Оболочка

Вонзая лопату в промерзшую землю, словно неуверенная рука молодой швеи протыкающая ткань иглой, Пик с упорством поднимал полотно груженое тяжёлой землей, затем скидывая её сбоку от ямы. Она всё ещё не была достаточно глубока, чтобы свалить в неё останки прошлого Отца, которые в будущем следовало уничтожить. — Сейчас момент не подходящий, — Отец стоял рядом, прислонившись к дереву, и наблюдал за сыном. Он чувствовал себя неважно, поэтому вся работа легла на плечи Пика. — если бы я нашёл это место весной, было бы куда проще… — Почему? — Пик поставил лопату перед собой, воткнув её в землю, и размял затекшие пальцы. Кости удовлетворительно захрустели. Фёдор бросил на него небрежный взгляд. — Потому что весной проще, в принципе, всё. Всё расцветает, плодится, перерождается. Это светлое время, священное, — Фёдор втянул холодный воздух и поёжился, сунув кисти рук подмышки. — И место это само по себе хорошее — никого здесь нет, а посадим кустарников, никто и не сунется… Несмотря на проникновенный рассказ Отца о том, что на самом деле представляла собой их жизнь, Пика преследовали противоречивые чувства. Ему хотелось бы найти, за что зацепиться, чтобы найти более простое объяснение, а лучше — рутинное и унылое, как в книгах, которые Отец разрешал читать. Поверить в свою непримечательность, предначертанность и пустоту было тяжелее, чем терпеть побои и унижения от Отца, которые теперь начали обретать иные смыслы. — …А сейчас это опасно, так что весной придется их выкопать и перезахоронить поглубже. Оперевшись о дерево, Фёдор подошёл ближе к яме, и со взглядом сурового критика оглядел её. Неопределённо поведя бровью, он провёл носком ботинка вдоль края ямы, сбросив в неё небольшие комья земли. — Пойдёт, — сказал он безразлично. — Тащи мешки. В мешках было собрано всё то, что Отец приволок вернувшись прошлой ночью: обрезки ткани и грязная одежда, сломанные браслеты, бусы, ожерелья и серёжки, разбитые карманные зеркала с изображением неясных символов на задних крышках. Они напоминали ворон, поглощённых густым дымом. Ещё на дне покоились продолговатые тонкие трубы, похожие на кости, но разглядеть их лучше Отец не дал. Оба мешка были измазаны в зеленовато-бордовой жидкости и истончали премерзкий аромат, напоминающий запах гниющего бытового мусора. Всю бумагу и книги, которых Пик никогда раньше не видел — в разноцветных бархатных переплётах с позолоченным оформлением — Отец решил сжечь перед самым отъездом. Читать их также было нельзя. Вскинув оба мешка на спину, Пик с горечью взглянул на продолжавшего безмятежно спать Зонтика. Сбросив содержимое мешков в яму, Отец с сыном накрыли “могилу” листом стекла, предварительно укрепив его землёй, чтобы то не провалилось под весом грунта. Оценив работу, Отец велел засыпать временное захоронение. Ритуал был завершён лишь наполовину, и Пика одолевало беспокойство. Словно паразит, гадкое чувство засело где-то глубоко под рёбрами, отравляя тело. Если есть Бог, и есть Создатели, то почему нет и чего-нибудь меньшего, весомей “оболочки”? Пик размышлял, пока Отец перебирал макулатуру, бормоча под нос неясные восклицания. Осознание себя “оболочкой”, как их обозначил Отец, омрачало, поскольку вся суть оболочки была заключена в службе Создателю, который в свою очередь нёс ответственность перед Богом, искупляя грехи прошлых Создателей и оболочек, восставших против мирового порядка. Трудно было вбить в голову осознание того, что он — ничто иное, как черта Отца, которую возненавидел Всевышний, и которая должна была в конечном итоге быть “искуплена”; Создатель должен был прочувствовать на собственной шкуре, что значит жить с его самыми ненавистными, гнусными чертами, чтобы побороть себя и встать на следующую ступень развития, приближающую его к Богу. Понемногу “искупление” проводилось через физические наказания, вроде тех, что были в их семье, а разом осуществлялось через убийство, приносящее оболочке страшные муки. — … Но у меня не хватило духу, — объяснил Отец. — Да и сейчас, если бы я мог вернуться в прошлое, я бы всё равно не убил. Описываемые Отцом ритуалы Пик не раз наблюдал в литературе и фильмах, которые Отец позволял изучать, однако в них казнили людей вовсе не принадлежащих к одному роду или даже племени, и хотя связь была проведена, нить между фильмами и реальностью оставалась ненадежной. Фёдор долго молчал после разговора, сидя за столом, будто бы вымученно проводя рукой по волосам сына впервые за долгое время не для того, чтобы вцепившись в копну рывком поднять его голову, а просто так. Его лицо приобрело новые черты: сомнение, беспокойство, сожаление. — Потому что я вас полюбил вопреки воле Божьей. Позже Отец объяснил, что жаловаться о нём полиции также оказалось бы безрезультатным, к тому же, глупым и неблагодарным, ведь всё что он делал, было мотивировано Божественным порядком. — Как ты думаешь, почему я выбрал именно этот район? — спрашивал Отец вполголоса, заглядывая сыну в глаза. — Мы же не всегда там жили, помнишь? — Пик согласно кивнул, и с удовлетворением, скрытым под личиной накатившей меланхолии, уголки губ Фёдора разъехались в скромной улыбке. — Потому что там все оболочки, с такими же Создателями, как я. Среди нас есть несколько счастливчиков, — на этом слове Отец как-то странно исказил голос, словно ему было противно говорить о них. — но они изображают, словно мы тоже обыкновенные. Он выдохнул, словно сбросив в обрыв громадный камень, мешавший продолжить долгий путь. — Но зачем им это? Разве за этим не следует наказание? — Нет, нет. — Но почему? — Как бы объяснить… — Отец замялся. Сминая губы, он словно обдумывал формулировки, не находя нужных. Наконец он продолжил говорить, взглядом буравя глаза сына. — Некоторые оболочки спасаются, убив или каким-нибудь образом навредив Создателю. Например, оставив его инвалидом. Вот, к примеру, в нашем доме живёт дед-колясочник… Дед Сашка, как его прозвали в доме, был на редкость противным стариком. Он находил интерес в скандалах, любил пошуметь, в особенности ночами, намеренно мусорил в подъезде, объясняя это неизбежностью его загрязнения по вине подростков, и в целом знатно докучал всем соседям с первого по девятый этаж. Даже пожилой консьерж, который со всеми был дружелюбен в силу своего слабоумия, не смог избежать участи стать объектом вечного недовольства и притеснений со стороны деда. Но была у Сашки дочь, Рита. Точная копия своего отца — курносая, тонкая, и злобная, как наркоманка, лишённая дозы добытой телом. С отцом она не ладила, и жила отдельно с момента, когда Нечитайло въехали в дом. О ней часто шептались соседи, и только поэтому Пик знал Риту незадолго до её первого и последнего приезда домой, который стал причиной для Фёдора не выпускать детей из квартиры без строго надзора. Как-то летом она постучалась в квартиру к отцу. Была вся наряженная, расфуфыренная и как будто бы чего-то ждала. Когда отец впустил её, не прошло и получаса как из квартиры стали доноситься крики, а стены задребезжали от ударов. Полицию не вызывали до момента, когда дверь Сашкиной квартиры открылась, и Рита, словно котёнка, вышвырнула отца за дверь. Тот кубарем покатился вниз по лестнице, и всё утихло. Старик выжил, но остался овощем. За ним стал ухаживать консьерж в меру своих возможностей, а Ритку так и не нашли, словно бы та обратилась птицей и выпорхнула прочь из злосчастной квартиры. — … Помнишь, да? Ну так вот, тоже много… детей у него было. Всех других убил, а с Риткой не справился. Вот и у нас такие дети живут, которые “счастливчики”. — Почему же их не накажут? — Да кто их знает-то? — Фёдор вспылил. — Они смешались с нормальными, поди разбери, кто есть кто! — Ну, а Бог? Лицо Отца покраснело, словно раскалённый металл, воздух вырвался из его легких коротким, раздраженным звуком. Он едва открыл рот, чтобы ответить, но Пик отвернулся, словно больше не хотел знать ответа. Они помолчали. Пик попробовал восстановить в памяти Ритку и разговоры соседей о ней, но сплетен было так много, что все они смешались в голове, и теперь для Пика Рита Соловьёва была не просто девушкой, столкнувшей отца с лестницы в порыве гнева, а серийной маньячкой, гуляющей из района в район, намеренно калечащей стариков. Он выкинул её из головы. Внутри Пика бушевали разные чувства. Гнев и ярость кипели в нём от несправедливости и слабости Отца, который выбрал им такую жизнь вместо смерти в том возрасте, когда ребёнок едва способен различать цвета, не говоря уже о большем. Его злоба росла от осознания, что “жертва” Отца была необязательной, и привела к чудовищному исходу, но больше всего его гложило желание Отца сохранить всё в тайне до момента, когда стало слишком поздно; Обречённость и отвращение накатили следом от понимания своей сущности, от ненадобности, от того, что они с братьями, по сути — паразиты, ничем не отличающиеся от назойливых мух. И последним на горло наступил страх перед грядущим, что уготовил Отец во избежание Божьей кары, непременно настигнувшей каждого из них в скором времени. Но где-то глубоко внутри Пика оставался зародыш недоверия к Отцу. Его терзало ощущение, что тот бессовестно врал, театрально разыгрывая душевные страдания, добиваясь послушания, если не поклонения ему. Это чувство отчаянно отвергалось эмоциональным наплывом, захлестнувшим разум, оно растворялось в кислотном океане страха и апатии, но продолжало жить где-то у затылка, напоминая о себе лёгким покалыванием всякий раз, когда Отец вновь заговаривал об их горестной участи, но расспросить Отца больше было некогда. Зонтик наконец проснулся, когда солнце уже уверенно стояло над горизонтом. Бледный и охрипший, он поздоровался с Отцом, а тот, схватив его в охапку, поторопил Пика собрать бумагу и спрятать её за полуразвалившейся тумбой. Продираясь сквозь гущу леса вновь, Зонтик не хныкал, и практически всё время молчал, только иногда хлюпая носом и тихо кашляя. К машине они вышли спустя чуть меньше четверти часа, и усадив мальчика на заднее сиденье, поехали в ближайшую аптеку. Ведя автомобиль, Фёдор то и дело хмурился, оборачиваясь на Зонтика, затем прикусывая нижнюю губу изнутри. Пик заметил, как явно нервничая, Отец барабанил пальцами свободной руки по коленям, но не спросил его об этом. — “Разве плохо, если он болеет? ” — пришла внезапная мысль. — “Если запустить болезнь, он сам умрёт, вероятно, в мучениях…” Почувствовав пронизывающий стыд за свои мысли, Пик поджал губы и обернулся на Зонтика. Он полулежал, положив голову на окно. Капли разбивались о стекло, и Зонтик, прикрыв глаза, бормотал что-то сам себе, будто разговаривал с кем-то, при этом уставив взгляд в одну конкретную точку. Пик сглотнул скопившуюся слюну и отвернулся. Наконец машина остановилась. Отец вышел, предварительно оценив состояние младшего сына взглядом. — Посидите здесь. — сказал он, отсчитав немного денег на лекарства. Остальное он сунул в рюкзак, затем бросив его Пику. Хлопнув дверью, он, ковыляя, поспешил к дверям аптеки, вскоре слившись с дождём. Пик проследил за тем, чтобы Отец скрылся в здании, открыл дверь и сложив ладони ковшом, набрал воды. Выпив немного, и повторив действие ещё пару раз, повернулся к Зонтику. — Эй, ну ты как? Мальчик совсем немного приподнял голову. Его покрасневшие белки глаз выделялись на фоне голубых радужек, которые сейчас казались очень яркими. Слипшиеся от слюны волосы остались на щеке. — Температура высокая? Голова кружится? Зонтик не отвечал, но его взгляд был чётко направлен на брата. Он будто намеренно сверлил его взглядом, но затем опустил голову и отвернулся. Веки легли на глаза, полностью скрыв их за слоем кожи. Пик перебрался на задние сиденья, и взяв брата за плечи попробовал растормошить его. Затем приложил ладонь ко лбу, тот был таким горячим, словно Зонтик совсем недавно выполз из-под десятка одеял. Открыв окно, Пик смочил руку водой и умыл Зонтика, пройдясь ладонью от лба до подбородка. Тот сморщился. — Не надо… холодно… — Ну так потерпи, — Пик повторил процедуру, затем закрыв окно. — сейчас Отец принесет лекарство, тебе станет лучше. Как себя чувствуешь? Зонтик поджал губы и уткнулся носом в колени, поджав ноги к груди. Пик силой надавил на ослабевшие ноги, заставив брата сесть, как положено. — Ну? — Меня тошнит… Слабость одолевала Зонтика с каждой минутой всё сильнее и заметней, и за короткое время его лицо стало бледным, как крылья зонтичной огневки. Можно было решить, что его намеренно обдали пудрой, чтобы его вид вызывал больше снисхождения и жалости. Пик взял Зонтика за подбородок и приподняв его голову, заглянул в глаза. Фёдор вернулся к машине так неожиданно, что Пик дёрнулся; из-за шума дождя он не услышал приближающихся шагов. — Сказали давать по десять миллилитров. — Фёдор протянул бутылку с лекарством Пику, спеша укрыться от дождя в машине. Хлопнув дверью, он занял водительское сиденье. — Открой рот, — недолго повозившись с крышкой, Пик набрал лекарство в шприц. Зонтик глубоко и часто дышал, не поднимая головы. Разжав его челюсти самостоятельно, Пик насильно влил сироп, и проследив, чтобы брат проглотил лекарство, отсел в сторону. Во рту Зонтика скопилось много слюны, и перед тем как отсесть, Пик шепнул ему на ухо: — Если станет хуже, подыши на большой палец. Было неясно, услышал ли Зонтик совет, но машина тронулась, и Пик поспешил пристегнуться. Дождь стеной обрушился на город. Вести автомобиль по такой погоде Отец обычно не рисковал, но так или иначе им нужно было вернуться.

***

Пакет с трупом было решено оставить в ванне. Это был первый раз за долгое время, когда ей пользовались, хотя и не совсем так, как было положено. Всякий раз входя в ванную, братья даже не обращали внимание на развевающуюся от сквозняка шторку, словно бы призывающую принять более разумное решение и наконец избавиться от мёртвого тела. Запах постепенно просачивался за пределы комнаты. Вару придумал бороться с вонью посредством закупоривания всевозможных щелей между коридором и дверью в спальню ватой, якобы та могла хорошо впитать запах. Целый день он принюхивался, ползал под дверью и тратил запас ваты из аптечки, совершенно не реагируя на возмущение братьев. — Хватит заниматься дурью, — Куромаку нервно водил ручкой по бумаге, черча повторяющиеся неровные, агрессивные линии вместо слов. — ты так всю вату изведёшь, тебя же Отец прибьёт! — И пускай, — отозвался Ромео, без интереса наблюдающий за Вару с кровати. Он лежал на животе, сложив руки перед собой, и время от времени скучающе перегонял взгляд с Вару на окно. — лично мне он уже всё-равно надоел. Раньше хотя бы придумывал всякую смешную чушь, а сейчас… — Слышь, хуй, — Вару оторвался от двери. Его очки сползли на нос, обнажив угрожающий взгляд. — тебе в кайф наверное этим смрадом дышать, а? Может тогда в ванной тебя запереть? — Может лучше тебя запрём? Изнутри там всё ватой замуруешь, и сделаешь два добрых дела сразу. — Ага, — Феликс убрал книгу в сторону. На его лице играла лёгкая улыбка. — и от запаха нас избавишь, и от себя. Куромаку закатил глаза и вернулся к тетради. Под треск рвущейся бумаги, Вару подскочил к Феликсу, и схватив его за волосы, попробовал скинуть брата на пол. В ответ Феликс с размаха ударил Вару под дых, отчего тот выпустил Феликса и грохнулся на пол сам, при этом с ощутимой тяжестью выплюнув воздух. — Чё, руки чешутся? ! — выкрикнул Феликс с выраженной “Р”. Он кинулся на Вару, прижав его к полу ногами, держа оба кулака перед его лицом. — Ты уже всех задрал, толку от ваты один хер нет! — Я хотя бы пытаюсь что-то делать, — голос Вару звучал глухо, он с жадностью вдыхал воздух. — мне, бля, противно этим дышать! А если вас всё устраивает, я ж не запрещаю — идите и нюхайте сколько влезет! — А можно как-то потише “что-то делать”? — Ромео лениво повернул голову. Его елейный голос действовал на Вару словно тряпка на быка. — Весь день стучишь этой чёртовой дверью, скрипишь ватой… — А чё я сделаю, если она шатается? ! — Феликс вмазал Вару по щеке, отчего последнее слово смазалось. — сука…с-щас-то за что? — Чтобы меньше выводил. — бойко ответил Феликс, приготовив второй кулак. — Для профилактики. — добавил Ромео. Стул скрипнул, проскользив по ламинату. Затем, оторвавшись от пола, перекочевал в руки Куромаку и уже через секунду столкнулся с Феликсом. Здорово замахнувшись, Куромаку вдарил деревянной спинкой лицо Феликса, и тот, с болезненным, протяжным стоном, свалился с Вару. Затем, продолжая нести в руках стул, Куромаку стал подходить к Ромео, однако тот вскочил с кровати и выставил вперёд руки. — Ты чё это, в защитники записался? — Нет, просто не забывайте… — вскинув руки вверх, Куромаку попробовал задеть Ромео слева, перенаправив движение рук, но он успел перехватить передние ножки и отразить удар. — … что вы ничуть его не лучше. Первый раз был заслуженным, а… Ромео рывком выдернул стул из рук Куромаку, и задними ножками толкнул его вперёд, отчего тот едва не упал, ухватившись за край стола. Феликс продолжал лежать, прижимая руки к лицу, пока Вару наблюдал за дракой. — … А? — с нескрываемой издёвкой, Ромео приложился стулом о бок Куромаку, затем меняя положение рук; держа правую заднюю и левую переднюю ножки, он имел больше контроля над удержанием “оружия”. — Ты не договорил. Куромаку отшатнулся от стола, держась рукой за ушибленный бок. — Да он же даже младше вас, уроды… — его бормотание никто не услышал. Оценив расстояние между ним и Ромео, он сгрёб несколько книг из шкафа, и зарядил одной из них, целясь брату в лицо. От неожиданности Ромео едва успел увернуться, но книга всё же задела левую бровь. Взвыв, он выпустил стул из рук и схватился за глаз. — Мой глаз! — он шипел, сжав челюсти, словно разъярённая кошка. — Садист! Сразу видно, что над тобой Отец постарался! Оставив обвинение Ромео без ответа, Куромаку швырнул остальные несколько книг на пол, и вышел из спальни, разбросав комки ваты в стороны. За хлопком двери скрылась вскипевшая вновь ругань братьев, и хотя Куромаку разъедало желание вернуться, и доступным языком доказать свою правоту, он вышел на кухню. Только сев за стол он ощутил, как сильно болят рёбра со стороны, куда пришёлся удар. Прикусив губу, он стал потирать ушибленный участок тела, затем приподнял край кофты и мельком осмотрел ушиб. Кожа побагровела, но синяк пока не успел проявиться. Проливной дождь обрушивался на стёкла с жуткой силой; капли ударами барабанов тангу врезались в окна под аккомпанемент раскатов грома, которые периодически то отдалялись, то приближались, становясь громче, словно играясь. Желание удавиться росло с каждым днём, особенно возрастая в моменты, когда дом и без Отца превращался в боксерский ринг, где мозги уступали место силе. Единственное, что до этих пор останавливало Куромаку от влезания в петлю, был перфекционизм, и та небольшая доля эмпатии, что смогла сохраниться в нём. Вот уже полгода он не мог подобрать слов для предсмертной записки. Каждый раз свешивая кисть над бумагой, в стойкой решимости написать хоть пару строк, он терпел неудачу. Слова путались, начинали звучать нелепо и вычурно, или того хуже, пафосно, а то и вовсе отказывались складываться в полноценные предложения, затем рассыпаясь бессмысленным набором букв. Сжигая записки в ванной, Куромаку не мог не обращать внимания на озабоченные предположения Ромео о том, что он выписывает на десятках страниц перед тем, как уединиться в ванной. Слова брата давно утратили какую-либо ценность не только для Куромаку, но и для всех, кроме Феликса, поскольку обычно несли в себе только желчь, и попытки залезть в душу. С другой стороны, для Куромаку было невыносимо слушать, как Ромео опошляет его попытки скрыть ото всех желание уйти. Ему иногда казалось, что Ромео догадывался, о чём он писал на листках, и все попытки задеть его, были ничем иным, как подтруниванием и поощрением, вроде того, как птенец после вылупления подталкивает оставшееся яйцо к краю гнезда. Ушиб продолжал напоминать о себе глухой, пульсирующей болью. Куромаку подумывал о том, чтобы попробовать уснуть на диване в гостиной, но по какой-то причине не мог заставить себя встать. Казалось, прошло ещё около двадцати минут прежде чем в кухню ввалился Вару, и сметя под себя стул, стал жевать черствую корку хлеба. Он вёл себя так, словно не замечал Куромаку; неприлично громко пережевывая хлеб, как будто намеренно рассыпая крошки по полу, Вару пялился в стену. Когда Куромаку наконец поднялся и заковылял к коридору, Вару окликнул его: — Тошнит от них уже, скажи? — он не повернул головы, но по голосу было понятно, что перепалка сильно расстроила Вару. Он говорил негромко, резко и удрученно. Куромаку остался стоять на месте, ожидая, что Вару дополнит фразу, но тот молчал. — Ну, есть немного. — Немного?! — казалось, Вару принял этот ответ за оскорбление. — Да они же больные наглухо! Оба! Один - садист конченый, другой с “перепадами”... — …Ясно, — Куромаку вошёл на порог кухни, встав позади Вару. — что предлагаешь с ними делать? — Отхерачить до потери пульса! Вот, что я предлагаю, — Вару наконец повернулся к Куромаку лицом, устроившись на стуле задом на перед, свесив руки со спинки. — до них же словами не доходит. Куромаку вздохнул. — Или ваще убить, пока спать будут, — Вару положил голову на руки, уставившись на стол, где стояли ножи. — а чё? Один, вон, уже слёг, эти двое погоды не сделают… — Ты себя-то слышишь, Рамирес? — Ой, вот только давай без этого, морализатор херов? — Вару перевёл взгляд на брата. Его глаза в темноте казались неживыми, потухшими и зловещими. В его возрасте Куромаку тоже посещали мысли об убийстве, в особенности об убийстве Отца, но Вару внушал какое-то острое ощущение решимости, словно тот был действительно готов расправиться с членами собственной семьи. — Тебя самого, вон, стулом по ребрам отходили, ниче ты им сказать не хочешь? Куромаку вскинул брови, как бы припоминая, чьи руки первыми ухватили злосчастный стул. — Ну и чё, что ты первый его стулом огрел? — взвился Вару. — За дело же! Чё они до меня докопались ваще? В ванне труп гниёт, бля, а я этим дышать должен? Почему вам всем как будто насрать на этот запах? — Угомонись, Вару, я отлично понимаю, что… — Да нихера ты не понимаешь, — Вару всплеснул руками. — точно так же меня с ними доёбывал. Куромаку промолчал, поскольку ответить было нечего. Постояв немного, он уже хотел было уйти, но Вару вдруг продолжил говорить. — Но если рассуждать, вот… Не я убью их, так папаша… — … Отец… — …вырежет нас всех к ебени матери, — закончил Вару явно закипая. — Что ты всё отцом его кличешь, если его даже дома нет? Он нас пиздит без конца, а ты всё “Отец, Отец”... — Я так привык. — Ага, и гнить вы тут все привыкли, только пока не буквально, — Вару поднялся со стула, двинув его в сторону. — так и проживём тут всю жизнь терпилами. Сначала от отца прилетит, потом от братьев, да? Нахуй надо! Толкнув Куромаку, Вару вышел в коридор и скрылся в темноте, скрипнув дверью гостиной. Куромаку остался на кухне и уснул сидя на стуле, оперев голову о стену. Рано утром входная дверь со скрипом открылась, и на пороге возникли три силуэта. Куромаку подпрыгнул на стуле едва услышав приближение шагов, и сквозь сон моментально встал в коридоре, едва успев протереть глаза, будто бы всю ночь ожидал их возвращения. — Здравствуй… — завидев угрюмый, пронзающий взгляд Отца, Куромаку поспешил добавить. — …те, Отец. — Чем здесь так воняет? — голос Отца так же явно демонстрировал недовольство. Неприязненный и склочный, он резал ухо подобно хорошо заточенному лезвию секиры. Пик с Зонтиком стояли на пороге, зажав носы. Фёдор, с негромкой руганью, прошёл внутрь и, следуя запаху, оказался в ванной.