Глава 23. Пленники своих правил

      Заглушив двигатель, Алессандро и Лука вышли из машины, тут же попав под хлёсткий ветер с моря. Он нёс с собой не только брызги, но и целые горсти солёной водяной пыли, которая мгновенно оседала на одежде, придавая ей липковатый налёт, и заставляла кожу лица неприятно стягиваться.              Алессандро, прищурившись, пробежал взглядом по территории угольного причала. Картина была безжизненной и подавляющей: бесконечные ряды проржавевших рельс, утопающие в чёрной жиже, скелеты подъёмных механизмов, застывшие в немом крике, кучи угольной пыли, слежавшейся в грязно-серые холмы под дождями. Ни движения, ни звука, кроме шума ветра в рваных железных листах. По дороге они, не сговариваясь, отмечали про себя каждое потенциальное укрытие — развалившуюся сторожку с выбитыми окнами, груду пустых цистерн, тень под массивной погрузочной эстакадой. До назначенного времени оставалось около получаса, но Алессандро знал дотошные повадки Николы. Тот появится заранее, чтобы занять позицию и осмотреть поле, а потому они должны были опередить его.              — На выход, — сухо скомандовал Алессандро, распахивая пассажирскую дверь.              Эмилия, ещё утром, успела мысленно проклясть весь род Бернарди до седьмого колена, и сейчас от неё так и веяло концентрированной злобой. Она послушно вышла, но всё тело было будто напряжено до предела. Её молчание было единственным плюсом в этой ситуации, и Алессандро мысленно отметил это как небольшую победу.              Лука тем временем обошёл машину и щёлкнул замком багажника. Внутри, среди прочего неспецифичного груза, лежали три рулона широкой, серебристой изоленты. Он вытащил их, блестящие цилиндры в руках выглядели одновременно зловеще и буднично, словно инструменты для предстоящей упаковки хрупкого груза.              — Это ещё зачем? — буркнула девушка, косо, с немым вызовом посмотрев сначала на Луку, а затем переведя горящий взгляд на Алессандро.              — Ты хотела сказать: «Спасибо, о прекрасные синьоры Бернарди, что я не хожу так на постоянной основе»? — язвительно парировал Лука, намеренно коверкая интонацию. Он подбросил один из рулонов Алессандро. Тот поймал его на лету одной рукой.              — Это необходимость, Эмилия, — пояснил Алессандро спокойно, почти бесстрастно. — Заложников перевозят в определённом состоянии. Обычно это подразумевает ограничение подвижности и мешок на голове. Однако Николe не стоит знать, что у тебя было… столько свободы передвижения. Он этого не поймёт или воспримет неверно, что не улучшит нашего положения в переговорах. Поэтому будь умницей и не усложняй.              В груди Эмилии, и без того переполненной густым гневом, будто лопнула последняя, хлипкая перемычка. Теперь ещё и это? Замотать, как трофейное ружьё перед перевозкой, как неодушевлённый груз? Унижение ударило куда-то в солнечное сплетение, горячей, тошнотворной волной. Оно подкатило к горлу, смешиваясь с беспомощной яростью, от которой сводило скулы и холодели кончики пальцев. Это был гнев человека, чьё тело — последний оплот автономии — собирались превратить в пассивный объект, в реквизит для их мужского спектакля власти и переговоров.              — А что, если я скажу «нет»?              — Не котируется, — с нескрываемым, почти детским наслаждением закончил мысль Лука, уже присаживаясь на корточки у её ног.              Размотав с шипением отрезок изоленты, он без лишних церемоний обмотал её лодыжки несколько раз, крепко стянув их вместе. Эмилия резко дёрнулась от неожиданности и холода липкой ленты, её тело качнулось вперёд, и девушка едва не рухнула, когда Лука слишком порывисто потянул, чтобы оторвать кончик. Алессандро, стоявший рядом, мгновенно отреагировал — рука легла ей на плечо, удерживая от падения. Девушка на миг оказалась в опасной близости, её лоб почти коснулся мужской груди. Поставив Эмилию обратно на ноги, он обхватил её запястья, заставив вытянуть руки перед собой. Холодная лента плотно обвила кисти, лишая малейшей возможности пошевелиться.              — Закончи с ней, мне нужно позвонить Николе, — бросил Алессандро Луке, уже отходя в сторону и доставая из кармана телефон.              Лука, завершив свою работу, медленно поднялся и, сделав полукруг, встал прямо перед Эмилией. Он склонил голову набок, будто разглядывая редкий, необычный экспонат. Томный и оценивающий взгляд неспешно пробежал по женской фигуре — от растрёпанных волос, прилипших ко лбу из-за морской влаги, до связанных лодыжек в простых кроссовках, и обратно вверх, задерживаясь на глазах, полных немой ненависти.              — Что на этот раз не так? — сквозь стиснутые зубы прошипела Эмилия, не в силах выдержать этот изучающий осмотр.              — Да вот думаю… — протянул Лука, делая вид, что размышляет вслух скучающим тоном. — Что в тебе такого особенного? Ну, кроме явной склонности попадать в переделки и неукротимого таланта всех бесить.              — О чём ты? — её брови сдвинулись.              — Я вижу твою игру, — продолжил он, игнорируя вопрос, — знаю, что именно ты пытаешься делать. Маленькие уколы, сопротивление, эта буря в стакане… Но в чём твой секрет, а? Любопытно.              — В чём мой секрет? — Эмилия вдруг неестественно спокойно повторила его вопрос.              Она приподняла связанные руки, сведённые в бессильном жесте, и пошевелила указательным пальцем, прося мужчину придвинуться ближе с вызывающим, но одновременно невинным видом. Лука, слегка удивился и скептически поднял бровь, но поддавшись любопытству, нехотя сделал шаг вперёд, наклонившись так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Эмилия придвинулась к самому его уху.              — Мой секрет, Лука Бернарди, — прошептала она язвительно, — в том, что я — единственное живое и не стелящееся у ваших ног существо в радиусе десяти миль поблизости. Вы не знаете, что с этим делать, и, думаю, тебе это нравится не больше, чем твоему брату.              Лука отпрянул, словно её слова были физическим щелчком по носу. На лице на секунду промелькнуло неподдельное изумление, а затем — тень раздражённого уважения. Он схватился за грудь в театральном жесте.              — Ой-ой-ой, как невежливо! Не знаю, как я переживу эти слова. Прямо рана в самое сердце, — притворно простонал он, однако в глазах уже появились искры привычной насмешки. — Только вот слишком самоуверенно воркуешь, голубка.              Несмотря на всю свою сдержанность рядом с Алессандро, с Лукой у Эмилии сложились особые отношения вражды. Как только они оказывались наедине, без сдерживающего присутствия старшего брата, между ними мгновенно вспыхивала эта странная война — они кусались словами, как две собаки с одного двора, знающие слабые места друг друга.              Лука снова оторвал полосу изоленты с характерным резким звуком. Эмилия, увидев движение, дёрнула головой и попыталась что-то крикнуть — вероятно, отправить его в очередное «увлекательное путешествие», но мужчина был быстрее. Кусок серебристой ленты плотно лёг ей на рот, заглушая любые звуки. Её глаза расширились от ярости и нового витка унижения.              — Давно мечтал это сделать, — довольно пролепетал Лука, растягиваясь в широкой улыбке, которую она теперь не могла даже словесно оспорить. Он аккуратно разгладил край ленты на щеке, довольный своей работой. — Гораздо тише, и, признаться, даже симпатичнее.              Подхватив девушку под локоть, Лука продолжил, наклоняясь к её уху:              — А теперь давай, пташка, — голос звучал слащаво-угрожающе, — прыгай до багажника. Мне интересно, на сколько хватит твоей грации.              Девушка, не удостоив его взглядом, лишь выразительно отвела глаза, медленно повернув голову в сторону заброшенного причала. В её движении было столько немого презрения, что оно звучало громче любых слов: «А ещё что? Может, спеть тебе песенку или станцевать на одной ноге? Исполнять все твои мелкие и жалкие фантазии я не собираюсь».              Она притворилась, будто вообще ничего не слышит. Её взгляд скользнул по ржавым фермам кранов, по серой, маслянистой ряби на воде, затем опустился на собственные носки кроссовок, заляпанные грязью, и наконец — на связанные кисти рук. Она начала разглядывать узор изоленты, как сложный рисунок, достойный созерцания в музее. Вся эта поза кричала о скучающем, демонстративном безразличии.              Лука замер на секунду, наблюдая за спектаклем. Уголок его губ дёрнулся — то ли от раздражения, то ли от невольного смешка. Он вздохнул с преувеличенной усталостью.              — Ох, не пойдёшь, да? — протянул он игриво. — Ну что ж… Тогда, видимо, мне придётся применить классический метод транспортировки строптивого груза. Надеюсь, ты не боишься высоты и тебя не смутит перспектива смотреть на мир вверх тормашками. Зато голова проветрится, полезно для твоего бунтарского настроения.              Подхватив её, Лука одним резким движением перекинул Эмилию через плечо, как мешок с песком. Воздух вырвался из лёгких с глухим хрипом, заглушённым лентой на губах. Однако уже через долю секунды, изогнувшись, Эмилия пнула мужчину коленом прямо по рёбрам. Удар пришёлся вскользь, но заставил его на мгновение сбить дыхание.              Лука лишь глухо усмехнулся в ответ, и его хватка на ногах стала твёрже, почти болезненной, чтобы девушка в своих конвульсивных попытках причинить вред не вывернулась и не рухнула на камни головой вниз. Широким и намеренно медленным шагом Лука обогнул автомобиль, и, не церемонясь, усадил её на холодный металлический край открытого багажника.              Едва Эмилия обрела шаткую опору, не теряя ни секунды, вскинула связанные запястья. Несмотря на то, что ладони были плотно прижаты друг к другу, она с виртуозной ловкостью сумела выставить в его сторону оба средних пальца, раздвинув их из сцепленных кистей.              Лука, остановившись перед ней, оценивающе склонил голову.              — Взаимно, дорогая, — парировал он спокойно, поднимая собственную руку и медленно, с подчёркнутой небрежностью, повторяя жест. — Но мой вариант, заметь, в разы выразительнее. В нём чувствуется… свобода воли.              Он щёлкнул пальцами перед самым её лицом, словно закрывая тему, и отвернулся, направляясь к Алессандро, который заканчивал свой короткий, деловой разговор по телефону, не обращая внимания на их почти детскую перепалку.              Вскоре со стороны заброшенных кирпичных построек послышался низкий, сдержанный гул двигателя, и на площадку выехал тёмный седан. Машина встала поперёк, блокируя возможные пути отступления. Из неё вышел Никола, направляясь к середине импровизированной нейтральной полосы — пустому пространству между двумя автомобилями, усыпанному щебнем и осколками стекла.              Даниэле, приехавший вместе с братом, остался сидеть за рулём. Он опустил стекло, высунул руку и упёрся локтем в дверь, приняв позу отстранённого, но бдительного наблюдателя. Его взгляд, скрытый за тёмными очками, был не читаем, но ощущался — тяжёлый и оценивающий, как обычно.              Никола, коротко кивнув Алессандро, тут же перевёл взгляд на Эмилию, сидящую на багажнике. Его глаза сканировали девушку с головы до ног, пытаясь за доли секунды прочесть историю последних недель: нет ли следов побоев, признаков истощения, не сломана ли воля. Судя по пылающему, живому огню ненависти в её взгляде и отсутствию видимых повреждений, дела обстояли относительно нормально — насколько это слово вообще применимо к заложнице. Однако едва он успел сделать этот анализ, обзор перекрыл Лука. Тот небрежным шагом сместился, заслонив собой Эмилию, а следом подошёл и встал прямо перед Николой Алессандро, окончательно преградив прямой визуальный контакт.              — Так не пойдёт, — сказал Алессандро ровным, не терпящим возражений тоном, кивнув в сторону неподвижной фигуры Даниэле. — Пусть тоже выходит из машины. Условия для всех едины.              Никола, едва заметно вздохнув, сделал короткий жест рукой в сторону брата. Даниэле, явно недовольный, медленно выбрался на улицу, но подходить ближе не стал, оставаясь стоять у капота своей машины, в позе готовности, спрятав руки за спиной. Расстояние между ними всё ещё было значительным, однако теперь он был открыт, лишён укрытия из металла и стекла.              — Теперь можем начинать, — констатировал Алессандро. — Так что же ты хочешь нам предложить, Никола? Чем ты собираешься выкупать свою свояченицу?              — После перестрелки было кое-что найдено, — начал Никола, доставая из внутреннего кармана пиджака небольшой прозрачный пластиковый пакетик. В нём лежала одна деформированная гильза. — Подняли с места, где стоял один из стрелков. Мои люди не имеют доступа к боеприпасам такого калибра и класса. И твои, насколько мне известно из прошлых… конфликтов, тоже предпочитают иной стандарт.              Никола, решивший начать с самой старой, но материальной улики, выжидающе замолчал. Его взгляд изучал лицо Алессандро, пытаясь уловить малейшую реакцию — интерес, удивление или хотя бы раздражение. Ветер трепал уголок пластикового пакета в пальцах. Однако Алессандро лишь тихо хмыкнул, скептически приподняв одну бровь. Его выражение оставалось бесстрастным, почти скучающим.              — Есть одно маленькое «но», Никола, — ответил он, растягивая слова. — Я знал, что у тебя на руках была эта гильза. Лиам О’Доннелл передал тебе её ещё давно, спустя несколько дней после убийства, не так ли? Подобная информация, не подкреплённая именем производителя, партией, а главное — списком конкретных покупателей или хотя бы дистрибьюторов, не стоит ровным счётом ничего. Слишком уж расплывчато и… дёшево для такого ценного человека.              — Согласен с тобой, — парировал Никола, не моргнув глазом и сунув пакет обратно в карман. — Однако производителя я уже установил. Осталось сузить круг до конкретных лиц, которые получают подобные партии, и для этого мне нужно время, чтобы проверить логистические цепочки, которые я контролирую в порту. Ты знаешь, что только мне может быть известно, какие именно «специфические» товары провозили мимо доков, если их действительно доставили через порт. В ином случае, отсутствие следов тоже станет уликой — это подтвердит, что стрелки не наши, приезжие, если никакой информации не всплывёт.              На секунду замолчав, он добавил едва слышно, почти для себя:              — Видимо, для чистоты расследования придётся утопить одного неродивого «чёрного лебедя», который слишком много каркает на всех набережных. Шума много.              Лука, стоявший чуть поодаль и до этого лишь презрительно наблюдавший за происходящим, услышав намёк на ресторан Адель, невольно фыркнул в кулак. В памяти живо всплыла их недавняя встреча в кабинете «Чёрного лебедя» и то, с каким особым, личным рвением владелица пыталась завоевать его внимание, сыпля сплетнями и намёками. Мысль о том, что эта разгневанная, обиженная женщина из-за своей болтливости и желания быть в центре событий могла ненароком попасть под горячую, беспощадную руку Николы, показалась ему отчасти забавной.              Алессандро же, выслушав, медленно кивнул. Аргумент о проверке портовых цепочек и возможности установить локальный след или его отсутствие был уже весомее голой гильзы.              — Допустим, я могу принять тот факт, что озарение про производителя снизошло к тебе как манна небесная. И твоё намерение прочистить собственные авгиевы конюшни от болтливых птиц заслуживает уважения. Но это всё ещё процесс, Никола, а не результат. Обещание возможной информации в будущем. А у меня на руках — вполне осязаемый человек в настоящем. Ты просишь кредит доверия, которого между нами не было и нет. Что-то ещё? Нечто, способное склонить чашу весов сейчас?              Никола вновь коротко кивнул Даниэле, и тот направился к заднему сиденью, чтобы вытащить ещё один прозрачный пакет. На этот раз он был чуть больше, и внутри угадывался контур пластикового контейнера для еды, чистого, но треснутого.              Алессандро, завидев это «чудо», не выдержал. Из его горла вырвался короткий, хриплый и абсолютно безрадостный смех, больше похожий на кашель.              — Ты серьёзно? — спросил он с презрением. — Не знал, что у тебя новое увлечение — раскопки на городских свалках. Что предлагаешь, обменять её на этот кусок поломанного пластика?              — Прежде чем язвить, послушай, — парировал Никола.              Дождавшись, когда саркастическая улыбка спадёт с лица Алессандро, Никола продолжил:              — Информация про производителя не свалилась с неба. Мы нашли минивен, на котором скрылись стрелки. Внутри была размокшая коробка из-под патронов того же типа, но помимо неё, был найден и этот контейнер. На нём есть следы наклейки с логотипом кофейни. Теперь мы знаем, где этих снайперов могли видеть в последний раз перед покушением. А значит, этот «простой кусок мусора» — прямая дорога к свидетелям, которые, возможно, смогут описать не только машину, но и лица.              Алессандро, не отводя взгляда от Николы, отдал почти незаметный приказ Луке. Брат мгновенно отреагировал, подхватил Эмилию под руки и, почти не дав ей опомниться, спешно усадил обратно в салон автомобиля, захлопнув дверь.              Только тогда Алессандро перевёл на Николу недовольный и усталый взгляд.              — Послушай, Никола. Ты, кажется, совсем не понимаешь сути происходящего. Да, информация, возможно, была бы ценной. Однако таковой её можно было бы назвать, если бы ты уже всё это разузнал, проверил и положил мне на стол готовые имена и адреса. В противном случае, это всего лишь призрачные предположения о том, что могло бы быть, сделай ты свою работу. Меня возможные сценарии не интересуют. Нужны факты.              — А что ты хотел? За три дня это максимум, что можно было сделать, — в голосе Николы впервые прорвалось раздражение, сдержанное, но явное.              — Не вешай мне лапшу на уши. Съездить в то место, где подают еду в этих чёртовых контейнерах, опросить людей, проверить камеры — ты всё это мог сделать за одни лишь сутки. Но не сделал и теперь приходишь сюда и думаешь, что я тебе похлопаю за красивые наброски на будущее? Не говори, что да, иначе я окончательно в тебе разочаруюсь.              — Не забывай, с кем ты разговариваешь, — голос Николы стал опасным, низким. — Если я сказал, что это максимум, значит, это максимум. Или ты думал, я буду вместо тебя расследовать и искать убийц этого жалкого, гнилого человека? Меня не особо волнуют те, кто выпустил пулю в лоб твоего папаши.              — В том-то и дело, что волнует, — Алессандро растянулся в хищной улыбке. — Причём ой как сильно. Ведь в противном случае Эмилию ты обратно не получишь, и, кстати, что их остановит в следующий раз прийти за кем-то из твоей семьи? Сначала Витторио, потом, к примеру, Валерия… И так будет продолжаться, пока они не перемолотят обе наши семьи до последнего человека. Хороший план, да? Ты готов по нему жить?              Сделав резкий шаг вперёд, Алессандро прошипел:              — Так что ты берёшь свою ленивую, слишком занятую задницу в руки и с улыбкой на лице проверяешь каждый довод, который ты мне тут вывалил. А когда у тебя появятся не намёки, а готовая, подтверждённая информация — звонишь. И только тогда мы намечаем новую встречу.              Никола замер на месте. Секунду, другую в воздухе висело молчание. Затем, поняв, что дальнейший разговор бесполезен и не сказав больше ни слова, он развернулся и сел в машину. Даниэле последовал его примеру, мгновенно завёл двигатель, и через несколько мгновений тёмный седан, взметая гравий, скрылся за поворотом.              Лука, дождавшись, пока звук мотора не растворился вдалеке, медленно подошёл к Алессандро, который стоял неподвижно, глядя в пустоту.              — Может, не будем её развязывать сразу? — тихо спросил он, кивнув в сторону машины. — Пусть посидит, подумает о бренности бытия и тщетности надежд на спасение со стороны родни. Для воспитания характера, конечно.              — Не нервируй меня, Лука, — отрезал Алессандро, не поворачивая головы.              — Понял, — тяжело, с преувеличенной покорностью вздохнул Лука, поднося к губам сигарету.              

***

             Лука, не в силах думать о возвращении в опустевший дом и отчаянно нуждаясь в отвлечении, попросил Алессандро высадить его у «Tentazione». К вечеру клуб оживал, превращаясь в знакомый, бурлящий организм. Пульсирующий бас бился в такт уличным фонарям, а из-под дверей лился тёплый, сладковатый воздух, пахнущий дорогими духами, табаком и обещаниями.              Поприветствовав на ходу пару знакомых лиц — союзников семьи, чьи интересы так или иначе переплетались с их делами, — Лука направился прямиком к длинной, подсвеченной барной стойке. В голове была простая, ясная цель: виски, лёд, тишина в голове и хотя бы час, когда он не должен ни о чём думать. Мужчина даже позволил себе надежду, что Марселла занята, где-то инструктирует новых танцовщиц, сводит баланс или диктует менеджеру расписание. Однако вселенная, как всегда, услышала его надежду и решила сделать по-своему.              Мало того, что единственный свободный барный стул был на самом краю, так прямо перед ним, опершись о стойку и почти касаясь его будущего места локтем, стояла Марселла. И не одна. Рядом с ней, в такой же непринуждённой, владеющей пространством позе, виднелась… Изабелла.              Марселла выглядела как всегда безупречно и смертельно опасно: чёрное платье-футляр, строгое, но с таким разрезом на бедре, что взгляд непроизвольно цеплялся; волосы, собранные в низкий, небрежный пучок, из которого выбивались несколько прядей, смягчающих резкость скул. На губах — почти невидимый блеск, но глаза, зелёные и яркие были бы ярче любой помады. В её позе читалась привычная, настороженная собранность, а в уголках губ играла лёгкая, живая улыбка, обращённая к собеседнице.              Изабелла же была её полной, но ослепительной противоположностью. Ярко-рыжее платье с открытыми плечами и игрой оборок, будто само излучало свет. Волосы, завитые в крупные волны, рассыпались по плечам, а на лице сияла та знаменитая, беззаботно-дерзкая улыбка, которую он помнил ещё с детства.              Что здесь делала его сестра, Лука не знал. Последний раз он видел обеих девушек на карнавале, и, признаться честно, с лёгкостью прожил бы ещё месяц, не пересекаясь ни с одной из них. Тогда, в пьяном угаре вечера, он сдуру представил их друг другу. И теперь понимал — это была роковая ошибка. Потому что девушки стояли сейчас, склонив головы друг к другу, общаясь и смеясь так естественно и доверительно, будто были подругами уже многие годы, если не десятилетия. Яркая, пылкая Изабелла и не менее самоуверенная Марселла — вместе они были живой гремучей смесью. Прикосновение к этому альянсу сулило, в лучшем случае, ожог, а в худшем — разрывающий на куски взрыв.              Подойдя ближе, Лука положил руку на спинку стула позади Изабеллы, физически обозначая своё присутствие. Намеренно отвернув лицо от Марселлы и сделав вид, будто её фигура — всего лишь часть интерьера, он обратился к сестре, пытаясь перекричать нарастающий гул музыки.              — Не ожидал тебя здесь встретить, — сказал он с лёгким недоумением.              — И тебе привет, братец, — невозмутимо ответила Изабелла, поворачиваясь и приобнимая его за талию в знак приветствия. Её духи — что-то цветочно-пряное — на секунду перебили знакомый аромат клубного воздуха. — До вас с Алессандро не дозвонишься, пришлось принимать решительные меры и являться лично. Вы что, в бункере сидите?              — Разве? — переспросил Лука, нахмурившись и вытаскивая телефон из кармана.              В подтверждение её слов, чёрный экран гаджета не отреагировал на длительное нажатие, оставаясь мёртвым и безжизненным.              — Пошли, поговорим в кабинете, — указал он в сторону тёмного коридора, ведущего в административную часть. Не дожидаясь ответа, Лука невозмутимо, почти небрежно поприветствовал и обошёл Марселлу, сделав вид, что не заметил её иронично приподнятой брови и того едва уловимого интереса, что промелькнул во взгляде.              Изабелла, непонимающе пожав плечами в ответ на эту демонстративную грубость брата, лишь обречённо вздохнула. Ей ничего не оставалось, как отхлебнуть последний глоток коктейля и последовать за его широкой спиной, растворяющейся в полумраке коридора. Девушка на ходу бросила Марселле многозначительный взгляд — смесь извинения и заговорщического «ну вот, началось». Марселла в ответ лишь едва заметно кивнула, и её взгляд, проводивший Луку, стал непроницаемым и привычно надменным.              Он понимал, что ведёт себя странно и даже глупо, но совладать с собой не мог. Каждая клетка его тела сейчас отчаянно требовала держаться от Марселлы подальше и не вступать с ней ни в какое взаимодействие как можно дольше. Хотя бы до тех пор, пока эта ядовитая, едкая смесь из гнева, досады и смутной уязвлённости не осядет на дно, не перестанет пузыриться и рваться наружу с каждой его репликой.              Зайдя в кабинет, он положил на комод бесполезный телефон, воткнул его в зарядку и, обернувшись, присел на край стола, облокотившись на него бедром. Поза была расслабленной, но напряжение в плечах и спине его выдавало.              — Ну так что за важные новости смогли заманить тебя в мой скромный вертеп? — спросил он с лёгкой усталостью.              — Антонио вчера на ужине обмолвился, — начала Изабелла, скидывая на диван сумку. — По порту пошёл слух, что Морелли нашли какой-то минивен и вытащили его из воды. По описанию очень похоже на тот автомобиль, на котором передвигались стрелки. Я подумала, может, стоит попробовать подослать своих людей, расспросить и разузнать детали? Пока они всё не прибрали к рукам.              — Ты немного опоздала, сестрёнка, — Лука скупо ухмыльнулся. — Мы буквально сегодня это обсуждали. Никола сам принёс эту «новость» на блюдечке.              — Я что, зря ехала, получается? — чуть обиженно, с преувеличенной душевной болью проговорила девушка, поджав губы.              Лука, однако, не стал ни подтверждать, ни опровергать этот довод, оставив его без ответа, лишь многозначительно подняв бровь. Видя, что брат погрузился в раздумья, Изабелла начала неспешно изучать взглядом его кабинет. Внимание привлекла изящная бутылка шампанского в серебряной этикетке, стоявшая на отдельной полке как трофей — подарок от одного чересчур щедрого и влиятельного посетителя. Она подошла, взяла её в руки и медленно прокрутила, разглядывая играющий в свете лампы зелёный оттенок стекла.              — Она коллекционная, — начал было Лука, но, встретив выразительный, полный немого вопроса взгляд сестры «И что с того?», сдался. Забрал у неё бутылку, ловко подхватил двумя пальцами и, почти не глядя, принялся открывать. Тихий, удовлетворительный хлопок пробки прозвучал в кабинете.              — Знаешь, несмотря на то, что это, по сути, стрип-клуб, атмосфера тут весьма… уютная, — заметила Изабелла, принимая от него наполненный бокал. Её взгляд скользнул по тёмному дереву мебели, мягкому свету настольной лампы, тяжёлым шторам на окнах.              — Я прямо-таки вижу по твоему лицу, что ты хочешь поговорить не про это, — заметил Лука, отпивая из своего бокала и пересаживаясь в кресло.              — Возможно, — не стала отрицать Изабелла, облокотившись о край стола рядом с ним. Её поза стала доверительной, почти заговорщической. — Что у тебя с Марселлой?              — Что, даже не будешь пытаться спросить завуалировано? Хоть немного соблюсти светские приличия? — фыркнул он.              — А зачем? — пожала Изабелла плечами. — Вы превосходно смотрелись вместе на карнавале. Ты, если откровенно, чуть ли не облизывался, когда стоял рядом с ней. А сегодня толком даже не взглянул в сторону Марселлы, прошёл мимо, будто она пустое место. Скажу по секрету, такие качели девушек не впечатляют. Они нас раздражают или отпугивают.              — Я не собираюсь её впечатлять, — отрезал Лука. — И между нами ничего нет, не было и не будет. Только деловые отношения.              Прищурив глаза, Изабелла изучающе смотрела на брата, словно пытаясь прочитать между строк то, что он так яро отрицал. Потом медленно покачала головой и чуть скривила губы, выражая сомнение.              — Не верю. Но меня, честно говоря, смущаешь не только ты. Вы с Алессандро, стоило мне ненадолго зажить собственной жизнью с Антонио, кажется, с цепи сорвались. Один начал бегать от собственного менеджера, будто от привидения, а другой… — она сделала паузу, подбирая слова, — стал каким-то рассеянным. Будто часть его сознания постоянно находится где-то в другом мире или на другом конце города. Вы оба ведёте себя как раненые звери, только прячете это за разными масками.              — Если ты и дальше продолжишь с таким энтузиазмом копаться в моём грязном белье, то дверь там, — Лука лениво указал в сторону выхода, но в его тоне, однако, не было настоящей угрозы.              Изабелла знала, что он шутит — или, по крайней мере, пытается шутить. Но понимала, что это, пожалуй, была самая искренняя его реакция за весь вечер. Что-то между ними произошло и это «что-то», даже если брат отчаянно не хочет признавать, задело его за живое, пройдясь по самым уязвимым струнам. Да, с Алессандро у неё всегда складывались более доверительные и спокойные отношения, но Луку она знала с пелёнок и научилась читать как открытую книгу. И если он переставал скрываться даже за привычной, бронебойной шутливостью, становясь просто колким и почти откровенным в своём дискомфорте — значит, ситуация была куда серьёзнее, чем Изабелла предполагала.              Она понимающе, почти грустно улыбнулась, отпивая шампанское.              — Ладно, не буду донимать. Просто помни: если что-то понадобится — неважно что, — ты можешь ко мне обратиться. Ты же знаешь.              — Знаю, — коротко, но не без теплоты отозвался Лука, допивая свой бокал.              Они просидели ещё около получаса, обсуждая уже привычные, нейтральные новости о семейных делах, поставках и планах на ближайший месяц. Затем Изабелла взглянула на часы, извинилась и поднялась, сославшись на то, что Антонио ждёт её дома, а оставлять супруга одного надолго она не хочет. Лука проводил её до выхода, коротко обнял на прощание и, когда дверь за ней закрылась, остался стоять в полумраке пустого кабинета. Шум клуба доносился откуда-то издалека, приглушённый и чуждый. Мужчина чувствовал, как напряжение медленно возвращается, наполняя тишину комнаты, из которой только что ушло живое, отвлекающее присутствие сестры. И где-то там, за стенами, продолжала свою работу девушка, один вид которой сейчас заставлял его внутренне сжиматься.              Однако не прошло и пяти минут, как в дверь кабинета постучали.              — Войдите, — бросил Лука, даже не пытаясь скрыть раздражение в голосе.              Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Марселла. Она словно вплыла, остановившись ровно на том месте, где тёмный ковёр сменялся паркетом. Расстояние между ними было не больше шести шагов, но казалось, будто девушку отделяет от него, по меньшей мере, пропасть. В руках виднелась тонкая чёрная папка, которую Марселла держала почти как щит.              — Мне необходимо ваше решение по нескольким вопросам, — заявила девушка. — Они не терпят отлагательств.              Лука, не отрываясь от экрана телефона, где он бесцельно листал что-то, лишь кивнул, жестом разрешая продолжать. Его поза — откинувшись в кресле, нога, закинутая на колено, — кричала о показном безразличии.              — Во-первых, — начала Марселла, открывая папку, но даже не заглядывая в неё, — Лика, танцовщица из первого состава, подала заявление об уходе. Инцидент в комнате уединения с клиентом «премиум-статуса». Она отказывается давать официальные показания, но готова устно подтвердить, что мужчина перешёл все границы и применял силу. Уехала к родным в Неаполь сегодня утром.              Лука наконец поднял взгляд, уставившись куда-то в пространство над её левым плечом.              — Девушке найти замену, а клиента в чёрный список. Если появится вновь, вышвырнуть. Следующий пункт.              Марселла едва заметно сжала губы.              — Во-вторых, поставщик вина «Barolo Riserva ’15» уведомил о форс-мажоре. Весь объём, зарезервированный на следующий месяц, уничтожен из-за аварии на складе. Альтернативу они предложить не могут.              — Найди другого поставщика. Я не финансирую клуб для того, чтобы мы подавали клиентам воду из-под крана с этикеткой. Что дальше?              — В-третьих, бухгалтерия обнаружила расхождения в отчётах по инкассации за прошлую пятницу. Сумма незначительная, но система сбоит. Для разрешения на внутреннюю проверку требуется ваша подпись.              Лука вздохнул, отложил телефон на стол, встал и прошёл к окну, повернувшись к ней спиной. Его фигура в свете уличных фонарей за окном казалась тёмным, резким силуэтом.              — Передай в охрану. Пусть сначала попробуют без шума поговорить, возможно, дело разрешится без полной внутренней проверки. Это всё? — Лука, всё ещё стоя у окна, бросил вопрос через плечо.              Но прежде чем Марселла успела ответить, медленно обернулся, и его слегка презрительный взгляд скользнул по ней с головы до ног, задержавшись на плотно сжатых пальцах, вцепившихся в папку.              — Хотя нет, не всё. Добавь в своё расписание встречу с сомелье Риццоли. Уверен, тебе понравится иметь дело с человеком, который не станет засорять твоё время и будет ценить исключительно рабочие качества. Идеальный вечер намечается, не находишь?              Фраза прозвучала невинно, почти задумчиво, но в то же время показалась уколом, точно направленным в самое больное место после их последнего разговора. Лука напоминал ей о её же собственных словах: о её «строгой политике не-принятия» личных жестов, о желании, чтобы её ценили только за ум и деловую хватку. Брал её идеи, вывернутые ею же самой в той ссоре как щит, и превращал их в оружие против неё, предлагая «идеального» партнёра — такого же принципиального и скупого на эмоции. Быть может, с ним проведённое время покажется приятным.              Атмосфера в кабинете вдруг накалилась, став звонкой от этой скрытой жестокости. Послышалось тихое гудение системного блока. Однако Марселла не уходила. Она закрыла папку, громко хлопнув ею.              — Нет, не нахожу, — ответила девушка, закипая от ярости, которую она так тщательно хоронила с момента их последней встречи. — Вы дали понять, что личные разногласия останутся за дверью этого кабинета, но то, что вы только что позволили себе — это не деловое общение, а месть. Мелкая, пассивно-агрессивная и абсолютно прозрачная. Использовать мои слова, вырванные из контекста той… ситуации, в качестве шпаги непрофессионально и как-то даже по-детски жалко, синьор Бернарди.              Её зеленоватые глаза вспыхнули. Сделав шаг вперёд, Марселла нарушила ту «безопасную дистанцию», которую он так яростно отстаивал.              — Так что давайте не будем притворяться, будто дело в моей некомпетентности или в вашей внезапной потребности в отдыхе. Если вы хотите продолжать эту войну, делайте это прямо, а не прячьтесь за плохо сыгранную роль оскорблённого начальника, которому мешают работать.              Лука всё же обернулся. Он не подошёл ближе, но его взгляд, наконец упавший на девушку, вобрал в себя гремучую смесь злости, усталости и безразличия.              — Давай проясним раз и навсегда, Вилланио. Ты нанята управлять этим местом, что подразумевает способность принимать решения, фильтровать информацию и решать проблемы, не превращая мой стол в пункт приёма жалоб. Если тебе нужна моя подпись под каждым чеком или одобрение на увольнение уборщицы — ты не справляешься со своей работой. И да, сегодня я не в настроении разжёвывать очевидное или гладить тебя по головке, причитая, какая ты умница. У меня были дела важнее. Если это кажется тебе «непрофессиональным» или «по-детски жалким» — можешь оставить заявление на моём столе. В остальном, вопросы, которые ты не в силах решить самостоятельно, отложи до завтра. А сейчас, на выход.              Лука говорил не крича, даже не повышая тона, но в его голосе звенела концентрация презрительного спокойствия, что била сильнее любой истерики. Он перечеркивал все негласные правила их прежнего взаимодействия, ту опасную игру, где она могла парировать, огрызаться или быть на равных. Воздвигал чёткую, незыблемую стену начальник-подчинённый, и делал это безжалостно.              Марселла замерла. Всё её тело на мгновение выдало внутренний удар: плечи слегка подались вперёд, пальцы сжали папку сильнее. Она смотрела на него, и на лице едва заметно мелькнула бушующая буря — гнев, оскорблённая гордость, но больше всего, шок от этой перемены. Она видела его злым, саркастичным, даже опасным, но таким бездушным, почти механическим в своей отстранённости, она его не знала. И этот незнакомец был более пугающий.              Но чего она ожидала? Что после той взрывной ссоры в переулке всё как-то уляжется? Что они вернутся к своему привычному, полному искр и напряжения танцу? Глупость. Наивная и почти безрассудная. Марселла выложила ему всю правду, вскрыла самые гнилые и болезненные места, и теперь пожинала плоды: он просто… отключился. Стал тем, кем, видимо, и был на самом деле — хозяином, для которого девушка всего лишь очередной подчинённый, вышедший из строя и нуждающийся в починке или замене.              Не говоря ни слова, она стремительно шагнула к столу, положила папку на самый его край и развернулась, направляясь к двери.              — Простите за беспокойство, — бросила она в пространство, закрыв за собой дверь.              Однако спустя несколько часов, уже утром, когда клуб затих, а Лука давно уехал, Марселла вернулась в кабинет за забытой на диване сумкой. И то, что она увидела при свете настольной лампы, оставленной включённой, заставило её сердце на мгновение пропустить удар.              Папка лежала на своём месте, но была открыта. Бумаги аккуратно разложены в несколько ровных стопок. Рядом с каждой лежали жёлтые стикеры, на которых виднелся размашистый, агрессивно-чёткий почерк Луки.              На стопке с винной проблемой: «Синьор Риццоли, «Винный погребок на холме». Звони от моего имени. Цену не сбивать, договор на столе через два дня.» И номер телефона.              На стопке с инцидентом в комнате уединения: «Антонио из охраны разберётся. Клиент — Роберто Фабрици — занесён в чёрный список. Предупреди всех, что его можно выставить за дверь, если придёт. Девушке — выходное пособие и месячную зарплату, как компенсация за молчание. Списать с моего счёта.»              На стопке с бухгалтерским несоответствием: «Передано Карлу в охрану. Жду отчёт утром. Если виноват наш — уволить, если система — завтра назначить новых специалистов.»              И самый нижний стикер, прикреплённый к полупустому бланку заявления об уходе, который она забыла вынуть из папки: «Не принимается. Если захочешь уволиться, будь добра отдать лично.»              Марселла медленно опустилась на кресло перед столом. Взяла в руки стикер с пометкой о требованиях к увольнению. Бумага была слегка смята у края, будто её слишком резко отрывали от блока. Смотрела на эти размашистые, уверенные строки, и на то, как каждую из «несрочных» проблем Лука запустил в работу и расставил по полкам, назначив ответственных. Вместо отдыха выбрал работу. Молча, без разговоров и её участия, с той же уверенностью, с которой выставил её за дверь.              И в этих жестах, в этой способности одновременно оттолкнуть человека и решить все его просьбы, таилась какая-то новая, незнакомая черта Луки.              Марселла перевела взгляд, и её внимание зацепилось за инородное пятно среди упорядоченного ландшафта стола. Рядом с аккуратными стопками, будто случайно обронённый, лежал небольшой конверт из плотной, кремовой бумаги. Тот, что используют для приглашений или — её сердце сделало глупый, тревожный прыжок — для билетов. Неприметный, почти стыдливый на фоне вороха отчётов. Что ещё Лука мог подбросить ей, как мину замедленного действия?              Пальцы, привыкшие к жёсткой фактуре папок и клавиатуры, с неожиданной осторожностью подхватили конверт. Внутри, на подложке цвета слоновой кости, лежал один-единственный билет — пропуск в первый ряд на концерт джазового ансамбля «Midnight Echoes». На ту самую группу, чьи замысловатые афиши мелькали на экране её ноутбука в тот вечер, когда она, забывшись, говорила о треске винила как о дыхании. Лука, казалось, тогда лишь бросил рассеянный взгляд, задавая свой язвительный вопрос. Но он увидел и запомнил. До такой степени, чтобы разыскать, купить и положить сюда.              Она долго смотрела на бумагу, водила подушечкой пальца по рельефному тиснению, словно читая шрифт Брайля собственной неловкости. Это было безмолвное сообщение: «Я слышал не только слова, но и разглядел в них тебя».              И тогда её внимание сместилось, утянув за собой и это странное, щемящее чувство. В чёрной мусорной корзине у ножки стола, среди скомканных черновиков и поблёкших обрывков скотча, белели острые, ровные края. Она наклонилась, не веря глазам.              Второй билет. Кто-то превратил его в абстрактную мозаику или бессмысленный пазл, который уже невозможно собрать. Купленный изначально, чтобы пойти вместе.              Теперь они лежали здесь, эти две половинки невозможного уравнения. Одна — целая. Хрупкое доказательство того, что её слова не улетели в пустоту, а зацепились где-то за острую грань его внимания. Другая — уничтоженная. Неопровержимое свидетельство того, что сама возможность, которую это внимание рождало, была признана опасной, лишней и подлежащей уничтожению. И Марселла не знала, её ли словами в том переулке, где она выставила против него весь арсенал своей правды? Его ли гордыней, понявшей, что любой мост между ними — это слабость? Или просто сутью их миров, которые, сблизившись, не притягиваются, а отталкиваются с разрушительной силой?              Она так же медленно и бережно положила целый конверт обратно на стол, ровно на его место, будто возвращая экспонат в музейную витрину. Потом подняла взгляд и обвела им кабинет — этот пропитанный властью мир, который она научилась обслуживать, но в котором до сих пор чувствовала себя лишь высокооплачиваемым призраком.              Лука услышал, запомнил и даже приобрёл билет. А потом взял и разорвал второй пополам, потому что сближение теперь казалось страшнее вражды.              Марселла медленно выдохнула, взяла сумку и вышла, закрыв за собой дверь. Но в тишине кабинета, на столе и в корзине, остались лежать два артефакта. Доказательство внимания и свидетельство его сознательного умерщвления. Немые судьи того, что между «возможно» и «никогда» лежит пропасть, вымощенная не только громкими ссорами, но и вот такими тихими, безжалостными жестами.              Возникла странная, едкая мысль, от которой похолодело внутри: а что, если она не права? Что если тот дерзкий, несносный, живой Лука, который раздражал и задевал её, был настоящим? И всё, что последовало после — эта неприступная стена и месть под видом профессионализма — лишь маска, натянутая от боли и страха? И что её собственный, запрятанный так глубоко, что она едва осмеливалась в нём признаться, интерес к нему… не был ошибкой. Что вываливающийся на мужчину гнев появлялся из-за зова к чему-то настоящему, пусть и опасному.              Марселла вдруг с болезненной ясностью осознала природу всех его прежних ухаживаний.              Они были схожи с несущимся прямо на тебя поездом. Ослепительный, громкий, сметающий всё на своём пути. Ты заранее знаешь исход: либо вовремя сойдёшь с рельсов, спасая себя, либо — в безумной и отчаянной попытке — запрыгнешь в открытую дверь движущегося состава, рискуя разбиться вдребезги. Но если удар придётся по тебе, будет не просто больно, но ещё и горько, и обидно. Потому что ты видел приближение, слышал гудок и мог увернуться. Игра с предсказуемыми, хотя и жестокими правилами.              И она действительно сошла с путей. Гордо и яростно дёрнула ту спрятанную перемычку, решив, что лучше разрушить этот безумный маршрут, чем стать под его колёса.              Поезд сошёл с рельс. Плавно и почти неестественно свернул в сторону и укатил по другой колее, в направлении, совершенно противоположном тому, где стояла она, оставив после себя гул и этот странный осадок на пустом перроне.              И теперь она стояла посреди безжизненных рельс и не знала самого простого: что делать дальше. Идти своей дорогой, наконец-то свободной от этого оглушительного грохота? Или… попробовать отправиться следом по этим новым, чужим и таким тихим путям, не зная, ведут ли они вообще куда-то? Потому что молчание, как оказалось, пугало куда больше, чем приближающийся рёв. В нём было слишком много места для мыслей. И для сожалений.