В тишине

Габриэль лежал в тумбе, заваленный обувью и облюбованный мухами. Его бледно-синюю кожу было хорошо видно теперь, когда обувь была раскидана по полу, а не лежала кучей поверх тела. Братья собрались вокруг беспомощно рассуждая о том, что им остаётся делать. — Нужно позвонить Отцу, — предложил Куромаку не без доли волнения в голосе. — он даст нам инструкции. Он теребил ворот водолазки глядя на омертвевшее тело младшего брата, так и продолжавшееся покоиться на дне тумбы. — Прикалываешься? Он нам бошки оторвёт! Тебе за криво выставленную посуду влетает, а ты ещё хочешь? Вару пнул тумбу ногой, и та затряслась. Труп свесил голову вправо, и теперь глаза Габриэля смотрели вниз, скрывшись в тени. И без того мрачная картина погрузилась во мрак ещё больше. — Кинем его в мешок с обувью, а ночью на мусорку отнесём. Делов-то! — Ага, но за обувь влетит… — печально озвучил Ромео. Он присел на пол рядом с тумбой и взяв туфлю в руки повертел её, осматривая на наличие следов трупного яда. Куромаку убрал руку от воротника и пристально посмотрел на Ромео. — За обувь? — За неё точно, — влез Вару. — от него всё-равно были одни заморочки. Куромаку снова взглянул на труп. Спорить с Вару было бесполезно не только потому, что любой спор с ним оказывался бессмысленным и заранее проигрышным, но и потому, что насчёт Габриэля он был прав. С самого рождения он доставлял одни лишь хлопоты Отцу и братьям. Должно быть, он был серьёзно болен и должен был умереть на первом году жизни, но смерть наступила теперь и так не вовремя. — Предлагаю пока ничего не делать, — подключился Данте вплыв в прихожую подобно приведению. — можно убрать его в пакет, обувь постирать, а когда вернётся Отец — передать это дело ему. — Передать это “тело”, — съязвил Вару и хмыкнул. — нам по-любому попадёт, так какая тогда спешка? Пускай у него голова болит, что делать с жмуриком. — А когда они, кстати, вернутся? Должны были со дня на день быть дома. — Феликс, до этого момента не проронивший ни слова, вдруг оживился. — Что-то мне тревожно за Зонтика. — Да что ты с ним всё возишься, как ужаленный в жопу? — Вару! — Что? Его дома даже нет, а ты всё-равно умудряешься вспоминать о нём по десять раз на дню. За эту нюню! Может ты его мамка, а мы чего-то не знаем? Закипающий Феликс сжал кулаки, и Вару двинулся на него, готовясь влететь в тощее тело с порцией увесистых ударов, но не успел. Оба получили по звонкому подзатыльнику, и Куромаку схватил их за шкирку. — Я сейчас обоим так всыплю, что до приезда Отца как шелковые будете! — Пускай побесятся, — пожал плечами Данте. — твои угрозы для них всё-равно, что пустой звук. — Ага, — поддакнул Вару. — лучше делом займись. Куромаку отпустил Феликса и освободившейся рукой ударил Вару по щеке. Звонкий удар сбил очки с его лица, и оставил яркий след на бледной коже. — Если ты думаешь, что раз Отца нет, ты можешь пререкаться и делать что вздумается, то лучше бы тебе подумать ещё раз. — А то что? — Вару плюнул в лицо брату. — Отходишь меня шнуром, как Он? Или ремнём с бляхой? Или головой о стену пару раз ёбнешь? Куромаку выпустил Вару и с омерзением вытер лицо рукавом. Затем снял очки и удалился в ванную. — Ну и где? — крикнул Вару с издёвкой. — Когда всыплешь-то? Данте развернул Вару к себе и протянул ему мусорный пакет. — Займись. Ромео поможет… В безмолвном возмущении Ромео вскочил с места, но Данте его тут же осадил. — …Найти перчатки. А мы с Феликсом потом почистим тумбу. — Чё? Я сам буду это класть в пакет?! — Вару скорчился, словно жевал паука. — А этот чё делать будет? С хуя я этим заниматься должен? Вы проглядели, вы и делайте! — Ты вообще-то тоже за ним следить должен был. — Феликс прошел к ванной. — И вы! А он всё-равно сдох! — Просто сделай молча и всё! — Куромаку показался из-за дверного проёма, протягивая руку. — Данте, дай обувь. Данте протянул мешок и Куромаку вновь скрылся в комнате. Феликс ушёл за ним. — Вот перчатки. — Да в зад себе их засунь! — Вару выбил упаковку из рук брата, а затем пнул её, и та отлетела в коридор. — Не буду я с трупом возиться. — Да это минута дела! Он даже не тяжелый, просто засунь его в мешок и всё. — Может тогда сам этим займёшься, а? — Ага, разбежались! — Ромео брезгливо отпрянул. Выйдя в коридор он поднял и бросил упаковку перчаток в Вару, целясь в голову. — Вперёд и с песней! Вару показал брату средний палец, но взглянув на труп всё же стал натягивать перчатки. Он выглядел так тошнотворно, что ему самому захотелось поскорее избавиться от вида тела. Расправив мешок, Вару глубоко вдохнул и задержав дыхание нагнулся над тумбой. Габриэлю было всего пять, поэтому весил он немного и поднять его было нетрудно. Взвалив труп на руки, Вару опрометчиво выпустил его лишь немного опустив над пакетом. Тело упало, смяв пакет. Из носа потекла зеленоватая густая кровь. Из ванной высунулся Куромаку. — Чёрт тебя дери, Вару! Что это? — Да что! Вару стянул перчатки и бросил их к трупу. Тут же выглянул и Феликс. — Тебя попросили лишь об одном, возьми и сделай это как надо! — Тебе надо, ты и делай! Ты вообще старше, почему я должен заниматься самым грязным? — Просто положи тело в пакет! Хватит пререкаться! — Может, его нужно разрезать? — Феликс щёлкнул выключателем и закрыл за собою дверь ванной. — Он же не влезет в пакет полностью. Братья посмотрели вниз. Пакет и правда выглядел небольшим, но вместить в себя маленького ребёнка впритык мог. Куромаку поднял пакет, ногой убрав с него голову Габриэля, и осмотрел его. — Поместится. — Но лучше всё же расчленить, так не сразу поймут, что это труп. — Фу, бля! Ты это расчленять хочешь? — Не хочу, но так будет лучше. — Чем ты собираешься его расчленять? — Куромаку с упрёком посмотрел на Феликса. — У нас нет ни пилы, ни топора, даже тесака дома нет. — Попросим у соседей… — Феликс потупил взгляд в пол. — Ну ладно, идея глупая, но… — …Какой мыслитель, такая и идея! — Позвоню Отцу, — выдохнул Куромаку, выпустив пакет из рук. Феликс с Вару были готовы вот-вот сцепиться. — пускай приезжает, и будет, что будет. — Верно, — Данте, находясь в гостинной с присущей ему отрешенностью поддержал принятое решение. — Вару, в конце-концов, прав: битыми мы будем в любом случае, так что звонок ничего не решит, кроме того, что мы будем знать что делать пока Отца нет. Куромаку проигнорировал слова Данте, направившись в спальню. Вару и Феликс продолжали словесно переругиваться, руками цепляясь за одежду друг друга. Ромео исчез на кухне. Сигнал не принимался, гудки не шли. Уже третий день Куромаку не мог дозвониться до Отца, держа это втайне от братьев. Для них, на Отца внезапно напало желание помочь тётке с ремонтом машины, в связи с чем поездка задерживалась, но чувство тревоги с каждым днём разрасталось, словно вездесущий невыводимый сорняк. Гематомы от побоев впервые за долгое время успели немного зажить, что обычно случалось редко, но желание видеть Отца дома по неясной причине было жгучим. В руках завис зуд, и от переизбытка эмоций хотелось что-нибудь сломать, ударить или скрутить, ощутить доминацию и разрядку. Женский голос из телефона вновь повторил: “Абонент недоступен” и Куромаку оставил попытку дозвониться. Полуразвалившаяся хибара насквозь промерзла и пропахла плесенью, проросшей на стенах и полу. В подвале условия были и того хуже. Зонтик второй день подряд не выходил из-за стола, за которым Отец наказал ему сидеть до своего возвращения. Исчезнув двое суток назад, Фёдор так и не соизволил явиться, чтобы хотя бы проверить младшего сына. Колючий ветер проникающий в щели пробирал до костей, но одежды больше не было, как и возможности развести огонь. Зонтик, судя по ему нездоровому виду, страдал от высокой температуры, но не смел даже заикнуться об этом; сложив руки на столе, он положил на них голову и тихонько посапывал, вдыхая через рот. Его раскрасневшееся лицо не внушало никаких позитивных надежд. Причиной приезда сюда Отец обозначил наказание. За что он наказывал сыновей объяснить он не удосужился, но Пик с ужасом предполагал, что Отец мог найти фотографии, которые он так тщательно скрывал. Если бы он оказался прав, это бы значило, что придётся им несладко — похлеще чем обычно. Планируя побег, Пик считал, что продумал всё до мелочей, в том числе и тайник, в котором хранил фотографии братьев; их раны, следы от ремня и шнура на ногах и животе, шрамы от многочасового стояния коленями на соли, порезы на спинах. Фотоаппарат Отец проверял ежедневно, поэтому Пик фотографировал и печатал фото по ночам, раздобыв едва рабочий принтер на свалке, и подключая его к розетке в подъезде. Распечатав достаточное количество, он собирался пойти в участок и сдать Отца-тирана властям, но за неделю перед осуществлением план рухнул. Перед ужином, собрав всех за столом, Отец осмотрел каждого сына с презрением, внимательностью и расчетливостью, словно раздумывал о том, кого стоит растерзать в первую очередь. — Завтра я еду к вашей тётке, ей нужна помощь с уборкой в доме перед продажей, — озвучил Отец натужно спокойно. — и со мной поедут двое. За столом царила мёртвая тишина. Каждый надеялся стать невидимым, лишь бы не попасть под прицел строгих глаз родителя. Пик изображал безразличие, глядя в тарелку перед собой. — Пик и Зонтик. Услышав своё имя, Зонтик прижал плечи к телу, и пальцами стал потирать кожу на руках. Его лицо было скрыто за волосами, поэтому эмоций видно не было. — Вернёмся через три дня. — наконец подвёл Отец взяв в руки нож. — Остальные будут паиньками. Всем ясно? Парни кивнули, кто-то ответил “да”. Отец принялся есть и за ним за еду принялись все сидящие за столом. С утра трое покинули дом. Дорога была долгой и занимала полтора часа, но на протяжении всего пути никто не проронил ни слова. Отец вёл машину как обычно непринужденно, словно ничего не случилось, но доехав до поворота к тёткиному дому, машина промчалась прямо, словно что-то придало ей скорости и водитель не успел сообразить что пропустил поворот. Пик смотрел в окно, стараясь рассуждать здраво и не поддаваться тревожным мыслям. Зонтик, сидя на заднем сиденьи позади Фёдора, поднял глаза на зеркало водителя, но встретив там угрожающий взгляд Отца, тут же отвернулся. Это были глаза зверя, загнанного в угол, и готового на всё ради спасения собственной шкуры. Съехав с трассы на пустырь, Фёдор вытащил сыновей из машины и потащил за собой в лес. Прикинув, как могут развиваться события дальше, Пик решался на бегство. В руке сжав ладонь Зонтика, он остановился у подступа в лес, готовясь бежать. Отец ушёл вперёд и в его кармане Пик заметил, как что-то блеснуло. Фёдор обернулся и похлопал по карману, угадав, куда был направлен взгляд сына. Пик не двинулся, пока лицо Отца не почернело в преддверии вспышки гнева, а рука не погрузилась в карман куртки на четверть. Одной ногой сделав шаг назад, Пик ощутил приступ паники медленно захватывающий контроль над его телом; мелкая дрожь раскатом грома прошлась вдоль позвоночника, во рту пересохло, звон в ушах заглушил посторонние звуки. Зонтик сжал руку Пика, словно пытаясь вытащить его из транса. Бессознательно Пик двинулся вперёд. Несмотря на день, уже спустя полчаса блужданий на лес опускалась густая тьма. Обширные кроны деревьев почти не пропускали солнечный свет, со всех сторон слышались неопределённые шорохи. Отец продолжал вести сыновей куда-то вперёд, что-то бессвязно бормоча. Зонтик старался держаться ближе к брату, невесомо хватаясь за край его куртки. Троица продолжала направляться в самую чащу леса, минуя валежники и продираясь сквозь буреломы, пока Отец не остановился. Он огляделся вокруг, вертя головой, затем вытянул шею и дернул в сторону. По левой стороне от группы возрастал колючий мантельмауэр высотой в пару метров. Фёдор подозвал детей, ощупав колючие листья ладонью. Пик приблизился первым. Следуя указаниям Отца, стал пробираться сквозь тонкие ветки и листья, утыканные крошечными шипами. Чтобы меньше раниться, он развернулся спиной и шёл вслепую, укрыв лицо руками. Проходя дальше, Пик слышал как хнычет Зонтик. Его негромкий голос неразборчиво о чём-то причитал, но разобрать слова не получалось из-за хруста ломающихся веточек и шелеста листьев. Когда гуща кустов оказалась впереди, Пик отряхнулся и огляделся. Далеко на горизонте их ждала, словно дряхлая старушка при смерти, расхлябанная хибара стоящая посреди высохшей поляны. Деревья тут росли кривые и редкие, напоминающие скрюченные тонкие пальцы. Отец с Зонтиком появились незамедлительно. Лицо Зонтика покрывало множество мелких царапин, из-за чего казалось, словно он отчаянно сражался с кошкой. По раскрасневшимся, блестящим от влаги щекам стекали крохотные капли крови. Оставляя сыновей одних, Отец запер дверь и ещё долго возился снаружи что-то толкая и стуча. Непрекращающиеся попытки выбраться в его отсутствие не увенчались успехом, и Пик бессильно отсиживался внутри, словно мышь загнанная котом в угол. Силы были на исходе. Постоянно хотелось спать, но чувство чего-то грядущего мешало заснуть всякий раз когда Пик пытался ненадолго прилечь. В непонимании когда вернётся Отец дни тянулись неделями. Проломить заколоченные окна казалось возможным, пока Пик не разодрал старую куртку о неотёсанные доски словно состоящие из заноз. Выход должен был быть, но его словно бы спрятали за фасадом безысходности, который всего лишь нужно было разбить назвав миражем. Наблюдать за медленным угасанием брата было тяжело, но позже Пик заметил, как его беспокойство на счёт Зонтика постепенно стало угасать. Это не пугало его, но разочаровывало в себе. Он постоянно думал о том, как помочь ему, но не спешил что-либо предпринимать, да и не мог. Разговоров между ними не было. Только тишина и свист ветра, подобно лейтмотиву, наполняли одинокую хибару. Ночью (это Пик определил по тусклому холодному свету снаружи) Отец вернулся. Грохоча, он ввалился в дом и завалил закрывшуюся за ним дверь хламом, затем упал на скамью, оперевшись спиной о стену. Подозвав Пика жестом, он дождался пока тот сядет за стол, прежде чем начать говорить. — Ты должен меня понять, — сказал он, вытерев мокрый от пота лоб рукой. — ты их всех старше, мозгов больше…Я знаю, что… — остановившись посреди фразы, Фёдор пригляделся к Зонтику. Приподняв его голову, он заглянул ему в лицо. — Он спит. — безразлично озвучил Пик. — Ну, хорошо. — Фёдор отпустил мальчишку и сложив руки перед собой, продолжил. — Ну так вот, я знаю, что ты делал снимки, чтобы с ними пойти в полицию. Поэтому я и привёз вас сюда. Вспылил, нервы сдали… Пик чувствовал, как внутри него грохотало сердце и как резко пересохло в горле. Едва дыша он продолжал слушать, ожидая услышать самое страшное. — …У вас от меня секретов быть не должно. Мы же семья. Тем более таких секретов…Ты даже не знаешь, что о вас в участке все в курсе. Все знают, что у нас происходит, и полиция, и соседи. Ты наверняка думаешь, что за то что я наказываю вас, меня должны были закрыть, что это неправильно, но всё дело в том, что я… Фёдор остановился, словно с трудом сдерживая себя. Он помял губы, вздохнул. Его глаза бегали по комнате, будто бы ища поддержки, но встретив молчаливое ожидание сына, Отец наконец закончил: — …Я не рассказывал вам кое-что. О вас. О тебе и твоих братьях. Во всех семьях родители воспитывают детей, бьют их, но с вами… это особый случай. Мне трудно говорить об этом, ты знаешь, обычно я не так открыт с вами, но ты уже достаточно вырос, чтобы знать это… Пик вникал, внимательно вслушиваясь в каждое слово Отца. Он не мог поверить в то, что слышал, но всё выходило так складно, что найти другое объяснение было трудно. Подвергать слова Отца критике не было принято, но теперь, когда он говорил открыто, плакал и не бил за пустой, “невыразительный”, каким он называл его, взгляд, а просто изливал душу, отрицать его слова казалось неправильным и глупым. Какое-то время длился монолог Отца. Дослушав его, Пик не нашёлся, что ответить, но Отец словно и не ждал от него ничего. Они безмолвно сидели, слушая, как сопит Зонтик уложив голову на сложенные руки. — Он заболел, — наконец произнёс Пик. — температура, и постоянно кашляет. Фёдор покачал головой. — Конечно. Пик опустил голову, копаясь в мыслях и пытаясь переварить всё то, что вывалил на него Отец. На его макушку тяжело легла ладонь, неуклюже сминавшая волосы пальцами.