерия и ты физически удалились первыми. Я всего лишь последовала вашему примеру, сменив локацию, но первый разрыв контакта инициирован не мной.              Валерия перестала перелистывать страницы. Её взгляд уткнулся в один и тот же абзац вот уже в пятый раз, но буквы расплывались, превращаясь в чёрные мушки. Она слышала не только слова, но и подтекст — вибрацию страха в голосе Карлы и неприятную настойчивость Даниэле. А за всем этим — давящее, невысказанное воспоминание о вчерашнем вечере. О той комнате, о зеркале, о… камере. Жар стыда и сладостного бесстыдства одновременно прилил к её щекам. Девушке отчаянно захотелось, чтобы этот допрос прекратился, чтобы внимание сместилось куда угодно, только не на тему вчерашних «исчезновений».              — Не юли, — отозвался Даниэле ещё тише, но от того более пугающе. — Длительность твоего отсутствия в этом вопросе вторична. А вот что первично, так это исчезновение без следа и предупреждения. У меня сложилось впечатление, что вчера у вас у всех случился приступ коллективной амнезии. Одна испарилась в неизвестном направлении. Другой… — его взгляд скользнул на неподвижную фигуру брата в кресле, — пребывал в какой-то своей, особой реальности. Это был заранее спланированный бунт? Операция «Оставь Даниэле в дураках»?              Напряжение в комнате стало физически ощутимым, густым и липким. Никола, наконец, полностью открыл глаза, не выдержав шума перепалки. Он встретился взглядом с братом. Даниэле стоял, скрестив руки на груди и на его лице почти было написано: «Ты тоже в этом участвовал? Где ты был?»              Валерия сделала вид, что всё ещё крайне увлечена чтением, однако её уши начали нестерпимо гореть. Она чувствовала, как румянец заливает не только щёки, но и шею, сползая под воротник блузки. Как оказалось, без алкоголя и эмоций после слов Адель, она уже не была так уверенна в правильности вчерашнего поступка. Никола, в противовес, позволил медленной и самоуверенной улыбке тронуть губы. В этом выражении было нечто кошачье — удовлетворение сытого хищника, наблюдавшего за суетой с высоты. Он не отрицал и не оправдывался, но вёл себя так, что его присутствие в этой истории становилось очевидным и бесстыдным.              Казалось, можно было увидеть, как шестерёнки в голове Даниэле начинают неистово крутиться. Разрозненные фрагменты — разгорячённый вид Валерии после её возвращения из дамской комнаты, её странная, взвинченная энергия потом, отсутствующее выражение лица Николы в баре, а теперь этот вызывающий, довольный собой вид… Пазл щёлкнул, сложившись в одну грубую, неприкрытую картину.              — Dio cane… — Грубое ругательство сорвалось с его губ вместе со сдавленным, хриплым выдохом, полным глубочайшего разочарования.              Он провёл ладонью по лицу, с силой потирая переносицу и глаза, как бы пытаясь стереть только что увиденное мысленным взором.              — Серьёзно, прямо там? В полушаге от сотни человек, включая мэра, наших клиентов и, что немаловажно, Бернарди? Вам не хватило воображения найти для этого хоть сколько-нибудь приватное место, или публичность теперь входит в список ваших… изысков?              Он закатил глаза к потолку, украшенному лепниной в виде виноградных лоз, наблюдая боковым зрением, как Никола лишь разводит руками в нарочито-невинном и в то же время игривом жесте «а что такого?», а Валерия вдруг заходилась сухим, надсадным кашлем, прикрывая рот костяшками пальцев, — жест, выдавший её с головой.              Карла, решив, что буря миновала, попыталась просочиться обратно из кухни, затаив дыхание, но Даниэле, не поворачивая головы, сказал резко и чётко:              — Не уходи. Наш разговор ещё не окончен.              Он сделал шаг в её сторону, губы уже складывались для нового, более жёсткого вопроса, но Валерия вскочила с дивана так стремительно, что книга с глухим стуком упала на ковёр. Её пальцы впились в плечо Даниэле, пригвоздив его к месту.              — Даниэле, дорогой, хватит уже, — голос девушки прозвучал выше обычного и в нём звенела не только защита Карлы, но и паническое желание сменить тему, увести разговор из опасных для неё самой дебрей. — Ты раздуваешь из мухи слона! Девушка могла отлучиться по десятку причин, о которых не обязана отчитываться перед тобой в мельчайших деталях. Возможно, ей стало душно, а возможно, потребовалась дамская комната, — она бросила на Карлу быстрый, полный немой мольбы взгляд: «Подыграй, прошу тебя». — И она, вполне естественно, постеснялась афишировать такие деликатные детали перед своим старшим братом. Ведь так, Карла?              Даниэле медленно, будто с не меньшим подозрением, повернул к ней голову. Он прищурился, изучая женское лицо — разгорячённое, с яркими пятнами на скулах, с глазами, в которых читалась не праведная защита невинности, а отчаянная потребность в том, чтобы этот допрос прекратился. Его аналитический ум, привыкший видеть слабые места в контрактах и блеф в глазах противника, сработал.              — Во-первых, — отчеканил он, — больше чем за двадцать лет жизни сестры мы с Николой прошли с ней через всё: детские болезни, истерики, первые месячные и разбитые коленки. Стеснение в таких вопросах — неубедительно. Во-вторых, — он сделал паузу, всем видом показывая, насколько неправдоподобно звучали доводы Валерии, — я лично проверял планировку этого этажа при подготовке к мероприятию. В том месте, где я нашёл Карлу, туалетов нет. Только служебные помещения и кабинеты.              Карла, поняв, что простые отговорки истощились, посмотрела на Валерию. Во взгляде девушки она увидела искреннюю попытку помочь, прикрыть её — возможно, из солидарности, а возможно, из того же желания поскорее похоронить все вчерашние темы. Карла слабо, благодарно улыбнулась ей и глубоко вздохнула, собирая мысли в кучу. Правду говорить придётся. Но кто сказал, что нужно озвучивать всё?              — Хорошо, — наконец отозвалась Карла. — У меня… почти полностью оторвался крючок на туфле. Я боялась, что он слетит в самый неподходящий момент, посреди зала и поэтому зашла в первую же свободную комнату, которую нашла, чтобы починить его. Без лишних глаз и вопросов.              Она увидела, как в глазах Даниэле загорается ещё один немой, но яростный вопрос: «Почему сразу не сказала? Почему заставила меня искать?». Карла опустила ресницы, играя на опережение.              — А сразу не призналась… потому что хотела немного пошутить. Подразнить тебя. Видеть, как ты хмуришься, — это почти традиция для хорошего начала дня.              Карла подарила им всем свою самую ослепительную, самую беззаботную улыбку — ту, которую оттачивала перед зеркалом, чтобы скрывать дрожь в руках. С этим безупречным жестом она плавно развернулась и вышла из гостиной. Следом потянулся шлейф лёгких духов с ноткой бергамота и ощущение неразгаданной, но временно отложенной тайны.              Даниэле сощурился, кажется, ещё сильнее, проводив взглядом сестру.              — Вы что, все находитесь под действием какого-то общего опьяняющего газа после вчерашнего? — вырвалось у него слегка истерично. Однако, бросив взгляд на брата, который снова прикрыл глаза с тем же самодовольным выражением, Даниэле цокнул языком. — Хотя кого я спрашиваю…              Он тяжело опустился на стул напротив Николы, откинувшись. Принялся барабанить пальцами непроизвольную, нервную дробь по подлокотнику, пытаясь успокоить нервы, которых, как ему вдруг показалось, из-за окружающих его людей становилось всё меньше.              — Ладно, — Даниэле выдохнул, переходя в деловой тон, словно стирая из памяти всю предыдущую беседу. — Надеюсь, в перерывах между… импровизированными приватными совещаниями, ты умудрился выжать из Бернарди что-то важное? Или этот вечер был посвящён исключительно укреплению семейных уз?              Николе снова пришлось выйти из умиротворяющего блаженства нахождения в тишине. Он медленно повернул голову к Валерии, задержал на ней взгляд на долю секунды. Не смотря на всю нежность, Никола ясно дал понять Даниэле: «Не сейчас и не здесь это будет обсуждаться».              — Можно считать, что определённый прогресс есть, но пока только предварительный. Первое: отдай распоряжение в порт. Режим усиленной охраны на всех ключевых постах остаётся, никакого послабления нет, все должны быть начеку.              Даниэле кивнул, мысленно уже составляя список команд.              — Второе, — продолжил Никола. — Нужно назначить дополнительных, самых проверенных людей на старый порт. Конкретно — угольный причал. Незаметно поставить туда глаза и уши, но без явного присутствия.              Лицо Даниэле омрачилось. Старый порт. Угольный причал. Заброшенное, никому не нужное место, омываемое грязной водой и окружённое ржавыми каркасами судов. Идеальная точка для того, чего нельзя делать на виду. Мозг мгновенно выстроил логическую цепь: разговор с Бернарди, усиление охраны, специфическая локация. Он не спросил «зачем?». Вопрос «когда?» тоже был излишним — это станет ясно позже. Даниэле кивнул ещё раз, показывая, что всё будет исполнено.              Поднявшись, он без лишних слов направился к двери, а после тихо прикрыл её за собой.              Тишина вернулась в гостиную уже не такая, как прежде. Никола потянулся к холодной чашке, встречаясь взглядом с супругой. В её глазах он прочитал тревогу, смущение и тот немой вопрос о вчерашнем, который она не решалась задать вслух. Он не стал ничего говорить, позволив тени той нежной улыбки вновь тронуть его губы — приватно, только для неё. Как бы напоминая о том, что даже в центре бури существует точка покоя, которую они создают друг для друга.              Однако до встречи на угольном причале оставалось совсем немного, и потому каждый момент спокойствия теперь был как драгоценен, так и опасен.       

***

      Двигатель ожил с тихим рокотом, вибрация от которого отдавалась в сидениях и в костяшках пальцев, лежащих на руле. Этот звук за месяц стал сопровождением её заточения — низким, бархатистым гулом стальной клетки на колёсах. Воздух в салоне сохранял знакомую смесь: запах кожи, едва уловимые ноты одеколона и та необъяснимая аура, которая всегда окружала Алессандро.              — Так и куда мы поедем? — Эмилия склонила голову, пытаясь заглянуть ему в лицо в полумраке салона. Свет приборной панели выхватывал линию скулы и тень от длинных ресниц.              Не ответив, Алессандро очертил пальцами руль и тяжело, устало вздохнул.       — Этот вопрос, — начал он, глядя на медленно расходящиеся ворота, — заданный вот уже в пятый раз, приобрёл статус риторического. Однако ответ остаётся неизменным: «Не скажу».              Алессандро скривил губы от внутренней усмешки, вызванной абсурдом ситуации. Он отвернулся к окну, будто проверяя путь, пытаясь скрыть реакцию, но в тёмном стекле отчётливо видел, как она закусила губу в привычной попытке не дать себе сболтнуть лишнего.              — И что, мой допрос стал для тебя новым видом развлечения? — в её голосе зазвенели знакомые колючие нотки. — Ждёшь, когда я задам его в шестой раз, чтобы выдать заранее подготовленную остроту? Или сам факт моего вопрошания уже выполняет роль кнопки «включить сарказм»? Просто интересно, с чего начинается твоё чувство юмора. С занудства, вредности? Или это такая продвинутая форма пытки — довести до кипения одним повторением?              — Ты демонстрируешь сегодня пугающий избыток энергии, — парировал Алессандро, наконец обернувшись к девушке. — Поскольку утреннюю физическую активность пришлось отменить… может, компенсируешь её сейчас? Пробежкой за автомобилем для равновесия.              Он произнёс это с пугающей серьёзностью, даже без малейшей тени шутки в глазах. У Эмилии похолодело в груди. Мысленный образ — она, высаженная на обочине незнакомой дороги, бегущая за пылящими красными огнями задних фонарей автомобиля — возник с пугающей реалистичностью. Её пальцы впились в мягкую кожу сиденья, ноги инстинктивно упёрлись в тёмный коврик, будто всё тело приготовилось к немой, отчаянной борьбе против высадки.              И тогда он улыбнулся. Не привычная колкая ухмылка, а что-то иное — медленное, почти невольное высвобождение напряжения, которое на секунду смягчило жёсткую линию его скул и сделало взгляд чуть менее невыносимым. Эмилия не могла в полной мере понять его поведение, но всё же сдавленно выдохнула. В её груди, будто на мгновение, растворилась гремучая смесь облегчения, досады на саму себя за мгновенную панику и смутная признательность за эту крошечную уступку в их войне.              Машина выкатилась за ворота, поглощая сначала гладкую ленту ночного шоссе, затем более узкие дороги, вьющиеся меж тёмных силуэтов кипарисов, стоящих как безмолвные стражи поместий. Полчаса гипнотического гула, мелькания редких одиноких огней в далёких домах. Потом асфальт сменился жёсткой грунтовкой. Камни застучали по днищу, отдаваясь в салоне хаотичным барабанным боем. Ещё несколько минут тряски, от которой Эмилии пришлось прижаться к дверце, — и Алессандро плавно свернул под сень гигантской, причудливо изогнутой оливы. Её серебристо-зелёная листва в лунном свете, казалось, слегка светились, а узловатые ветви создавали над машиной соборный свод. Двигатель затих и их окутал приятный купол вечернего спокойствия.              Эмилия подалась вперёд, ладони упёрлись в прохладный бардачок, когда она чуть не ударилась лбом о стекло. Её дыхание замерло. За лобовым стеклом, обрамлённым скелетными ветвями, разворачивалась панорама, от которой кровь стыла в жилах. Не от страха высоты, а от шока перед чистой, неоплаченной красотой. Вечернее небо на западе было похоже на гигантскую, только что вскрытую рану — сиренево-алая, пульсирующая внутренним огнём. Густая, как кровь и вино, краска выплеснулась за край мира, поджигая редкие перистые облака, превращая их в дымящиеся угли на лазурном пологе, который темнел к зениту, становясь бархатно-индиговым.              — Я могу выйти? — вопрос сорвался с её губ шёпотом, когда пальцы уже нащупали холодную металлическую скобу ручки.              — Можешь, — его ответ догнал Эмилию уже тогда, когда её кеды упёрлись в рыхлый гравий, а дверца с глухим стуком захлопнулась за девушкой. Стало понятно, не разреши он сейчас, она всё равно вышла бы.              Воздух здесь пах иначе. Пылью, полынью, нагретым за день камнем и далёкой, едва уловимой солёностью моря. Эмилия сделала несколько осторожных шагов вперёд, к краю. Обрыв, на первый взгляд показавшийся головокружительной пропастью, на деле был почти пологим скатом, одетым в колючий доспех из кустов и чахлых, цепляющихся за камни сосен. Внизу, в сизой дымке, угадывалась серая полоска галечного пляжа и неподвижная, тёмная плёнка моря, сливающаяся с наступающей ночью. Падение отсюда было бы долгим, мучительным, рвущим кожу и кости спуском, который с высокой вероятностью закончился бы весьма плачевно.              — Постарайся случайно не превратиться в лепёшку, — будто прочитав мысли девушки, предостерёг Алессандро.              Она даже не услышала его шагов по гравию. Мужчина будто двигался с присущей ему кошачьей, бесшумной уверенностью.              — Сольные прыжки в неизвестность не входят в мой план на этот вечер, — отозвалась она, но всё же инстинктивно отступила на шаг и спиной, сквозь тонкую ткань кофты, ощутила тепло его груди. Он стоял ближе, чем она предполагала, ближе, чем диктовала логика их отношений. — Только если ты составишь мне компанию.              Это мимолётное прикосновение в эпицентре неземной красоты показался вдруг частью общего сюрреалистического события. Отсюда, с этой точки, город в долине лежал, как рассыпанная по чёрному бархату коллекция светящихся бриллиантов. Десятки тысяч огней — тёплых жёлтых, холодных белых, неоново-оранжевых — мерцали, переливались, дышали. Будто это был живой организм: где-то пробегала цепочка фар по шоссе, где-то гасли и зажигались окна в небоскрёбах. Гигантский, медленно вращающийся диско-шар, заброшенный кем-то в чашу гор. Над этим рукотворным созвездием небо продолжало свою величавую агонию, окрашивая край мира в цвета, для которых у девушки не находилось названий.              — Почему именно это место? — вопрос вырвался непроизвольно, продиктованный как любопытством, так и щемящим чувством нереальности, которое грозило вот-вот разорвать её изнутри. Эмилия обернулась, заглядывая ему в лицо.              Алессандро уже отступил к машине, облокотившись бёдрами на тёплый, покрытый лёгкой пылью капот. В сгущающихся сумерках было невозможно определить, куда был направлен его взгляд секунду назад — на эту космическую феерию или на девушку. Хотя, даже если он наблюдал за ней, Эмилия была внутренне убеждена — лишь с сугубо практической, охранной точки зрения. Чтобы она не совершила глупого прыжка в попытке обрести иллюзорную свободу.              Молчание затянулось и повисло между ними как плотная, звучная материя, сотканная из трещащих в темноте цикад, далёкого, тоскливого гудка поезда и собственного громкого, предательского стука сердца в её ушах. Алессандро смотрел в сторону города, но взор его были расфокусированым, обращённым внутрь. Эмилия видела, как мышцы на его руке, лежащей на капоте, слегка напряглись, как пальцы начали едва заметно постукивать. Он поймал себя на этой затянувшейся паузе, слегка выпрямился, словно внутренне отчитав за проявленную слабину, за излишнюю задумчивость.              — Я обнаружил это место несколько лет назад, — начал он наконец. — Не знаю, известно ли оно кому-либо за пределами круга семьи. Посторонних следов я здесь не находил. Мне… — он запнулся, словно спотыкаясь о край невысказанной мысли.              Внутри мужчины шла своя, невидимая и неслышимая битва. Раскрыть ли, что единственной, абсолютно непонятной причиной его редких ночных визитов сюда был этот немой, всепоглощающий вид? Признаться ли, что здесь не было тайных складов оружия, не проводились встречи с информаторами, не строились стратегии — только он, сигарета и эта огненная бездна над спящим городом? И, главное, произнести ли вслух, что сегодня, движимый импульсом, абсолютно лишённым логики, он просто захотел, чтобы кто-то ещё это увидел вместе с ним? Она увидела. Его мозг, привыкший просчитывать риски и выгоды, с отчётливостью представил, как её лицо, обычно искажённое гневной гримасой или застывшее в маске страха, озаряется не поддельным, почти детским изумлением или саркастичной ухмылкой. Мысль была настолько опасной в своей простоте, что он тут же отшвырнул её.              — Мне казалось, здесь нам гарантирован максимальный уровень изоляции от нежелательных людей, — Алессандро закончил фразу уже своим обычным, деловым тоном, быстро, залатывая прореху в собственной обороне. — Земля в радиусе пяти километров контролируется семьёй. Без точных координат Никола не сможет узнать где мы.              Желая развеять сгустившуюся атмосферу, он оттолкнулся от машины и открыл заднюю дверь. Через мгновение вернулся, держа в руках матовый стальной термос.              — Дополнительных чашек я не предусмотрел. Будем импровизировать. — Он открутил крышку, служившую также стаканом, и в прохладный воздух вырвался густой, обволакивающий пар. Горячая жидкость золотым ручьём заполнила ёмкость.              Эмилия, всё ещё находясь под гипнозом пейзажа, машинально кивнула, приняв тёплую металлическую кружку. Она сделала быстрый, доверчивый глоток — и её лицо исказилось. Горький и терпкий, вяжущий вкус, будто смесь дубовой коры, тёмного торфа и горького миндаля, обжёг язык и заполнил всё нёбо. Она закашлялась, давясь и пытаясь сглотнуть, в то время как глаза неумолимо начали заполняться слезами.              Алессандро, решив, что она поперхнулась, машинально похлопал её по спине — привычным, сильным движением, лишённым нежности. Удар был таким весомым, что Эмилию качнуло вперёд, и она едва не выронила стакан.              — Я не давилась! — выдохнула она сквозь спазмы кашля, отскакивая подальше от его руки. — Хотя этим… зельем ты мог бы добить меня без всякого физического насилия. Что это вообще такое?              — Слишком крепкий? — он скептически приподнял бровь, принимая обратно стакан. Его пальцы обхватили тёплый металл с привычной уверенностью.              — «Крепко» — мягко сказано. Это похоже на попытку заварить напиток из лесной подстилки после дождя, сдобренной пеплом. — Она с отвращением провела тыльной стороной ладони по губам, пытаясь стереть послевкусие.              — Ладно. — Он, не моргнув глазом, поднёс стакан к губам. Один размеренный глоток, затем второй. — На мой взгляд — сложный, но сбалансированный букет. Выдержанный пуэр. Ты просто не имела дела с настоящим чаем, только с ароматизированной пылью из супермаркета.              Эмилия фыркнула, отворачиваясь обратно к виду, который теперь казался чуть менее ослепительным и чуть более отстранённым. Её плечи всё ещё вздрагивали от отголосков вкусового шока. Внутри клокотала гремучая смесь: смутная благодарность за этот неожиданный жест, за глоток отдалённо знакомой свободы, и одновременно — жгучее, унизительное понимание, что она здесь пленница, которой оказали милость. Эта мысль горела в горле едким комом, похлеще пуэра.              Она обернулась к нему, оперевшись спиной о тёплое крыло машины. Ветер с обрыва, усилившийся, растрепал её волосы, забираясь под одежду.              — Знаешь, глядя на всё это, — её рука описала широкую дугу, включающую и пылающий горизонт, и море огней внизу, — начинаешь по-настоящему верить, что завтра может быть не просто следующим днём, а другим днём. Что можно просто сесть в машину и уехать в неизвестном направлении. Чтобы впереди было только дорога, а позади остался бы и этот проклятый город, и тень Морелли, и ты со своим чаем из перегноя. — Она произнесла это с налётом иронии, но в самом конце, в слове «уехать», прозвучала хрупкая нота — щемящая, несбыточная надежда.              Алессандро замер. Вся та призрачная лёгкость, что на несколько минут смягчила его, испарилась, словно ничего и не было. Его фигура в сгущающихся сумерках стала резче, острее. Поставив термос на землю рядом с ногой, он повернулся к девушке.              — Вот оно что, — сказал он, поджав губы. — Тот момент, когда пленник начинает принимать искусно выстроенные декорации своей клетки за окна в другой мир. «Уехать». Куда именно, Эмилия? Не говори, якобы ты не понимаешь, что такого выбора у тебя, по крайней мере сейчас, нет. Нет денег, кроме тех, что лежат на твоём счёте, который был заморожен по первому запросу Николы. Нет имени, от которого не тянется шлейф к семье Морелли и в целом всей этой войне. Ты превратилась в валюту. Дорогостоящую, нервную и весьма проблемную. Никогда не надевай эти розовые очки, тебе совершенно не идёт.              Каждое его слово падало между ними, разбивая хрустальную вазу её сиюминутных мечт. Глаза Эмилии расширились — сначала от непонимания, потом от медленно поднимающейся из глубин чёрной волны ярости.              — Что… что ты сказал? — выдохнула она, едва не сорвавшись на крик.              — Через сорок восемь часов я встречаюсь с Николой на угольном причале в старом порту. Морелли увидит тебя с расстояния, достаточного для того, чтобы понять, что я не изуродовал его свояченицу, как это он себе уже представил в красках. А после этой демонстрации мы перейдём к обсуждению условий твоего возвращения. Его предложение против моих требований. — Он говорил отстраненно, будто пытаясь убедить и её и себя в справедливости этих слов.              Всё внутри Эмилии рухнуло. Вечерний воздух внезапно стал ледяным, пронизывающим до костей. Огни города внизу превратились в миллионы равнодушных, насмешливых глаз, наблюдающих за её очередным унижением. Эта поездка, этот вид, этот отвратительный чай — всё было частью его общей игры, правила которой Эмилия не могла до конца понять.              — Ты… ты привёз меня сюда, чтобы я «приняла вид» перед аукционом, чтобы глаза хоть чем-то загорелись? — её голос дрожал от всепоглощающего бешенства, такого сильного, что в висках начало стучать, а в ушах поднялся шум.              Так было всегда. Каждый раз, когда она позволяла себе на секунду расслабиться, поверить, что между ними может возникнуть что-то, кроме натянутых верёвок власти и ненависти, он тут же напоминал о реальности. Отдавал самый беспощадный приказ — не забываться. Не воображать себя человеком, с которым можно говорить на равных, делиться видами с обрывов и горьким чаем. Эмилия была вещью, взятой в заклад, временным активом на его балансе. Такие, как она, не имели права на иллюзии. В их мире люди её сорта значили ровно столько, сколько за них готовы были заплатить или отдать, а её цена уже в скором времени будет определена. И ни один закат, даже самый ослепительный, не мог изменить этой простой истины. Алессандро лишь терпел её присутствие, пока оно было полезно, и эта терпимость была самым унизительным из всего, что она испытывала.              — Я привёз тебя сюда, чтобы снизить градус твоего потенциального помешательства в четырёх стенах и предотвратить превращение тебя в неконтролируемую проблему до намеченной даты. А также чтобы ты, наконец, усвоила контекст. Свобода, о которой ты постоянно лепечешь, — он сделал шаг к ней, почти нависнув над девушкой из-за разницы в росте, — не существует как данность. Зато есть обмены, договоры и конфликт двух семей.              В горле встал ком. Ей внезапно и невыносимо захотелось его ударить. Не просто прикусить, как когда-то в доме, а уничтожить этого самодовольного человека, который только что без тени сожаления говорил о её «торгах». Захотелось вцепиться ногтями и разодрать кожу, чтобы не осталось даже намёка на ту дерзкую усмешку, что изредка появлялась на его губах. Чтобы Алессандро наконец почувствовал что-то настоящее, физическое и неоспоримое — её ненависть, вывернутую наизнанку и лишённую всяких слов и подтекстов.              Почему именно сейчас? Потому что чаша переполнилась. Потому что эта поездка, этот жест, который она по глупости приняла за проблеск чего-то человеческого, оказался всего лишь очередным ходом в его бесконечной головоломке. Ей надоело быть пешкой, надоело гадать, где кончается расчёт и начинается… что? Она даже не знала, чего ждала. Но сейчас ей хотелось только одного — изуродовать эту непроницаемую маску, стереть его с лица земли, чтобы хоть на секунду прекратился этот бесконечный, унизительный спектакль, где её чувства ничего и ни для кого не значили.              — Я не предмет! — крикнув, она отпрыгнула назад, к самому краю, чувствуя под пятками ненадёжную сыпучую грань. — И я не поеду ни на какую вашу грёбаную встречу! Слышишь? Вези меня обратно, в дом. Лучше уж буду сидеть в клетке, по крайней мере, там всё честно! Там нет… этого предательского милосердия! — она дико махнула рукой, включая в жест и закат, и город, и его самого.              В глазах Алессандро что-то промелькнуло и погасло — нечто похожее на усталую досаду. Досаду на то, что иллюзия разрушилась так быстро, что хрупкий, непреднамеренно возведённый мост рухнул, не выдержав первого же испытания правдой.              — Как прикажешь.              Его ответ повис в воздухе, перекрыв пространство для дальнейших возражений. Алессандро не стал смотреть на неё, наклонился, поднял термос, аккуратно открутил крышку и вылил остатки чая на рыхлый грунт. Развернувшись, он направился к машине.              Эмилия осталась стоять на краю. Ветер, набравший силу с наступлением темноты, гудел в её ушах, смывая остатки гнева и оставляя после себя странную пустоту. Она впилась ногтями в ладони до боли — эта боль была простой, понятной, настоящей, в отличие от всего, что происходило вокруг.              Она слышала, как он садится за руль. Тишина протянулась несколько минут, нарушаемая ярким шелестом листьев старой оливы над их головами. Потом раздался звук — неуверенный рёв мотора и сухой вздох стартера. Гудение. Пауза. Снова гудение. Звук оборвался, словно у железа перехватило горло.              Эмилия обернулась и увидела, что Алессандро сидел за рулём, сведя брови к переносице. Он ещё раз повернул ключ. Ответом стал короткий, безжизненный щелчок. Мужчина шумно вздохнул и вышел из машины. Дверь захлопнулась, и эхо прокатилось по склону. Не глядя на неё, он обошёл капот, нащупал рычаг. Полотно поднялось, обнажив тёмное нутро.              Он склонился над моторным отсеком, включив фонарик телефона. Рассеянный луч выхватил из темноты лабиринт проводов, холодный блеск алюминия, матовую поверхность кожухов. Его пальцы скользили по жгутам, проверяя соединения, слегка дёргая за разъёмы.              — Что-то случилось?              — Проблема с контактом. Где-то перетёрлось, — Алессандро выпрямился, вытер руки о небольшой платок. Его взгляд скользнул по её застывшей фигуре, затем по тёмному полотну дороги, теряющейся в ночи. — Без инструментов не исправить.              Он достал телефон. Экран озарил лицо на мгновение, высветив резкие тени под скулами и уставшие складки у глаз. Быстро набрал номер и уже через секунду послышались гудки.              — Лука, — поприветствовал Алессандро. — Да. Грунтовка у виноградников Конте. Машина не заводится, проблема с проводкой. Бери всё необходимое и приезжай. — Пауза. Он слушал, глядя в темноту поверх её головы. Брови вновь сдвинулись. — Три часа? Понял.              Он убрал телефон, не попрощавшись. Тяжёлая и неоспоримая цифра — три часа — повисла в холодном воздухе.              Эмилия обернулась спиной к нему, к машине, к этому внезапно остановившемуся миру. Огни города внизу мерцали равнодушно, как чужие звёзды. Она чувствовала его тяжёлый и изучающий взгляд у себя между лопаток.              Молчание затянулось, наполнившись стрекотом ночных цикад, далёким воем собаки на цепи и шёпотом ветра, перебирающего сухую траву на склоне.              Алессандро отошёл от машины и теперь стоял в двух шагах, тоже глядя в темноту, но не на огни долины, а куда-то в пустоту над горизонтом.              — Ты однажды спросила меня, почему всё так происходит.              Эмилия намеренно отвела взгляд, желая игнорировать его всё дальнейшее нахождение рядом.              — Ты решишь, что я жесток, что получаю удовольствие, разбивая твои фантазии, но это неправда. Я пытаюсь показать тебе реальность нашего мира — твоего мира теперь. Здесь иллюзии смертельны и слишком велика роскошь верить, что завтра начнётся другая жизнь, недоступна таким, как мы. Твоя ошибка — думать, что эта поездка что-то меняет. Моя… — он сделал короткую паузу, будто впервые признавая это вслух, — моя слабость в том, что я позволил тебе это так понять. Дал глоток воздуха, зная, что за ним последует новая стена.              Он снова посмотрел на неё, пытаясь достучаться.              — Ты будешь помнить меня монстром, это твоё право, но знай: то, как ты живёшь сейчас — под замком, но без цепей; в гневе, но без побоев; в страхе, но без настоящего ужаса — это уже уступка. Обычно с теми, кто попадает в руки Бернарди, обходятся иначе. Жёстче. Без видов на закат и разговоров о будущем. Твоя участь могла быть куда горше, но я… облегчаю то, что можно облегчить, даже если для тебя это выглядит как пытка. Даже если ты никогда этого не поймёшь.              Алессандро будто вынес приговор её надеждам и его собственному, странному милосердию, которое он сам едва ли понимал.              — Но всё это не меняет сути. В твоей прошлой жизни ты дралась за место под солнцем, а здесь, сейчас, тебе нужно драться за место за столом переговоров, даже если ты — лот на этом вечере. Иллюзии будут только мешать. Холодный ум — единственное, что может тебя спасти. От меня. От Николы. От всех нас.              Алессандро отступил на шаг, скрывшись в тени. Гнев внутри Эмилии поутих, превратившись из бушующего, слепого пламени в тлеющее горение. Она всё ещё ненавидела его, но теперь эта эмоция обрела зрение. Девушка смогла увидеть такого же игрока, запертого в той же клетке правил. Игрока, который, возможно, только что совершил свою первую ошибку — сказал ей правду.              Она медленно обернулась. Алессандро снова прислонился к капоту, достал сигарету, глядя на россыпь звёзд над головой. Его фигура в лунном свете казалась теперь одинокой, усталой точкой в огромной, безразличной пустоте.              — Три часа, — отозвалась она наконец почти спокойно.              — Три часа, — подтвердил он, не поворачиваясь.              Она сделала несколько неторопливых шагов к машине. События последних часов выжгли внутри всё, кроме странной усталости, что наступает обычно после эмоционального взрыва, когда адреналин уходит, оставляя после себя лёгкое головокружение. Редко Эмилия прибегала к подобным способам успокоить нервы — её методы всегда были более прямыми: спорт, громкая музыка из дешёвых наушников, яростное скобление старой сковороды до блеска. Но сейчас, когда привычные инструменты оказались вне досягаемости, а внутри вибрировала остаточная, ни на чём не сфокусированная энергия, рука сама потянулась к чему-то, что могло бы создать иллюзию контроля. Хотя бы над дыханием.              Опустившись на остывающий капот рядом с ним, она едва дотягивалась носками до земли. Затем Эмилия протянула к нему раскрытую ладонь. Алессандро сначала в недоумении приподнял бровь, изучая её лицо, искажённое в лунном свете — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с неожиданно твёрдым, почти вызывающим взглядом. Получив короткий, выразительный кивок в сторону тлеющей у него между пальцев сигареты он на мгновение замер. Казалось, Алессандро взвешивал не сам факт, а последствия этого жеста. Потом медленно, почти неохотно, достал из внутреннего кармана плоскую серебряную пачку, которую он, как девушка успела заметить, никогда не оставлял на виду. Не выпуская её из рук, позволил Эмилии вытянуть одну тонкую, белоснежную штуку. Бумага была прохладной и шершавой на ощупь.              Алессандро чиркнул зажигалкой помогая закурить, прикрыв ладонью от ночного ветра небольшое, трепещущее пламя. Жёлтый свет на секунду осветил её лицо — сосредоточенное, с прищуренными от первого клубка дыма глазами, с морщинкой между бровей, которая появлялась у девушки всегда, когда она была предельно внимательна. Однако когда Эмилия, набравшись решимости, сделала глубокий, неловкий вдох, дым ударил в не привыкшие лёгкие. Её тут же скрутил надсадный кашель, вырывавшийся сквозь сжатые зубы и сотрясавший всё тело.              — Зачем курить, если ты раньше этого не делала? — спросил Алессандро с беззлобной усмешкой, наблюдая, как она отчаянно отмахивается от дыма. — Не то время для подобных подростковых бунтов.              — Я могла бы сказать, что с тобой и не такие вредные привычки можно заработать, — выдохнула Эмилия, наконец отдышавшись и с отвращением разглядывая тлеющий кончик. — Но нет. Я курила и раньше. Просто в последнее время… было как-то не до этого.               Она произнесла слова с такой горькой откровенностью, что это прозвучало куда страшнее любой иронии. Курение было частью её прежней, университетской жизни — ритуалом перед сложным экзаменом, поводом для пятиминутного перерыва на задымлённой лестнице, жестом псевдовзрослой солидарности с одногруппниками. Всё это казалось теперь частью какой-то другой, невероятно далёкой жизни.              Эмилия всё же сделала ещё одну, осторожную затяжку, на этот раз мельче, и не закашлялась. Горький, терпкий вкус табака смешался с остатками пуэра на языке, создавая противную, но какую-то… живую горечь. Горечь, которую можно было чувствовать здесь и сейчас, в противовес всем абстрактным, невыносимым горестям.              Какой-то время они молчали, нарушая тишину редкими затяжками и далёкими, словно из другого мира, звуками ночи — перекличкой сов, скрипом старых веток. Потом разговор возник сам собой — о чём-то совершенно постороннем, не касающемся ни завтра, ни встречи на причале, ни их самих. Это было похоже на бегство в нейтральную зону, где можно было передохнуть.              Алессандро спросил, знает ли она город, на что девушка пожала плечами: училась здесь, работала, но знала лишь короткие маршруты от университета до работы и обратно, да пару дешёвых кафе, где можно было взять кофе навынос и сэндвич за три евро. Весь остальной город — его парадные фасады, скрытые сады, дорогие витрины — существовал для девушки как декорация, мимо которой она спешила, опустив голову, считая в уме оставшиеся до зарплаты дни.              Алессандро, не торопясь, начал указывать в сторону огней в долине, называя районы, площади, клубы и рестораны. Его голос приобрёл отстранённые нотки, будто он читал лекцию в аудитории по истории города. Говорил о том, кому что принадлежит: этот стеклянный небоскрёб в стиле хай-тек — семье Манфреди, они же контролируют половину городского такси; тот старый оперный театр с позолотой теперь выкуплен греческими судовладельцами через цепочку офшоров; а знаменитый ресторан на скале, куда звёзды прилетают на частных вертолётах, — вотчина сицилийского клана, формально нейтрального в их конфликте, но с давними, кровными договорённостями с отцом Витторио.              Эмилия слушала, изредка задавая короткие, уточняющие вопросы. «А здесь ты бывал?» — «Бывал. Решал один вопрос с поставками через их шефа». — «А там?» — «Тоже. Там у Луки были дела». Это была странная экскурсия по карте власти, денег и скрытых влияний, которые она раньше видела лишь с изнанки — в виде неподъёмных счетов за коммуналку, унизительной экономии на всём и вечного страха перед звонками коллекторов. Теперь эти громкие названия и адреса обретали плоть и кровь, лица и истории, становились частью того мира, в который она оказалась втянута против своей воли. И от этого становилось одновременно и страшнее, и… понятнее. Зло приобретало конкретные очертания, переставая быть абстрактным чудовищем.              Вскоре Алессандро заметил, как Эмилия неловко ёжится, потирая ладонью противоположное плечо. Лунный свет выхватывал кончики её пальцев, покрасневшие от холода и сжатые в кулаки. Конечно, она не скажет. Гордость, которая заставляла её в детстве до последнего терпеть сбитые коленки, и сейчас не позволит признаться, что тонкая хлопковая кофта и лёгкий бомбер, взятые наугад утром, совершенно не годятся для ночи на открытом всем ветрам обрыве, где влажность с моря пропитывала всё насквозь. Сам Алессандро почти не чувствовал холода — даже сейчас, в лёгкой ветровке поверх футболки, его тело сохраняло привычную, внутреннюю жару постоянного напряжения, готовности, вечного тонуса мышц. Холод был для него понятием из другого измерения.              — Замёрзла? — спросил он наконец, оглядев её ещё раз. — У тебя зуб на зуб не попадает. Почему молчишь?              — Лука скоро должен приехать? — проигнорировала она вопрос, с грустью глядя на сигарету у своих ног, как будто та была виновата во всём.              — Не меньше часа осталось если нигде не застрянет.              — Тогда погреюсь в машине.              Он попытался её остановить, сказав, что за это время салон уже остыл, металл и кожа отдали ночному холоду накопленное за день тепло, и теперь там, вероятно, даже холоднее, чем снаружи. Но в своей привычной манере Эмилия его не услышала, точнее — сделала вид, что не услышала. Спрыгнув с капота, она направилась к пассажирской двери, открыла её с тихим щелчком и скрылась внутри.              Однако не прошло и пяти минут, как дверь снова открылась с более резким, уже раздражённым звуком, и Эмилия вышла, дрожа заметно сильнее прежнего. Губы её чуть побелели, а по коже забегали крупные мурашки. Девушка даже не пыталась это скрыть.              — У тебя точно нет с собой какого-нибудь пледа? Может, посмотришь в багажнике? — её голос предательски дрогнул, выдавая простую беспомощность перед стихией.              Алессандро покачал головой, следя за её дрожью. Пледов он с собой не возил — в его мире непредвиденные ночёвки в поле не предполагали создания уюта. Но, наблюдая, как она, вернувшись на своё место на капоте, съёживается в комок, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, а её плечи начинают подрагивать в такт её собственному состоянию, он почувствовал знакомое, глупое раздражение на её упрямство. И на что-то ещё, может, на ту же досадную ответственность, которая заставила его привезти её сюда, а потом сказать те грубые слова.              Не говоря ни слова, Алессандро расстегнул свою ветровку на молнии, раскрыл полы, создав между ними пространство, наполненное теплом его тела и запахом дорогого табака, кожи и чего-то сугубо мужского, простого.              — Подойди.              Эмилия фыркнула, чуть истерично и недоверчиво, в попытке сохранить лицо. Уж чего-чего, а объятий от него она даже в своих самых нелепых и потаённых фантазиях не ожидала. Это выходило за рамки всех их предыдущих взаимодействий, ломало шаблон тюремщика и пленницы, вновь выводило их в какую-то третью, неизведанную плоскость, где не было готовых сценариев.              — Ты серьёзно?.. — она продолжала хихикать, нервно, указывая пальцем на его открывшийся торс, на тонкую ткань чёрной футболки, обтягивающую живот и широкую грудь. — Это очередной твой приём? Попытка внушить какие-то правила? Очень оригинальный способ, хочу я сказать.              — Ты можешь продолжать язвить и дальше, — чуть нетерпеливо сказал Алессандро, смирив девушку взглядом. — Или можешь наконец подойти и не испытывать моё терпение. Выбор за тобой, конечно, но если потом ты сядешь в ту машину с температурой, объяснять это Николе буду не я.              Алессандро не двигался с места, держа полы куртки раскрытыми, словно тёмные крылья летучей мыши. Источник тепла здесь. Потребность там. Решение очевидно.              Она всё же спрыгнула с капота и встала перед ним, не зная, как подступиться. Расстояние между ними было меньше метра, и Эмилия видела, как его грудь ровно вздымается, как дыхание выходит тёплыми клубами в холодный воздух.              Тогда Алессандро, не дожидаясь её окончательного решения, сам закрыл расстояние. Одна его рука обхватила спину, притянув к себе с неожиданной, но не грубой силой. Другая накинула куртки ей на плечи, стараясь укрыть как можно большую поверхность, создав неуклюжий, но плотный кокон из своего тела, ткани и тепла, которое он, как оказалось, излучал в немалом количестве.              Эмилия в нерешительности упёрлась ладонями и лицом в его грудь. Дыхание стало прерывистым, тело напряжённым, будто готовая в любой момент отпрыгнуть. Но постепенно, по мере того как ледяная дрожь в её конечностях начинала утихать, сменяясь вкрадывающимся, обманчивым, но таким желанным теплом, хватка девушки ослабла. Руки неловко обвили его торс, ладони легли на широкую спину, ощущая под тонкой тканью футболки жар кожи и игру мышц.              Если ещё пару часов назад подобную ситуацию она сочла бы глупой шуткой, достойной записи в дневнике сумасшедшей, то сейчас пора было звонить в психиатрическую лечебницу и записываться на приём. Очевидно, что-то ударило ей в голову — может, тот обрыв, а может, и нехватка кислорода от гнева. Представить, что она сейчас находится в его объятиях — добровольно, пусть и вынужденно, почти прижавшись щекой к его груди, — Эмилия не могла бы ни при каких обстоятельствах ещё совсем недавно. Это нарушало все внутренние табу, все установленные ею же самой правила выживания рядом с этим мужчиной.              — Так лучше? — его низкий, чуть хрипловатый голос прозвучал прямо у неё над головой.              Ещё чего. Нет, нет и нет. Не так давно она уже обожглась на его мнимой человечности, на этом коварном «добром жесте», который оказался очередным расчётом. Признаться, даже про себя, в темноте собственных мыслей, что дрожь в теле действительно поутихла, что сковавшая всё внутри пустота понемногу заполнялась просто физическим теплом другого живого существа, было бы ударом по и без того потрёпанному, исколотому самолюбию.              — Знаешь, — сказала Эмилия, набравшись смелости и откинув голову назад, чтобы посмотреть на него.              Правда, по итогу пришлось смотреть куда-то в область подбородка, напряжённой линии челюсти и кадыка, который слегка сдвинулся, когда мужчина сглотнул. Голос её звучал уже без тени робости, лишь с налётом усталой, почти апатичной иронии, за которой пряталась чудовищная неловкость.              — Когда я была маленькой, у соседей был огромный лохматый пёс. Двортерьер, помесь чёрт знает чего с чем — овчарки, может, с колли. Звали его просто Пёс. Так вот, он частенько заходил к нам во двор, потому что наша мама иногда подкармливала его остатками котлет. А я, будучи ребёнком, не могла удержаться и постоянно его обнимала, зарывалась лицом в его шерсть, которая пахла пылью, солнцем и чем-то ещё… простым. Так вот, к чему я это… Ощущения примерно такие же. Тепло, немного тесно, но пахнешь ты, кстати, получше.              Алессандро хрипло и негромко рассмеялся. Грудь содрогнулась пропустив этот момент через всё его тело.              — Хотя нет, — тут же поправилась она, пряча непроизвольную улыбку в складки его смятой футболки. — Мордашка у него была посимпатичнее. И в целом он был куда дружелюбнее. И лизался, если что, но ты на такое вряд ли способен.              — Ну, в таком контексте меня с собакой ещё не сравнивали, — он снова усмехнулся, на этот раз куда искреннее и без обычной язвительности. Алессандро опустил взгляд, и его подбородок, покрытый лёгкой, тёмной щетиной, почти коснулся её волос. — Лизаться не буду, это ты угадала, а вот укусить — запросто. У меня в учителях была одна лиса, от неё понабрался.              Неизвестно, сколько времени прошло. Секунды растягивались в минуты, наполненные звуком их дыхания — её, всё ещё чуть сбивчивого, и его, глубокого и ровного, — далёкими, словно из другого измерения, шорохами ночи и медленным, неотвратимым согреванием её закоченевшего тела. Эмилия перестала дрожать и в какой-то момент взгляд, блуждавший где-то у него на груди, на уровне ключицы и яремной впадины, поднялся и встретился с его. Алессандро в это время уже наблюдал за девушкой — пристально, неподвижно, с тем странным, изучающим выражением, которое она так и не научилась читать. Карие глаза в полумраке казались почти чёрными, бездонными, выдавая лёгкую усталость хозяина.              Ни он, ни она не смогли отвести взгляда. Так и простояли, застывшие в этом нелепом, невозможном, временном перемирии, в объятии друг друга. Пока вдали, на дороге, не послышался нарастающий, нетерпеливый рёв мощного двигателя, а затем и слепящий луч фар, вырвавший из темноты их сплетённые фигуры у автомобиля, будто застигнутые на месте преступления.