Глава 27 Треск анфилады

Я просыпаюсь. Или, может быть, просто выныриваю. Трудно сказать, где именно граница — между сном и явью, между воспоминанием и вымыслом, между собой… и кем-то другим. Внутри всё гудит, как будто во мне протянута высоковольтная аорта, по которой течёт не кровь, а электричество времени. Комната кажется знакомой. Или сделанной под знакомую — с апельсиновыми обоями, запахом анчоусов из кухни (хотя я точно не ем рыбу), и странной анфиладой дверей, уходящих вдаль. Вся сцена словно оформлена с театральным антуражем: чуть-чуть пыль, чуть-чуть света, чуть-чуть — слишком ровных теней. Ничего не шевелится. Всё будто затаилось, наблюдая меня. А я — не я. В зеркале напротив лицо моё — анфас. Но в глазах — неуверенность, которая раньше мне не была свойственна. Словно я стала персонажем антропологического фильма, изучающим саму себя. Моя кожа бледнее. Пальцы — длиннее. Даже взгляд… другой. Это не моё тело. Но оно помнит меня. Я слышу внутри себя чужие мысли. Кто-то — антрополог, холодный и наблюдательный, — комментирует: > «Экзистенциальная апатия. Классический симптом погружения в фантазм. Типичный антропоморфизм с элементами ментального апартеида. Разделение на „я — тогда“ и „я — теперь“.» Я смеюсь. По-настоящему. Отражение смеётся — с апломбом. Слишком уверенно. Слишком театрально. Я не уверена, кто из нас настоящая. За окном аншлаг — толпа на улице аплодирует чему-то. Кажется, я слышу музыку, но там нет ни музыкантов, ни сцены. Может, они аплодируют восходу? Или очередному сбою реальности? Мимо двери проходит человек в полосатом халате — апаш. В руке у него апельсин. Он кивает мне, как старому другу, и шепчет: — Апатия — это не отсутствие чувств. Это усталость от выбора. Я стою. Ноги — ватные, но я иду. Сквозь анфиладу. Каждый новый проём — новая сцена. В первой комнате — анютки. Живые. Цветы поворачиваются ко мне и хором шепчут: — Анюта ждала тебя. Ты — не ты. Она — ты. Ты — часть её черновика. Во второй — анчар. Одинокое дерево, ядовитое и прекрасное. Под ним сидит девочка. Это я — лет в семь. Она смотрит в книгу, на которой написано: «Апитерапия. Излечение словами». — Помнишь? — шепчет она. — Ты читала, чтобы не чувствовать боль. А потом стала писать, чтобы её вернуть. Третья дверь — пустота. Только тишина и вкус аперитива на губах. Легкая горечь. Под потолком висит табличка: «Апеллировать нельзя. Это — итоговая глава». Но я не сдаюсь. — Я апеллирую, — говорю я в темноту. — Я требую продолжения. Мир трещит. Четвёртая дверь — апартаменты. Всё белое, ровное, клиническое. И снова я. Но на этот раз — как будто из снов Т/И. Я сижу за пишущей машинкой. На листе: «Глава 29. Аплодисменты — или крах». Я оборачиваюсь. И понимаю: аплодисменты — это не всегда радость. Иногда — это прощание. А иногда — начало. Я аплодирую себе. Тихо. Твёрдо. Мир раскалывается. И теперь — я просыпаюсь по-настоящему.