Часть 1

      Всё утро проходило в суете, словно никто толком не знал, как правильно скорбеть. Люди подходили к Питеру, произносили заученные слова соболезнования, пожимали плечи, клали руку на плечо, как будто этого было достаточно, чтобы облегчить его боль. Словно парой фраз можно было заткнуть зияющую дыру внутри.       Но никто из них не замечал, в каком хрупком состоянии находился сам Питер. Никто не замечал, как дрожат его пальцы, как в его взгляде смешиваются злость и отчаяние. Все они смотрели на него, как на символ утраты, но не как на мальчика, который только что потерял отца. По-настоящему потерял.       Каждый считал своим долгом сказать Питеру слова сочувствия. Почему ему? Почему никто не обращал внимания на маленькую Морган, которая сжалась рядом с ним, прижавшись как к последнему спасительному кругу? Она молчала, прижималась к нему, как будто чувствовала: он единственный, кто не лжёт. Кто тоже по-настоящему потерял.       Пеппер была где-то рядом, мелькала в боковом зрении — с кем-то говорила, кого-то благодарила, кого-то уводила в сторону. Она держалась из последних сил, и Питер это знал. Все держались. Только он позволял себе быть честным — сидеть молча, не отвечать, когда кто-то в очередной раз говорил: «Он был героем»       Через минут пять Морган отпустила его руку. Он не выказал эмоций, но внутри облегчённо выдохнул. Только из-за неё он ещё сдерживал себя, не позволял сломаться. Не хотел пугать. А всё остальное — чужие взгляды, мнение, слова — были ему глубоко безразличны. Он бы с радостью встал и закричал прямо им всем в лицо. Облил бы их фальшивое траурное платье тем, что действительно чувствует.       Питер не мог забыть. Он не хотел забывать. Он помнил всё. Помнил, как Тони терял сон после встречи с ними. Как мучился от панических атак, снова и снова. Как не мог спокойно закрыть глаза, потому что каждый раз перед ним вставали одни и те же образы — кровь, крики, стекло, мать, отец. Стив. Баки.       Он помнил, как однажды пришёл со школы и увидел Тони, лежащего на полу. Лицо белое, дыхания почти не было. Тогда он думал, что потерял его уже тогда. Подумал:«Вот и всё.» Но выжил. Тогда — выжил.       Он вытаскивал осколки брони из его тела. Прятал снотворное в утренний кофе. И всё ради чего? Ради того, чтобы эти же люди, что убили его родителей и разрушили ему жизнь, пришли к его гробу с выражением сочувствия? Он готов был кричать.       И где они теперь? Все эти Роджерсы, Ванды и прочие? Стоят тут, плачут, говорят красивые речи. Лицемеры. Никто из них не заслуживает ни прощения Тони, ни его жертвы. Ни одной слезы, которую Питер сейчас проливает.       Он сидел на деревянной лестнице у дома, уткнувшись лицом в ладони. Не скрывался. Не пытался быть сильным. Плакал так, будто внутри что-то рвалось на части. Тони был его единственным родным. Единственным, кто верил в него. Он только-только начал называть его отцом — мысленно, не вслух. И вот…       Он остался один.       И, может быть, так бы и сидел — молча, залитый слезами и злостью, пока рядом не появился он.       Питер почувствовал его ещё до того, как услышал голос. Тень упала на ступеньку рядом. Он не повернулся. Напрягся. Даже воздух стал тяжелее.       Баки.       — Питер… — начал он осторожно. Голос был хриплым, приглушённым. — Я понимаю, как тебе сейчас сложно…       Питер не ответил. Он сжал кулаки. Боль в пальцах немного отвлекала от боли в груди.       — Не лучшее время, чтобы быть здесь, — произнёс он глухо. — Не помню, чтобы вас приглашали.       — Я пришёл… — Баки сел рядом, не глядя прямо. — Чтобы выразить соболезнования погибшему. Как и все.       — Какому погибшему именно? — Питер поднял на него глаза. — Тони? Или его родителям? Вы уточняйте, а то можно запутаться.       Баки отвёл взгляд, сжав губы.       — Я тогда был не в себе. Я был не собой.       — Видимо, как и сейчас. Приперлись на похороны к человеку, чьих родителей вы убили. Вам здесь не место.       — Я был Зимним солдатом. Меня контролировали. Я не хотел этого… — Баки говорил тихо, словно боялся сломать что-то окончательно. — Я сожалею. Правда. Я был машиной. Это не оправдание, я понимаю. Но…       — Так мне вас пожалеть теперь? — Питер резко повернулся к нему, саркастично расправив руки. — Идите обниму. Хотите? Нет? Жаль. А Тони всегда шёл ко мне… особенно после ночей, когда вы убивали его родителей снова и снова — в его голове. Или когда он вспоминал, как вы и Роджерс избивали его. Прямо как лучшие друзья.       Баки опустил голову. Его глаза покраснели.       — Я помню, как вытаскивал куски брони у него из груди. Прямо на улице. Мороз был. Он чуть не умер тогда. Ну, ничего. Всё равно умер в итоге.       Улыбка, которую Питер изобразил, была фальшивой, пугающей — как маска клоуна на похоронах. В ней не было тепла, только злость и усталость.       — Пит…       — Не смей называть меня так! — Питер вскочил, указывая пальцем прямо в лицо Баки.       — Я… Я знаю, что тебе больно. И я не прошу простить меня. Я пришёл не за этим. Я… — он встал на колени перед ним. — Я знаю, что больше не могу попросить прощения у Тони. Поэтому прошу у тебя. У его сына. Прости меня.       Питер медленно наклонился к нему. Его голос стал шёпотом, холодным, как лёд.       — Нет, Барнс. И не надейся. Я никогда тебя не прощу. И ты будешь жить с этим. Я заставлю пожалеть тебя о том, что ты вообще родился.       Он выпрямился, улыбка на лице стала зловещей.       — Гидра тебе раем покажется по сравнению со мной. Гори в аду, Баки Барнс.       Он сделал шаг назад, усмехнулся, и бросил последнее:       — И пошёл ты нахуй, Джейми.