Глава 1

Адмирал, в этот час пью за ваше здоровье,

Лучше будьте здоровы, чем будьте мертвы,

Ведь без вас, признаюсь, скучно станет на море,

Ведь противник достойнейший вы...

Улыбнитесь мне вслед ледяными глазами,

Утопите печаль в терпком черном вине.

Я всегда буду рад снова встретиться с вами,

Даже если опять на войне…

      Ему ничего не объясняли. Просто в один день появились в его одиночке, принесли болезненный с в е т, шум и изменения. Изменения всегда влекли за собой зло, Исаев знал это. Когда его переводили из одного корпуса внутренней тюрьмы МГБ в другой, чтобы с ним начал р а б о т а т ь следующий следователь; когда в камеру к нему зашёл сильно загримированный человек и протянул с трудом различимый без очков документ о Сашеньке большом и Сашеньке маленькой, где ярким, н а п о м а ж е н н ы м шрифтом было выделено только одно – "25 лет без права переписки"; когда новенький пышущий здоровьем лейтенантик скучающе неторопливо ломал ему кости ног, потому что приказ был – любыми средствами получить показания на человека, суд над которым будет через неделю, всегда это были новости, и всегда они приносили боль, боль наружную или внутреннюю, самую неискоренимую. – Одевайтесь, – бросил ему контур человека, плохо различимый в нестерпимом свете. У него сильно сдали глаза последнее время, наверное, из-за ударов по голове. Теперь дымчатые очки придётся носить по правде, а не для маскировки. «Впрочем, что это за "теперь"? – отчитал себя внутренне Исаев, – перестань играть сам с собой в кошки-мышки, Максим. Твоё "теперь" закончится очень быстро, у плохо отмытой бетонной стены.» Исаев, с трудом сгибая отвыкшие суставы, оделся в принесенное. Костюм висел на нем, как будто и не было внутри никакого человека, так, одна фикция. Его вывели в тюремный двор, о г л у ш и л и свежим весенним воздухом, криками далеких птиц (улетайте, маленькие, улетайте подальше отсюда), яркими пятнами снега на бетонном плацу. «Март, – вдруг понял Исаев, – и снова март, на этот раз не шумно-бензиновый немецкий, с жирной весенней землей и уже пробившейся травой под руками, а русский, промозглый и серый, тюремный март. Я возвращался тогда в Берлин, чтобы не возвращаться в Москву, зная, что Москва обернётся для меня именно таким, тюремным двориком и быстрой короткой болью (это, впрочем, если повезет в первые дни, попадется следователь из л е н и в ы х). И вот, прошло уже... сколько же, Максим? ты разучился считать месяцы в этом каменном гробу... прошло не меньше семи лет, а ты все равно попал сюда. Стоило ли тогда метаться? Японец Такаюки, агент Янке в Дакаре, как-то говорил тебе с Шелленбергом в духоте припортового кабака – «вы, европейцы, считаете, что от судьбы можно уйти. Мы же знаем, что от нее, как от хорошего тюремного охранника, можно только отбежать на несколько шагов. Потом тебя ударят дубинкой под коленями и вернут на прежний путь. Всего-то» Его толкнули в спину, возвращая из мыслей в реальность, и показали в сторону бежевой М-1 с раскрытыми дверцами. «Это что-то новенькое,» – тоскливо подумал Исаев, залезая на заднее сиденье, стиснутый с двух сторон молодчиками в пальто без погон. Приведший его из камеры, представившийся Николаем Савельевичем, уселся на переднее сидение, и в полном молчании машина выехала из тюремного двора. Исаеву сказали опустить голову и глаза тоже лучше закрыть, так что он сидел в мире звуков, невыносимо шумных и хаотичных, звуков мирной Москвы, которые пролетали мимо на скорости не меньше 80 км/ч. «Наручников на руках нет, – вдруг пронзительно заметил он. – Почему ты не заметил этого раньше? И почему их нет? Понятно, они справятся со мной и без них, даже один из этих молодчиков согнет меня в бараний рог при одной только попытке что-то сделать. Ты же старик, Максим, немощный старик, хотя тебе, должно быть, не больше пятидесяти двух сейчас. Но каждое твое движение отзывается ноющей болью, о ногах вообще лучше не вспоминать, тебе, верно, слишком поздно наложили шины, и кости срослись не совсем правильно, так что каждый шаг теперь, как у Андерсена, словно наступаешь на иглы и острые ножи. А еще эта невыносимая лёгкость во всем теле, как будто тела и нет совсем. Это, наверное, от голода. Слишком много волнений сегодня, а пайка была только два дня назад, карцерным чаще не положено. Вот забавно будет, если я свалюсь в голодный обморок прямо посреди их игр». Эмка проехала через лес, Исаев понял это, осторожно, трусливо холодея внутри, подняв голову и кинув взгляд по сторонам. Лес был безнадежный, мертвый, но голубое небо над ним дышало надеждой, как будто его только недавно протерли от пыли. Исаев почувствовал в самой глубине своей росток какой-то эмоции, чего-то детского, наивного и хрупкого. Он с ужасом ощутил это и немедленно затоптал этот росток в себе. Так тебе же будет лучше, – думал он, запирая вновь эмоции на все замки, проверяя звучно лязгающие ключи. После леса (Исаев вновь только слушал, чтобы не н е р в и р о в а т ь сопровождающих) был аэродром. Шумный, опять слишком шумный, как будто кто-то стремился выесть его мозг через уши тупой алюминиевой ложкой. Исаева спешно извлекли из машины и, также, с опущенной головой, подхватив под локти, протащили через КПП, по помещению аэродрома (военный, очевидно) и по взлетной полосе. В несколько минут они оказались у самолета. Вот тут Исаев удивился. Он испугался этого чувства, оно тоже было слишком хрупким, уязвимым, его нельзя было испытывать, но оно родилось в нем, это огромное дистиллированное удивление. От голода и усталости в голове было так пусто, что он не успел даже подумать, что же это изменение может означать в его судьбе, как оказался внутри. Молодчики остались внизу, тоскливо провожая свою жертву бусинами глаз. Николай Савельевич о чем-то энергично трепался с летчиком. До оглушенного Исаева сквозь вату долетало: – ...один? – Да, там тоже один, уже несколько месяцев отдыхает – ...не предвидится? – Да нет, наши передавали там все культурно, как в Букингемском дворце… – ...откинется?... – ...сейчас поправим... Клиент потребовал, чтоб всё в наилучшем виде... – Ага, щас ему и баню организуем, и ресторан с девками… – ...того... потише... немецкий шпион, не куль с мукой... И тут же, как в плохо склеенной кинопленке, Николай Савельевич оказался рядом с Исаевым. Деловито пристегнул его и себя к алюминиевым сидушкам кресел, напоминающим плоские тюремные раковины. «Видимо, я начал отключаться от реальности, – отстраненно подумал Исаев, – плохо. Впрочем, почему плохо? Может, так и лучше. Я все равно не понимаю, не могу вычленить, что происходит, кто мной играет и с какой целью. У меня слишком кружится голова и ноет левая нога, все сильнее с каждым часом, как зуб, который надо срочно рвать, как ныли шрамы, оставленные мне тем солдатиком из Берлина, в первые месяцы в Италии.» – Бутербродик, Максим Максимович? Николай Савельевич шуршал оберточной бумагой где-то справа, так что Исаеву пришлось повернуть голову, чтобы его увидеть. «Бутерброд, это, хорошо, – медленно подумал Исаев, – только один, и ни в коем случае, не больше, ты читал, как губили по неосторожности освобожденных из концлагерей, когда сразу давали им много пищи.» Исаев принял у следователя бутерброд с ветчиной и, проклиная свои дрожащие, как у старого алкоголика, руки, осторожно держа его двумя руками, принялся осторожно, из последних сил останавливая себя, понемногу есть. Когда Николай Савельевич налил ему в крышку термоса обжигающе горячего чая, вата в ушах Исаева истончилась настолько, что он услышал и почувствовал, как сильно трясется самолёт, разгоняясь на взлетной полосе. Чай в крышке так сильно трепыхался, как будто временами в самолёте верх и низ менялись местами. Исаев отхлебнул приторно сладкий кипяток чая, зажмурился от короткой боли, привычно пережидая ее. «Кажется, глюкозу в моем состоянии нельзя... – откуда-то со стороны подумалось ему.» Он сделал второй глоток и третий, и выпил всю эту обжигающе сладкую гадость, которая была слишком похожа на что-то из прошлой жизни, что-то, чего он никогда не должен был получить снова. Самолет оторвался от земли. Тонко зазвенело что-то в фюзеляже, встречая небо. Николай Савельевич довольно ухнул на соседнем сидении, как всплывший из глубин тюлень: – Ну, с богом, чтоб нам также гладенько до Темпельхофа долететь. Исаев не обернулся на следователя, он уже достаточно пришёл в себя, чтобы контролировать своё тело в таких глупых, детских ошибках. Он только медленно скосил глаза вправо и пережевывая новый, д е г у с т а т о р с к и маленький кусочек бутерброда, спросил: – Мы летим в Берлин? Тут же выругал себя за такой прямой вопрос, это же просто непрофессионально, Максим, неужели ты всему разучился, пока сидел в этом бетонном гробу? «Да, – тут же просто ответил он себе. Да, я всему разучился, я стал трусливым, голодным зверьком, который хочет только чтобы его ненадолго, на несколько минут, может быть, выпустили побегать, потрогать лапкой свободу свою и память, прежде чем в пушистой затылок прилетит крепкая пуля охотничьей винтовки.» Николай Савельевич как-то преувеличенно радостно рассмеялся, разбрызгивая вокруг капли чая. – Ну, наконец-то вы поинтересовались, Максим Максимович! Я уж начал переживать, может, у вас голова не варит после наших костоломов. Вообще-то вам запрещено говорить до прилета, но вы ж все равно узнаете местность, так что сразу открываю вам правду, не знаю только радостную ли. Вас обменивают на одного нашего работничка из ФРГ, попался по-идиотски, помариновали его полгода, и вот уже готовы менять хоть на черта лысого. А все почему? – Николай Савельевич интимно приблизил сальные усы к уху Исаева, – Все потому что папа нашего мальчика не просто так в Президиуме штаны просиживает... Исаев улыбнулся, автоматически, л о м к о, как будто что-то надорвалось с непривычки в мимических мышцах. Он сидел оглушенно, в голове метались, подсвечивались и выстраивались логические схемы, но без его контроля, на одних эмоциях, они выходили хрупкими, тифозно бледными и ломались тут же, едва выстроившись. Исаев не мог даже предположить, кому он понадобился в Берлине, в зоне союзников, и понадобился настолько, чтобы его готовы были променять на сынка какого-то генерала. Полет продолжался в том же духе, три часа Николай Савельевич весело балагурил (теперь больше на общие темы, не выдавая секретных сведений), Исаев старался слушать, вычленять новую информацию и даже отвечать, пока не понял, что это не нужно. Николай Савельевич отлично справлялся без него. Тогда постепенно Исаев впал в полусонное состояние, от непривычно долгого сидения все сильнее болели ноги, слезились глаза, и от самолетного шума раскалывалась голова. Уснуть Исаев не успел, полет окончился. На взлетной полосе их встретили несколько человек в штатском, с аккуратными немецкими прическами и чуть заметным славянским акцентом. Николаю Савельевичу, перешедшему на неплохой немецкий, пожали по очереди руки, на Исаева посмотрели оценивающе, быстро, как того заслуживает т о в а р. Повели их к зданию аэропорта. Исаев старался смотреть под ноги, считать количество трещин, последовательно умножая получившееся число на ближайшее простое, только бы не оглядывать ж а д н ы м взглядом аэропорт, только бы не чувствовать с наслаждением грусть, радость и ненависть по поводу десятков эпизодов своей прошлой жизни, когда он также шёл по этой аккуратной, по-немецки выметенной бетонке. Нет, ты не имеешь права размякать, Максим. Ты же знаешь, чем это закончится. Аккуратные парни в бесформенных пальто достанут пистолеты и привычно уложат всех, кто пришёл обменивать их человека (весьма вероятно, вместе с этим проштрафившимся молодчиком). Тебя, если не повезёт – не убьют на месте в перестрелке – вернут в твою привычную камеру и начнут методично допрашивать, чем ты так ценен союзникам, что именно тебя решили обменять. Или же с той стороны поймут, какую ошибку совершают и откажутся от обмена, потребуют какого-то другого Исаева, зачем им этот старый советский резидент, специалист по несуществующей разведке несуществующей страны? Исаева дернули за локоть, останавливая. Впереди, шагах в ста стояла машина и четверо человек рядом с ней. Ещё один сидел в машине, курил, ноги наружу, на бетонке. Вся группа напряженно смотрела на приближающуюся. От советской д е л е г а ц и и отделился один из парней, в тёмно-синем пальто, от немецкой кто-то в коричневом костюме. Глаза Исаева опять начали слезиться на открытом воздухе, он с трудом видел на двадцать шагов от себя, так что делегация союзников для него была покрыта сплошным колеблющимся туманом, ещё более сгустившимся в подступивших сумерках. Коротко поговорив, двое мужчин вернулись к своим группам. Синее пальто был едва заметно раздражен. – Дайте ему записную книжку, – тихо прошипел он подчиненным. Кто-то спешно выдернул из кармана свою, вырвал из нее лист и вместе с ручкой сунул в руки Исаеву. – Напишите, – не глядя в его сторону прошипел Синее пальто, – про свою работу с неким Клаусом. Не более пяти предложений. Ваша оценка. Только быстро, Исаев, и без глупостей. На немецком его фамилия прозвучала до странности непривычно. В голове Максима Максимовича с трудом закрутились шарниры анализа и воспоминаний. Неожиданно из тумана безразличия робко выплыла ещё одна эмоция – интерес. Он аккуратно расправил криво вырванный лист на обложке записной книжки и по-прежнему дрожащей рукой написал по-немецки три строки: "Жаль, что его не взяли в школьный театральный клуб. Из-за этого стал работать на СС. Те 97 молчали о нем из жалости к его наигранной глупости и наивности. Коммунисты у него получались особенно плохо." Синее пальто выхватил у него листок, прочитал его два раза, быстро схватывая в первый раз и анализируя, к р у т я текст – во второй. Встряхнул запиской, словно высушивая чернила, и вернулся обратно в центр, к своему подходящему собеседнику. Тот прочёл записку медленно, бросил взгляд на советскую группу, произнес пару слов своему визави и отнёс листок к человеку в машине. Вернувшись без записки, он кивнул советскому коллеге, и они разошлись каждый в свою сторону. Синее пальто встал за спиной Исаева, сильно вцепился ему в плечо и прошипел взволнованно: – Идешь прямо, к американцам. Не останавливаешься. Не бежишь. Не меняешь курс. Медленно минуешь нашего человека и отправляешься к своим хозяевам. Мы тебя держим на мушке. Все понял? Исаев кивнул. Синее пальто сильно хлопнул его по спине, как боевого коня. Исаев чуть оступился, но сумел не упасть, хотя левую ногу прострелило так, как будто ударили током. Во всем теле была какая-то трупная, раздражающая слабость. Исаев медленно пошел, глядя вперед, на приближающуюся фигуру в модном угловатом пальто. 5. 10. 15. 20. А мальчик-то и правда совсем молодой, лет двадцать, не больше. 25. 30. 40. Тебе было столько же, когда Феликс Эдмундович предложил тебе заняться д е л о м первый раз. 45. 50. Мальчик усмехается счастливо, разминаясь с ним. Идет на свободу, на родину. Дурашка. 55. 60. 65. Ноги и правда, как у древнего старика, плетутся, едва отрываясь от земли. Чем выше их поднимаешь, тем больнее. Этот, в синем пальто, ничего не упоминал насчет обмороков. Вот что он будет делать, если я сейчас шлепнусь посреди бетонки? Сюжет для Чаплина, ей-богу... 70. 75. 80. Двое американцев, если это и правда они, стоят и напряженно смотрят за мою спину, на мальчика. Переговорщик в коричневом костюме грызет зубочистку, нервно поглядывая на меня. Сидящий в машине окончательно скрылся в ней, на заднем сидении, виден только силуэт. Все это напоминает театральную мизансцену. Сонное, замороженное царство. Но стоит прийти ещё несколько шагов, и все оживет. 85. 90. 95. К добру или к худу. 100. Словно в выверенном хореографическом па, двое разошлись в стороны, один – к водительскому месту, второй – перекрывая спину Исаева от взглядов (не только взглядов) с советской стороны. Коричневый выпалил по-английски: – Садитесь в машину, быстрее. Действительно, американский акцент. Распахнул перед Исаевым заднюю дверцу, чуть не втолкнул его туда, сам сел следом. Двое остальных тоже уже были в машине, и мерседес, тонко взвизгнув шинами, тронулся с места. Исаев пытался разглядеть, что произошло с советской стороны, но не успел, там тоже была какая-то суета, полуразмытые фигуры, кажется, удалялись к самолёту. Медленно, на одном длинном выдохе Исаев повернулся влево, к сидящему у окна (очевидно) руководителю операции. Он был в бесформенном плаще с поднятым воротником, на лице очки с толстыми линзами и приклеенные усы. Маскировка смешная, но всегда рабочая. Когда-то этот самый человек посоветовал штурмбанфюреру Штирлицу не пренебрегать простыми, но действенными методами, пусть это и кажется ему вульгарным. Исаев молчал, не зная, как обратиться к новому-старому хозяину вернее. Кто знает, какая у него сейчас легенда. И тогда тот, быстро искренне улыбаясь, сам заговорил первым, на очаровательно небрежном английском: – Здравствуйте, Штирлиц. Вы поняли верно – Шелленбергом меня сейчас лучше прилюдно не называть, я ведь почти год как умер, имейте уважение к покойнику.