Глава 24. Тепло чужого огня

      В гостиной Бернарди стоял непривычный гул мужских голосов. Эмилия, заняв самое дальнее кресло у книжных полок, погрузилась в чтение, но страницы давно перестали казаться такими интересными. Её взгляд то и дело скользил по комнате, цепляясь за сцену, которую игнорировать было не просто тяжело, а почти физически невозможно. Однако… параллельно с этим назойливым наблюдением в ней начало зреть странное, почти тревожное осознание. Возможно, из-за этих мягких, почти формальных ограничений её свободы внутри особняка или из-за того, что её собственная психика потихоньку приспосабливалась к абсурду, но атмосфера в этой просторной комнате начала казаться почти… привычной. Как будто Эмилия невольно выучила партитуру этого странного семейного оркестра.              Алессандро стоял у высокого камина, облокотившись о каменную полку, и с невозмутимым видом допивал крошечную чашку эспрессо. По другую сторону комнаты Лука и Маттео погрузились в спор, если, конечно, это слово применимо к ситуации, где один яростно наступает, а второй едва удостаивает его внимания. Лука был полностью поглощён процессом — размашисто жестикулировал, колол воздух указательным пальцем, излагая аргументы с таким пафосом, что предмет спора сам по себе казался уже нелепым. Маттео же лишь делал вид, что увлечён. Откинувшись на спинку дивана, он отвечал односложно, а при первой же паузе немедленно опускал глаза в экран телефона, будто там решалась судьба мира.              Эта демонстративная, почти оскорбительная отстранённость действовала на Луку точь-в-точь как красная тряпка на быка — его голос становился громче и приобретал резкость, хотя весь конфликт от первого до последнего слова оставался таким же напускным и пропитанным привычной братской насмешкой.              Пару раз Лука, увлёкшись, заикнулся про «неправильную высоту и ширину подоконников» и «преступное пренебрежение к растениям». Эти фразы окончательно убедили и Алессандро, чья бровь вопросительно поднялась, и даже Эмилию, украдкой наблюдающую из своего угла, в одном неоспоримом факте: Лука Бернарди либо гениально насмехается над братом, либо окончательно и бесповоротно тронулся умом. И грань между этими состояниями в его случае была опасно тонка.              Женской половины семьи в этот момент дома не было. Софию Эмилия видела час назад — та, подобно солнечному зайчику, впорхнула в комнату, сразу подойдя к Алессандро.              Несмотря на то, что у Эмилии язык не поворачивался выразить что-нибудь приличное по поводу смерти Витторио Бернарди, этот дом, вопреки всему, потихоньку начал… оживать. Насколько это вообще было возможно в месте, где тень трагедии витала в каждом углу. И София изменилась больше всех. Не то чтобы она сильно горевала в момент их первой встречи — тогда в её глазах читался скорее шок и растерянность. Сейчас же младшая сестра Алессандро будто излучала тихий, но устойчивый свет. Да и сам Алессандро, как успела заметить Эмилия, с какой-то пугающей, естественной лёгкостью занял место отца. Оберегал, наставлял, выслушивал и, конечно, не забывал отчитывать, если в том была нужда — сухо, но так, что София тут же переставала вертеться.              Эмилия тогда уловила момент их утреннего разговора. На лице Алессандро, пока София что-то живо рассказывала, пронеслась целая гамма сменяющих друг друга эмоций. Изначальное спокойствие уступило место лёгкой задумчивости, затем — более явному скепсису, когда София, видимо, перешла к самой сути просьбы. Потом в его взгляде промелькнула знакомая Эмилии суровость, но почти сразу растаяла, сменившись усталой уступчивостью. София, поняв это, торжествующе захлопала в ладоши, чем на секунду прервала спор братьев. Лука обернулся с заинтересованным взглядом, Маттео даже поднял голову от телефона. Но София уже подхватила под локоть маму, стоявшую в дверях как живое воплощение терпения, и они тут же вышли из комнаты.              Как Эмилия позже уловила из обрывков разговора мужчин, младшая Бернарди отправилась «за важной покупкой» — то ли за сумкой, то ли за платьем. Подобные подробности, впрочем, не особо волновали ни Луку, ни Маттео, ни даже, судя по виду, Алессандро. От них требовалось лишь кивнуть, произнести «хорошо» и протянуть чёрную банковскую карту, что Алессандро и сделал с тем же спокойным выражением, с каким подписывает смертный приговор. Обыденный жест в странно налаживающейся рутине их общего, вынужденного существования.              Эмилия вдруг задумалась, а что вообще оставалось в её арсенале? Стратегия «примерной заложницы», если присмотреться, особого успеха не принесла. Хотя, надо было признать, она была такой же «примерной», как Лука — милым и безобидным. Вещи не просто несовместимые, а взаимоисключающие.              Однако назвать её положение окончательно провальным тоже было бы преувеличением. У Эмилии имелся доступ в библиотеку — настоящий лабиринт из тёмного дерева и книг, собранных поколениями Бернарди. Ей дозволялось перемещаться по дому, конечно, с рядом строгих, но понятных исключений: личные кабинеты и спальни оставались под запретом. В выборе еды тоже существовала свободы — без изысков, в рамках того, что подавали на семейной кухне, но всё же её предпочтения учитывались. Порой, в те редкие дни, когда график Алессандро оказывался не перегружен, они вместе бегали по заиндевевшим аллеям сада — молча, в унисон, подчиняясь единому ритму шагов и сбивчивому облаку дыхания на холодном воздухе.              Однажды, за завтраком, она неосторожно прокомментировала чрезмерную горечь эспрессо. Алессандро привычно приподнял бровь, но на следующее утро среди стройных рядов итальянского кофе появилась одинокая пачка её любимой арабики — немое свидетельство того, что её слова не всегда улетали в пустоту. Незначительная деталь на фоне заточения, но почему-то именно эта пачка казалась самым ярким напоминанием о хрупкости и странности всего происходящего.              Эмилия до последнего не хотела признавать, что все эти мелкие поблажки — следствие поразительно, до абсурда, снисходительного отношения Алессандро. Мысль била по самолюбию больнее любого оскорбления. Но где-то в самой глубине, под слоями гнева и страха, она это понимала. И вытекало из этого понимания простая истина: Алессандро — центр этой вселенной. Чем ближе к нему, тем ближе к рычагам, которые могли если не освободить, то хотя бы приоткрыть дверь.              Изначально эта мысль казалась опасной и пугающей ересью. Её отшвырнули на самую дальнюю полку сознания, но, как говорится, чем чёрт не шутит. Возможно, попробовать оказывать влияние, используя то, что отличает Эмилию от его бухгалтеров и охранников — её женственность, — не такой уж и безумный план. Рискованный, унизительный, но… имеющий место быть.              Глупо было бы отрицать, что Алессандро привлекательный. Его притягательность была того же порядка, что и у дикого хищника — опасная и лишённая всякой мишуры. Некая совокупность факторов, работавших как идеальная ловушка. Резкость черт, которая в полумраке казалась почти идеальной. Спокойная, несуетливая сила в каждом движении, говорящая о полном контроле над собственным телом и пространством вокруг. Харизма, которая неумолимо обволакивала — отстранённая, но от этого лишь более гипнотическая. И ум — проницательный, способный разобрать любую эмоцию на составные части и так же безжалостно собрать обратно, если это потребуется. В нём не было ни капли напускного шарма, но явственно ощущалась суровая суть, которая по странному парадоксу и манила сильнее любых улыбок.              Даже Эмилия, при всей своей непримиримости, не могла с этим не согласиться. Не будь он тем, кем является — стержнем семьи Бернарди, — она, возможно, когда-нибудь обернулась бы, чтобы разглядеть Алессандро получше. Но изменить ничего нельзя и это знание делало игру ещё более головокружительной и безнадёжной. Потому что баловаться с огнём — одно, а пытаться приручить саму бурю, используя лишь собственное хрупкое тепло, — совсем другое.              Единственное, что, так или иначе, согревало этот леденящий страх и давало пищу для опасных раздумий, — Алессандро не избегал её. Конечно, для мужчины его склада и положения в этом не было никакого смысла, более того — это было вопиюще нерационально. Но в то же время его поведение и было тем крошечным просветом, в который закрадывалась надежда — хрупкая и, возможно, обманчивая.              Они слишком часто оказывались рядом. За одним столом, в тишине комнаты, в одном пространстве, которое постепенно переставало ощущаться так давяще. Иногда — наедине. И он говорил с ней. Не всегда, не охотно, но разговаривал о городе или о вещах, которые не имели прямого отношения к её статусу заложницы. А тот случай у машины, на обрыве… Жест, выбивший Эмилию из колеи. Он мог бы отдать ей куртку или велеть греться в салоне, но обнял. Сам. Держал так, что в этом прикосновении читалось нечто большее, чем простая необходимость предотвратить переохлаждение.              Те объятия были странными. Неудобными. Лишёнными всякой сентиментальности. И оттого — пугающе откровенными. Они ясно давали понять, что Эмилия ему как минимум не противна. Что её близость не вызывает в нём того презрительного отвращения, с каким мужчина смотрел на врагов. А в мире Алессандро Бернарди, где всё делилось на полезное, опасное и несущественное, даже такая «терпимость» равнялась немой сенсации. Эмилия отдавала себе отчёт: он не был обязан её согревать, но выбрал именно этот способ. И в этом выборе таилась едва уловимая нить — непрочная, вероятно, мнимая, но реальная. И за неё, в отчаянии, можно было попробовать дёрнуть.              Лука внезапно прервал свою горячую тираду, вытащив из кармана вибрирующий телефон. На его лице, секунду назад искажённом сарказмом, промелькнуло что-то деловое. Он выслушал, пару раз кивнул, и бросил в трубку короткое: «Скоро буду». Уже через несколько минут Лука вышел из гостиной, а ещё через пять с подъездной аллеи донёсся рёв заводимого двигателя и звук удаляющегося автомобиля.              В комнате воцарилась блаженная тишина. Маттео, всё это время напряжённый, медленно выдохнул. Плечи его опустились, а в глазах, наконец, угас отблеск отчаянной готовности к обороне. Он на мгновение зажмурился, словно смакуя эту внезапную, подаренную кем-то свыше передышку.              Алессандро тем временем, бросив короткий взгляд на брата и на Эмилию, вышел через стеклянные двери на террасу, растворившись в сером свете осеннего дня. Эмилия, в свою очередь, притворилась, что полностью поглощена книгой. Глаза бегали по страницам, не цепляясь за смысл. В голове крутилась одна навязчивая мысль — как подобраться к Алессандро и вывести его на разговор. План? Его не было. Но её упрямство, уже превратившееся в своеобразный инстинкт выживания, подсказывало: в крайнем случае, сработает импровизация.              Спокойствие Маттео продлилось не долго. Едва он начал наслаждаться тишиной, как в руке предательски завибрировал и загудел телефон. Мужчина от неожиданности вздрогнул, на лбу мгновенно появилась резкая складка, брови сдвинулись. Он с неохотой взглянул на экран и тут же его лицо изменилось. На нём промелькнуло удивление, смешанное с настороженностью и… лёгким испугом? Эмилия, наблюдавшая краем глаза, даже на секунду отвлеклась от своих мыслей. «Наверное, — пронеслось у неё в голове, — им всем стоит вшить чипы с автоответчиком или поставить в доме систему глушения. Этим мужчинам звонят чаще, чем в службу спасения».              Маттео поднялся с кресла.              — Слушаю, — бросил он в трубку нарочито ровным голосом. Его взгляд метнулся по комнате: к Эмилии, погружённой в книгу и к пустому проёму террасы, где только что стоял Алессандро. Убедившись, что Маттео в относительной изоляции, он быстрыми шагами вышел в коридор.              Однако мужчина не учёл акустику старинного особняка. Дверь в гостиную осталась приоткрытой, и низкий тембр, приглушённый, но различимый, всё ещё долетал до Эмилии. К чему такая внезапная скрытность? Если бы звонил Лука или кто-то по делам, Маттео говорил бы прямо здесь, не прячась. Любопытство, сильнее всякой осторожности, заставило её замереть и прислушаться, затаив дыхание.              — Тебя попробуй не узнай… — донёсся сдавленное и недовольное замечание мужчины. Пауза. Маттео, видимо, слушал очень внимательно, потому что в следующей фразе прорвалось уже откровенное раздражение. — Ты зачем звонишь?              Ещё несколько секунд тишины с его стороны, и затем — новый вопрос, прозвучавший уже с оттенком почти что недоверия:              — Мы друг другу должны? Это с каких пор?              Голос его дрогнул — или это показалось Эмилии? Послышались быстрые шаги, удаляющиеся по паркету коридора. Маттео явно не стал продолжать разговор на полпути, а поспешил уйти вглубь дома, вероятно, в свою спальню, чтобы гарантировать полную конфиденциальность.              Эмилия медленно выдохнула, даже не заметив, что задержала дыхание. Она перевела взгляд на страницу, но буквы снова поплыли перед глазами, сливаясь в нечитаемые узоры. В воздухе, только что наполненном скукой и домашней рутиной, теперь повис новый, незнакомый запах чужой тайны.              Она порывисто поднялась, отложив книгу в сторону. Переплёт мягко шлёпнулся о бархатную подушку кресла. Сердце глухо ударилось где-то под рёбрами, словно предупреждая об опасности. Девушка бросила беглый взгляд в сторону коридора — там уже царила пустота и тишина, — а затем её шаги, чуть быстрее обычного, понесли Эмилию к дверям на террасу.              За матовым стеклом вырисовывался знакомый силуэт. Алессандро стоял к ней спиной, облокотившись локтями на холодный камень перил. Поза казалась расслабленной, но в ней была привычная собранность — плечи отведены назад, тело напряжено. Он вглядывался в опустевший сад, где почти голые ветви яблонь чесали низкое небо. Казалось, Алессандро замер, растворившись в этом мгновении, и его внимание принадлежало только пейзажу.              Эмилия задержала дыхание, чувствуя, как ладони становятся влажными. Пальцы сами нащупали металлическую ручку. Она глубоко вдохнула, позволив воздуху наполнить лёгкие и немного притупить дрожь, и постучала костяшками указательного пальца по стеклу. Звук вышел сухим, негромким. Затем потянула ручку на себя, открывая дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову и плечо. Обжигающая прохлада хлынула внутрь, заставив её поёжиться.              — Можно? — её голос прозвучал чуть хрипловато, будто пришлось протолкнуть это слово сквозь лёгкую стеснённость в горле.              Алессандро не обернулся. Сначала она подумала, что он не расслышал, но уже через секунду мужчина сделал едва заметное движение головой, приглашая. Его внимание всё ещё было приковано к чему-то вдали, у кромки леса.              Эмилия переступила порог, позволив двери тихо захлопнуться за спиной. Она не стала сразу приближаться, замерла в двух шагах от него, чувствуя, как прохладный воздух обнимает её щёки, пробирается под тонкую ткань кардигана.              — Я тебя отвлекла? — спросила она, начиная с самого простого, прощупывая почву.              Алессандро почти лениво повернул к ней голову. Его профиль на миг задержался в полуобороте, скула, освещённая тусклым светом из гостиной, резко очертилась тенью.              — От созерцания умирающего дня и мыслей о том, как неэффективно расходуют электроэнергию на подсветку восточной ограды, — ответил он устало. Неспешный взгляд проплыл по её лицу, задержался на напряжённой линии губ и чуть расширенных глазах. — Но это можно отложить. У меня к тебе дело.              Эмилия почувствовала, как под этим взглядом кожа на спине слегка замерзает. Она сделала небольшой шаг вперёд, чтобы оказаться с ним на одной линии у перил, и тоже упёрлась локтями в камень. Холод мгновенно просочился сквозь рукава.              — Что-то случилось? — она повернула к нему лицо, позволив выражению оставаться открытым, чуть вопрошающим.              — Через неделю ты поедешь со мной в одно место, — непринуждённо ответил Алессандро, не отводя взгляда от сада.              Внутри у Эмилии что-то ёкнуло. Она позволила паузе растянуться, давая понять, что ждёт продолжения, но вскоре не выдержала:              — Куда? — наконец спросила девушка с искренним любопытством.              Алессандро полностью повернулся к ней, прислонившись бедром к перилам и скрестив руки на груди.              — София оканчивает свои художественные курсы, — пояснил он, и на лице проступила тень чего-то, отдалённо напоминающего братскую гордость. — Решила отметить это событие вечеринкой. Будем только мы, никаких посторонних глаз и лишних разговоров. Поэтому ты тоже поедешь.              Семья. Тихое мероприятие. Зачем туда тащить её? Мысль пронзила Эмилию острой иглой недоумения и тревоги. Она снова задумалась, переваривая информацию и опустив взгляд на свои тапочки.              — Почему ты берёшь меня с собой? — её голос прозвучал тише, мягче. Эмилия недоумевая подняла глаза на Алессандро.              Он изучал её, взгляд стал пристальнее, острее. Следил за каждым движением, за тем, как она прикусила внутреннюю сторону щеки, когда думала, за лёгким подрагиванием ресниц. Затем его губы, обычно поджатые в прямую линию, чуть дрогнули.              — Развлечь тебя захотелось, — произнёс он абсолютно ровным, бесстрастным тоном.              Фраза была настолько абсурдной, что у Эмилии округлились глаза, а брови взметнулись вверх. Она не смогла сдержаться — её губы сами собой приоткрылись в немом, искреннем изумлении. Вся нарочитая сдержанность разлетелась в прах перед этой нелепостью.              Алессандро тут же рассмеялся. Звук вышел низким, хрипловатым, будто прорвавшимся сквозь давнее напряжение. Его грудь содрогнулась, а на скулах на мгновение проступили морщинки. Улыбка тронула его губы, смягчив жёсткость черт.              — Вижу, моя забота тронула тебя до глубины души, — проговорил он, усмехнувшись. — Успокойся, всё намного проще. Оставлять тебя здесь одну на несколько часов — всё равно, что дать ребёнку спички возле бензоколонки. У меня есть стойкое ощущение, что в лучшем случае я вернусь в дом, который разберут по кирпичикам, а в худшем — начну получать сообщения о девушке, героически пытающейся перелезть через ограду и застрявшей там же. Мне нужен покой, Эмилия, и поэтому ты тоже поедешь.              Он оттолкнулся от перил, и сделал шаг в сторону, к двери, но остановился, повернув голову к Эмилии.              — Вечер будет тихим. Всё, что от тебя требуется — не устраивать спектаклей и не пытаться выцарапать сигнал бедствия на обратной стороне тарелки. Сможешь?              Его тон вернулся к деловому, но в нём сквозила лёгкая насмешка. Эмилия собралась, втянув холодный воздух, и изобразила почти покорную задумчивость, слегка наклонив голову набок.              — Если выбор стоит между вечером в обществе вашей семьи или сидением здесь под присмотром охранника, который всё, что умеет — это хмурить брови и щёлкать затвором пистолета, — она позволила себе тень сухой иронии в голосе, — тогда, пожалуй, я смогу справиться с этой непосильной задачей.              Она посмотрела на него прямо, удерживая этот нейтральный, почти договорной тон. Алессандро снова прищурился. Взгляд его пробежал по её лицу, задержался на слишком спокойном выражении. Он, казалось, заметил непривычную мягкость её реакции и отсутствие колючек, но ничего не сказал, удовлетворённо кивнув.              — Решительный настрой, — бросил он на ходу, уже отворяя дверь. Тёплый воздух из гостиной хлынул навстречу, смешиваясь с уличным. — Об остальном поговорим позже. А теперь иди внутрь, пока не начала трястись от холода.              Он пропустил её и вскоре сам вернулся в комнату. Эмилия спешно отправилась в свою спальню. Первая попытка установления контакта, пусть и странная, пусть и сбивающая с толку, состоялась. Алессандро не оттолкнул её и не проявил агрессии. Более того — он, кажется, даже немного подыграл её настроению. Это было крошечное, почти невидимое продвижение, но в её положении и такое казалось важной победой. А на том вечере можно будет попробовать играть по крупному.       

***

      Днём «Tentazione» погружался в сонное состояние. Пройди кто-то мимо, не зная его истинной сути, так бы и не догадался, что по ночам в этих стенах бурлит оазис соблазна, оглушительной музыки и опьяняющего мира денег. Закрытый для посетителей, клуб напоминал театр после громкой премьеры: пустые залы, замершие барные стойки, едва горящие дежурные бра, скупо освещавшие бархат диванов. В воздухе висел резковатый запах моющих средств, пытавшийся заглушить стойкий, сладковато-горький шлейф ещё недавно властвовавшей тут шумной жизни.              Лука приехал с чёткой целью: принять работу новой системы безопасности, которую должны были установить, и тут же исчезнуть. Его план строился на твёрдом знании расписания Марселлы: согласно графику, девушка должна была завершить утренние совещания с управляющими и горничными и покинуть здание до полудня. Их последнее столкновение два дня назад оставило после себя не разрешённое напряжение, и потому Лука не испытывал ни малейшего желания вскрывать его снова. Гораздо приятнее и проще было бы, покончив с формальностями, вернуться в поместье и продолжить свою любимую игру — с наслаждением выводить из душевного равновесия Маттео.              Работники, встретившие его у входа, подтвердили: да, синьора Вилланио уехала. Правда, обмолвились о том, что она планировала вернуться за какими-то документами, но Лука, пропустив это замечание мимо ушей, быстро отдал распоряжения. Охранников, дежуривших в холле, барменов, протиравших бокалы, и уборщиц, собиравшихся в подсобке на перекур, он отпустил до вечерней смены.              В коридоре, ведущем к кабинету, его ждал тучный, лысеющий мужчина с логотипом фирмы-установщика на стёганой куртке.              — Синьор Бернарди, — поприветствовал он, смахивая капельку пота с виска. — Работы почти завершены. Дверь теперь… как у швейцарского банка, не меньше.              Он обстоятельно, с любовью к деталям, продемонстрировал новшества. Полотно двери, прежде обычное деревянное, теперь было обшито матовой сталью. Рядом с ручкой располагалась чёрная стеклянная панель для сканирования отпечатка пальца, чуть выше — почти незаметный считыватель для цифрового ключа на смартфоне. И, чуть ниже, традиционная замочная скважина — для физического ключа, который мастер с торжественным видом продемонстрировал Луке. Тот казался тяжёлым, с витиеватым узором на головке.              — Пока система проходит финальное обновление прошивки, дверь закрывать нельзя, — предупредил установщик, положив связку ключей на резную полку декоративного стеллажа в коридоре. — Автоматика может сброситься. Если захлопнется — открыть сможете только ключом, но тогда всю настройку придётся начинать заново. Так что не забудьте оставить небольшую щель, пока система не завершит загрузку.              Лука кивнул, проводив взглядом удаляющуюся широкую спину мастера, пока тот не растворился в полумраке коридора. Войдя в кабинет, он, следуя рекомендации, лишь притворил дверь, оставив узкую щель. Поняв, что задержаться всё же придётся, Лука подошёл к столу и опустился в кресло, откинув голову на спинку и прикрыв глаза ладонью.              Честно говоря, Лука и сам не понимал, что с ним происходит. Вроде бы — получил отказ, а потому должен был отряхнуться, усмехнуться, вычеркнуть её из списка возможных планов и жить дальше, как жил всегда. Так он и поступал со всеми. Но внутри что-то клокотало и никак не желало улечься в привычное русло безразличия.              Он, возможно, совершил роковую ошибку: ярко и слишком заранее представил её рядом. Не только как сотрудницу, но и как… часть этого хаоса, что Лука называл жизнью. В своём дерзком, почти нахальном воображении он уже видел, как Марселла парирует его колкости, как её зелёные глаза вспыхивают азартом во время спора, как она, единственная, не боится смотреть ему прямо в лицо, не опуская взгляд и как впоследствии, естественно, эти же глаза загорятся желанием, что пропитывает и его. В какой-то степени он даже не сомневался, что так и будет — что она, как все в его мире, в конце концов поддастся. Сопротивление девушки Лука считывал как часть того же флирта и опасного танца, который всегда заканчивался в его пользу.              Но всё пошло не по плану. Она сказала «нет» и разобрала его по косточкам. Вышла из поля, в котором он считал себя безусловным хозяином. И теперь эта пустота на месте Марселлы, где Лука уже мысленно построил целую историю с её присутствием, выводила его из себя. И причину всех этих планов он не мог объяснить даже самому себе.              Лука, погружённый в тягучие размышления, машинально начал вертеть в пальцах графитовый карандаш. Тот, как и собственные мысли, не горел желанием подчиняться и в какой-то момент выскользнул, стукнулся об колено и невозмутимо покатился по паркету, скрывшись где-то в тени под столом.              Лука, раздражённо вздохнув и закатив глаза, наклонился, чтобы его достать. В этот момент у самой двери кабинета послышались быстрые шаги — тот деловой цокот, который он научился узнавать с первого звука. Марселла.              Он инстинктивно хотел выпрямиться — во-первых, вид из-под стола с вытянутой рукой был далёк от желаемого образа, а во-вторых, ему срочно нужно было предупредить девушку, чтобы она…              Хлопок, лёгкий свист воздуха, и гулкий щелчок захлопнувшейся двери прозвучали одновременно.              Мужчина от неожиданности даже не успел выдать ничего, кроме отрывистого «чёрт», а следом затылок встретился с твёрдой столешницей. Лука вынырнул, одной рукой хватая за пострадавшее место, а другой сжимая злополучный карандаш. Перед плотно закрытой дверью, сложив руки на груди и едва сдерживая улыбку, стояла Марселла. Она смотрела на мужчину со смесью вежливости и едва уловимого торжества, которое ещё чуть-чуть и сведёт его сума. Казалось, вид раздражённого мужчины, потирающего ушибленную голову и шипящего от боли сквозь зубы, доставил ей неподдельное удовольствие.              — Всё в порядке, синьор Бернарди? — спросила она ядовито-сладко.              — Поздравляю, — Лука устало провёл рукой по лицу, сжав переносицу. — Ты заперла нас.              — Что? — непонимающе переспросила Марселла, нахмурив брови.              — А ты попробуй ручку дёрнуть и узнаешь, — бросил он, снова сев в кресло.              Марселла порывисто обернулась и потянула ручку вниз. Дверь издала короткий, отказной щелчок, но не поддалась. Девушка дёрнула сильнее, затем снова, уже обеими руками, а после, в приступе беспомощной ярости, попыталась навалиться на неё плечом. Дерево глухо ахнуло, но осталось непоколебимым. Со стороны это выглядело так абсурдно, что из груди Луки вырвался короткий, непроизвольный смешок.              — Я, конечно, всё понимаю, — процедила Марселла, отстраняясь от двери и зачёсывая сбившуюся прядь волос, — работа не вашего уровня. Но, может быть, соизволите помочь, вместо того чтобы корчить из себя не пойми кого?              Лука со вздохом поднялся, подошёл к двери и демонстративно сильно дёрнул ручку. Результат был тем же. Он развёл руками в красноречивом жесте «что поделать».              Они разошлись молча, как два штормовых фронта, заняв противоположные полюса пространства. Лука встал у окна, спиной к комнате, Марселла — у книжных полок, скрестив руки на груди и глядя куда-то в пространство над диваном. Он тут же набрал номер установщика и получил обещание, что тот будет, в лучшем случае, через полчаса.              Первые десять минут стояли молча. Избегали не только разговоров, но и случайных пересечений взглядов, словно даже визуальный контакт мог вызвать новую вспышку.              Взгляд Луки упал на стол. Среди прочих бумаг виднелся уголок кремового конверта.              — Почему не забрала? — спросил он, не поворачиваясь полностью. Его голос прозвучал непривычно тихо, без прежней язвительности.              — Билет? — отозвалась она, не поднимая головы. — Для чего мне его забирать?              Лука обернулся, подошёл к столу и зажал конверт между большим и указательным пальцами, медленно прокручивая его.              — Он был изначально предназначен для тебя.              — Знаю, — парировала Марселла, наконец подняв на него взгляд. — И вы прекрасно понимали, что я не могу его принять. Так зачем оставили?              Лука на секунду замер, изучая её лицо. Потом, с неожиданной осторожностью, положил конверт обратно на стол и слегка подтолкнул в сторону девушки.              — Можешь не переживать. Я купил его ещё до нашего… разговора в переулке.              Марселла подошла к рабочему месту, упёршись в него ладонями. Дистанция между ними сократилась, но стол по-прежнему казался баррикадой.              — И про это я тоже знаю, — Марселла подалась вперёд. — Не нужно быть гением, чтобы догадаться. Второй лежал в корзине, разорванный. Вы купили их, чтобы пойти вдвоём, а потом передумали.              — Даже если и так, — Лука повторил её позу, облокотившись руками о противоположный край стола, — сейчас это не имеет никакого значения. Вместе мы никуда не пойдём, но билет куплен тебе. А значит, и решать его судьбу будешь ты. Если не хотела принимать, могла выкинуть к его собрату в мусорку.              Теперь их разделяли лишь полметра и вся накопленная за эти дни тяжесть.              — Или что? — продолжил он колко. — Неужели злишься, что я разорвал второй? Мечтала по нему пригласить какого-нибудь смазливого мальчишку? Вместе бы слушали джаз, попивая вино при свечах, обсуждали бы тонкости звучания саксофона… Романтично.              Марселла резко выпрямилась. В её глазах вспыхнул знакомый ему, опасный огонь.              — Засунь своё ехидство куда подальше, Бернарди, — выдохнула она раздражённо. — И не пытайся прикидываться, будто тебя задело, что я могла бы пойти с кем-то ещё. Тебя волнует только то, что ты сам лишил себя этой возможности и теперь пытаешься сделать вид, что это ничего не значило. Обычную трусость прикрываешь благородным жестом.              Он фыркнул, придвинувшись ближе.              — Милая моя, трусость — это когда человек боится последствий, а я их принимаю. И разорвал билет не потому, что струсил перед тобой или перед джазом, а потому что понял, что это был бы очередной спектакль. Если и согласилась бы, то сидела бы рядом, красивая и недоступная, и думала бы не о музыке, а о том, как поскорее закончить этот нелепый вечер.              — О, Боже! — Марселла откинула голову, фальшиво рассмеявшись. — Какая прозорливость! Прямо таки вижу, как ты продумывал всё это, пока рвал бумагу. А не приходило в голову, что спектакль начался гораздо раньше? Что все твои ухаживания, будто срисованные из плохого фильма?              Она сделала шаг назад, будто пытаясь успокоиться, но вскоре повернулась обратно, почти ткнув в мужчину пальцем.              — Ты прав, я бы думала не о музыке, а о том, как ты, наверное, уже перебрал десять способов превратить этот концерт в доказательство своей победы. Смотрел бы на меня с тем самодовольным видом, будто купил не билет, а право на что-то большее. И знаешь что? — её голос упал до ядовитого шёпота. — Мне противно от того, что даже попытка сделать что-то простое и человеческое в твоих руках превращается в инструмент для манипуляции.              Лука отступил, но лишь для того, чтобы начать медленно идти к девушке.              — Прекрасно. Я, как всегда, всё отравляю, а Марселла — святая? Та, что работает в стрип-клубе и строит из себя невинную? Признай, что ты так яростно отбиваешься не потому, что я тебе противен, а потому, что боишься, что однажды я окажусь прав. Что под всеми этими шипами и колкими фразами ты такая же испорченная, одинокая и голодная до хоть какого-то настоящего чувства, как и все в этом гнилом городе.              Он поравнялся с ней, оставаясь в шаге от девушки.              — И ненавидишь меня не за то, что я такой плохой, а за то, что открываю тебе глаза на это. Иначе я тебя не понимаю, Марселла. Когда человек поистине безразличен, на него столько прыти не тратят, а просто игнорируют. И я хотя бы признавал тот факт, что в тебе заинтересован.              — Не смей… — Марселла побледнела, сжав губы. — Не смей говорить, будто знаешь что-то обо мне. Ты не видишь ничего дальше собственного носа, Лука Бернарди. Так отчаянно хочешь, чтобы все вокруг были такими же сломанными, как ты сам, что придумываешь им проблемы, которых нет!              Она оттолкнулась от стола, словно не в силах больше выносить близость.              — Билеты, этот разговор — всё это один большой самообман. Попытка раздуть из искры костёр, потому что тебе скучно. Потому что в твоей жизни, полной денег, власти и пустых связей, не осталось ничего, что могло бы по-настоящему зацепить. Поэтому возьми свой билет и свой анализ, и заткнись. Или выбрось их вместе с собственными иллюзиями.              Лука шумно выдохнул, вглядываясь в напряжённую спину девушки.              — Допустим, ты права, и я всё выдумал. Что тогда ты делаешь здесь? Зачем вообще остаёшься работать на человека, которого ты так презираешь? Из-за денег? Или потому что где-то в глубине души эта «скучная драма» — единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живой?              Она вновь обернулась, сцепившись с мужчиной взглядом.              — Ты хочешь, чтобы я признала, что мне это нравится? Что я с нетерпением жду наших стычек? Может, ещё и влюблена в тебя?              Она выпрямилась, вздёрнув подбородок.              — Всё, что ты делаешь, Лука — это перекладываешь ответственность. «Она такая колючая, она боится, она играет». А сам при этом ведёшь себя как подросток, который дёргает за косички девочку, потому что не знает, как по-другому привлечь внимание. И билеты твои, и эти «глубокие» вопросы — всё это из одной дешёвой оперы.              Губы Луки тронула угрюмая усмешка.              — Удобно, правда? Списать всё на мою незрелость и коварство, и можно с чистой совестью продолжать делать вид, что ты выше этого всего. Что твоё сердце бьётся ровно шестьдесят ударов в минуту, и ни один из них — не из-за меня.              Он шагнул ближе, и теперь они стояли нос к носу, разделённые лишь сантиметрами и наэлектризованным воздухом.              — А я тебе вот что скажу, Вилланио. Не менее дешёвый трюк здесь — твой. Строишь из себя разумную, потому что так безопасно. Переполнена равнодушием, которое позволяет тебе смотреть на всех свысока, в том числе и на меня. И ты цепляешься за эту роль, ведь если её сбросить, придётся признать, что ты можешь чего-то хотеть. И что я, как ни противно тебе в этом признаться, могу быть этим «чем-то».              Марселла задышала чаще, нестерпимо желая дать ему сейчас новую, отрезвляющую пощёчину.              — Мечтай, Бернарди, — выдохнула она сквозь стиснутые зубы. — Мечтай о том, что я когда-нибудь захочу чего-то от тебя, кроме твоего исчезновения с моего горизонта. Твоё самомнение поистине безгранично.              — А твоё упрямство — патологично, — его глаза сверкнули азартом, заметив её реакцию. — Мы могли бы просто… попробовать и разойтись. Это было бы честно и просто, но нет, тебе нужно превратить всё в эпическую битву умов. Потому что физическое влечение — это банально, а вот заставить меня прыгать через обручи твоих психологических игр — это власть. И тебе, признайся, нравится эта власть надо мной. Как и то, что я не отступаю.              — Ты… невыносим, — прошипела Марселла без прежней уверенности.              — И тебе это нравится, — тихо бросил он ей в лицо. Взгляд упал на её губы, сжатые в тонкую, негодующую полоску, и задержался там на долю секунды дольше, чем следовало бы.              Их прервал громкий, нетерпеливый стук.              — Синьор Бернарди! Подождите секунду, сейчас я открою дверь!              Звук вернул в реальность, резко и грубо. Напряжённое поле, витавшее между ними, дрогнуло и ушло вглубь, под пепел незаконченных фраз и обжигающих взглядов.              Лука будто через силу отступил на шаг, натянув привычную маску лёгкого раздражения.              — Радуйся, пришло твоё спасение, — отозвался он, но вся язвительность вдруг показалась наигранной.              — Радуйся? — Марселла огрызнулась моментально, с облегчением хватаясь за привычный тон вражды. — Это тебе надо радоваться, что я не вдавила тебе в глотку этот дурацкий конверт вместе с глупыми выводами!              Дверь щёлкнула и открылась. На пороге показался запыхавшийся мужчина.              — Всё в порядке? Я слышал, тут кто-то кричал…              — Всё прекрасно, — синхронно ответили Лука и Марселла, тут же покосившись друг на друга.