Глава 2

реви и не таи, хрипи и говори: они сожгли мои хлева и алтари, хотели и меня, но главного не выжгли. теперь я буду куст или бесплотный дух, потом вернётся вкус, потом отложит слух, потом позволят спать чугунные нервишки. и хриплый, как мертвец, в вечернюю зарю я с кем-то наконец живым заговорю

      Шелленберг делал вид, что смотрит на проплывающий за окном машины Западный Берлин, на самом деле наблюдая в отражении стекла за Штирлицем. Тот, обменявшись с Шелленбергом парой фраз, как-то сжался рядом на заднем сиденье, опустив голову и прикрыв глаза. Шелленберг отметил, как мучительно быстро передвигаются у него глазные яблоки под веками. "Я бы, должно быть, старался просчитать все произошедшее. Кому я понадобился, зачем и что им можно продать. И как будем торговаться — это самое главное. Впрочем, Штирлиц сейчас в ином положении. Если он сидел в их лагере, то, наверное, не в курсе политики последних лет. Анализ без достаточного количества исходных данных мучителен и, как правило, бесполезен.       А он постарел, — вдруг поймал себя на мысли Шелленберг. — В сорок пятом у него уже была седина, но она была эпизодична, и з м о р о з ь ю, а сейчас весь белый. Sedoy kak lun', так, кажется, они говорят. Волосы длинные, неряшливые, запястья тонкие, как у концлагерных, глаза ввалились." Шелленберг вдруг ясно увидел ситуацию несбывшегося прошлого: он, окраина Берлина, служебная машина и верный Вилли за рулем, и такой же выцветший тонкокостный Штирлиц в тюремной робе, трясущимися руками пытающийся закурить протянутый Кэмел. У Шелленберга захолодели пальцы, и заныла левая рука в месте старого перелома. "Этого не было. Мюллер не получил бы тебя от меня. Пусть английский, американский или даже русский резидент... Нет, всё поле для игры, всё поле для ума и расчетливости, но никак не для зверства. Я не отдал тебя ему и им не отдам. Больше нет." Рядом внезапно и тоскливо, в е д ь м о в с к и, взвыла сирена полиции. Штирлиц дернулся, приоткрывая глаза. Спросил хрипло: — Долго ещё? — Почти приехали. Мы держим уютный домик на Везерштрассе. Тихо, окна выходят в сад, соседские дети иногда играют там в мяч. Хотите закурить, Штирлиц? Помню, вы предпочитали Каро, но уж не обессудьте. Штирлиц взглянул на него странно, как будто Вальтер сказал это, издеваясь, и губы у него дернулись, словно он хотел что-то ответить, но удержал себя. Молча взял сигарету и закурил, предварительно сломав дрожащими пальцами несколько спичек. Закашлялся, тут же задержал дыхание — Вальтеру показалось, на минуту, не меньше — и после курил уже тихо и поспешно. Шелленберг вспомнил Беста и Стивенса, британских разведчиков, арестованных и вывезенных на территорию Рейха благодаря ему, Вальтеру Шелленбергу, в тридцать девятом году. Он не присутствовал на их допросах, хотя не раз просил Гейдриха дать им встречу. В сорок третьем он увидел их последний раз — изломанных, исхудавших, брошенных в подвалах гестапо своей разведкой и им, их другом. Стивенс просто смотрел сквозь него тогда, а Бест всё-таки взял сигарету, курил также быстро, как сейчас Штирлиц, и сказал сиплым, незнакомым голосом: — Сигарета — единственное, что можно брать у следователя, так здесь говорят. В сорок пятом ему всё-таки удалось их спасти, их не расстреляли в лагере, как было приказано, и американцы освободили их спустя несколько дней. Тогда Вальтер тоже думал — а их ли он спасает? или просто пустые оболочки, р а к о в и н ы друзей? Разве можно пройти сквозь систему Мюллера и остаться собой? Не было ли более милосердно позволить им умереть ещё тогда в тридцать девятом, сразу после ареста? Было ли милосердно так поступить со Штирлицем? Шелленберг быстро взглянул на профиль бывшего друга прямо, не скрываясь, тот поймал его взгляд слезящимися, старческими глазами. "Было, — отрезал, отвечая сам себе Шелленберг. — Я сделал то, что мог для него. Больше, чем мог. Не то чтобы мои новые хозяева давали мне абсолютную свободу действий, они все же не идиоты. Чудо ещё, что они смогли устроить этот обмен."

***

В домике действительно было на удивление тихо. Тихо и сумрачно, ярко-белые светящиеся полосы солнца от расшторенных окон разрезали комнату, в них медленно кружились редкие пылинки. Пахло чистотой, апельсиновым мылом и, слегка, дымом из камина в гостиной. — Четыре спальни наверху, — взмахнул рукой Шелленберг. — Угловая – ваша. Я тоже поживу здесь, пока не разрешатся наши дела. Штирлиц стоял, ссутулившись у входа, словно ждал конвоя, чтобы пройти дальше. Парни из агентства дядюшки Аллена остались по приказу Шелленберга ждать у машины. Глянув на них через искажающе-обманчивое стекло двери, Штирлиц всё-таки задал вопрос, не встречаясь с бывшим шефом глазами: — Расскажете об этих задачах? — и тут же, одними губами: — Здесь не слушают? Шелленберг легко прошел по гостиной, проводя кончиками пальцев по мебели (эта привычка появилась у него в тридцать третьем, когда после сложного перелома обеих рук стала пропадать чувствительность пальцев), остановился у кресла, взявшись за его горбатую спинку. — Вероятнее всего, не слушают. Садитесь, Штирлиц. Вероятнее всего, не слушают, но мы с вами не в том положении, чтобы это проверять. Я без пяти минут военный преступник, пусть адвокаты и отстояли все, кроме «Цеппелина», к тому же мертвый. Вы – и того хуже, – офицер советской разведки. Штирлиц сгорбился в соседнем кресле, как роденский мыслитель, подперев правой рукой голову. Шелленберг заметил, как изменилась форма его ногтей — они были аристократически вытянутыми, красивыми, а сейчас ломкие, короткими лопаточками, с неровными обломанными краями. Шелленберг только слышал, что выдранные на допросах ногти чаще всего отрастают обратно, но никогда не видел этого вживую. Обычно люди не проживали те месяцы, которые необходимы для восстановления. Штирлиц потер этими страшными пальцами подбородок. В прежние времена он улыбнулся бы, сейчас Шелленберг поймал только тень улыбки в его словах: — Бывший офицер. — Это мало кого волнует. Бывший ли вы советский разведчик или бывший эсэсовец – разница для американцев невелика, была бы польза. О ней я вам сейчас расскажу, проясним только пару формальностей в начале. Шелленберг налил из графина воды в стакан, достал из комода какие-то порошки, взболтал белую взвесь и, аккуратно размешав, подал Штирлицу. — Выпейте. Мне не нужно, чтобы вы свалились в голодный обморок, но и кормить вас нормально пока не стоит. Я как-никак два года отучился на медицинском в Бонне, так что доверьтесь рекомендации, восполняйте водно-электролитный баланс. Штирлиц принял стакан и медленно начал цедить горьковато-соленую смесь. Сказал тихо: — Не преувеличивайте, бригадефюрер. Там всё-таки не Аушвиц. — Вам виднее, — сухо кивнул Шелленберг, садясь в кресло напротив. — Можете звать меня Шлауэр, здешние документы у меня на эту фамилию. Вам скоро тоже привезут документы, ваше новое имя — Йонас, Макс Йонас. Штирлиц на удивление хмыкнул: — Вы придумали? — Я. — Смешно. В свое время я создал себе первый псевдоним, опираясь на единство христианской культуры и то, что пророка Исайю знают от Осло до Лиссабона. — Так вы и не Исаев на самом деле? Руки Штирлица задумчиво покрутили стакан, он допил соленый раствор и аккуратно б е з з в у ч н о поставил его на низкий столик. Помолчал. Поморщившись, потер левое колено, по-стариковски, легко прикасаясь пальцами. Шелленберг вдруг остро ощутил неуместность и даже гадкость этого вопроса. Начал сыпать соль на рану, во всех смыслах. Он быстро встал — похолодев от того, как напряглись, дрогнули пальцы Штирлица из-за резкого движения рядом — всполоснул стакан Штирлица на кухне и налил ему и себе апельсинового сока из холодильника. Ребята вечно таскали его с собой и ставили в холодильник, как будто за окном Майами. Штирлиц пригубил сок как дорогое вино, сначала запах, потом первый маленький глоток и только потом настоящий. Спустя пару минут всё-таки произнес: — Я не ответил вам не из профессиональной гордости, нет ее больше. Я и сам не знаю, какое имя для меня настоящее. Под первой своей фамилией я прожил девятнадцать лет, под второй – восемь и ещё шесть лет в тюрьме. А Штирлицем я был дольше всего. Двадцать лет. Под настоящим именем меня уже никто не знает, под Исаевым знает только несколько человек в Центре, — он поморщился, —...в Москве. А как Штирлица… — А как Штирлица вас знаю я и ещё половина Берлина, вы это хотели сказать? — Шелленберг улыбнулся и отсалютовал собеседнику своим соком. — Prosit. Что ж, Штирлиц так Штирлиц. Тогда к делу. Вам, конечно, интересно, зачем я извлек вас из вашего замка Иф? — Ума не приложу. Затеваете очередное коварство? Шелленберг блеснул глазами и снова сел в кресло, по привычке подломив под себя левую ногу. — Я теперь не в том положении, чтобы что-то затевать, бросьте кокетничать. Я только консультант, этакий античный оракул, к которому прибегают, выслушивают и делают все наоборот. Но около года назад мои друзья из агентства обратились ко мне с неожиданным делом. Им понадобились наши физики, из тех, что не соглашаются перебраться в Неваду, и люди, разбирающиеся в их наработках времен войны. Я, конечно, вспомнил о вас. Попросил своих друзей проверить по их источникам, где вы, живы ли. Я читал протоколы судов и знал, что вы в мае как сквозь землю провалились, ни одного упоминания в Нюрнберге, ни появления среди советских свидетелей, чего я, признаться, ожидал. Не появились вы и в службе Гелена, а туда ведь ушли все мои люди, кто был достаточно умен, чтобы остаться на свободе. Я, не судите строго, думал, что вы могли уйти с Мюллером. После вашего сближения в Бернском деле он мог бы и прихватить вас с собой в Парагвай. И вот, американцы нашли мне про вас кое-какую информацию. Особенно меня заинтересовал ее источник. Имени в документах не было, но было ясно, что это кто-то из наших бывших коллег, попавший к ним в Аргентине в сорок седьмом году. Штирлиц поднял голову и посмотрел в глаза Шелленберга. Смотрел по-старому, пристально, как будто пытался прочесть мысли. — Да, я догадался, что это Мюллер, хотя прямых доказательств не было. Он рассказал про вас ребятам дядюшки Аллена, как вы шантажировали его на вилле и пытались увезти к русским. У Штирлица дернулся уголок рта, глаз он не опускал. — Да, мне это тоже показалось мало реалистичным, вы всегда были рационалистом, Штирлиц, и пытаться прорваться с Мюллером через океан и четыре границы на самолете — не ваш почерк. Скорее план был в том, чтобы ваш американец добрался до Большого Джона... Штирлиц чуть сипло спросил: — Он жив? Роумен. — Вы обладаете удивительным свойством находить себе друзей, куда бы вас ни забросила жизнь. Отличное свойство для разведчика, вот только зачем вы не научились к ним не привязываться? Он... жив, Штирлиц, во всяком случае я не нашёл информации о его смерти. Подозреваю, что он провел эти годы немногим лучше, чем вы. Штирлиц тихо выдохнул, снова сгорбившись в кресле. Какое же у него, должно быть, огромное кладбище внутри, с удивившей его самого жалостью подумал Шелленберг. Бог мой, ведь нельзя с нашей профессией винить себя в том, что приходится идти по головам. Ведь нельзя же... — Итак, я узнал, что в сорок седьмом вы были в Аргентине, после – пытались выйти на связь с советским торгпредством в Байресе и исчезли. Зная судьбу ваших коллег, я предположил, что вы либо спокойно стреляете уток на кляйнгартен под Москвой... У Штирлица дрогнули губы: — «Дача». По-русски это так называется. — Все никак не привыкну к вашему новому пласту лингвистических познаний. Пусть так. Либо вы на... даче, либо лежите в земле, либо бесполезно проводите годы в сибирском лагере. Поставив на последний вариант, я попросил друзей по возможности выяснить вашу судьбу через их московскую агентуру. Мюллер упоминал на допросах у американцев, что вы — Исаев, это сильно упростило задачу. Если бы мне повезло, я бы избавил вас от скуки, а себе добыл бы отличный moyen de pression на Рунге и его ядерных старцев. Дальше вы знаете. Мне чертовски повезло, информация про вас нашлась в архивах МГБ, а в Берлине через пару месяцев попался этот молодой идиот. Мои хозяева любезно согласились обменять его на вас как на главного специалиста в СД по оружию возмездия. Штирлиц беззвучно хмыкнул, мерзляво растирая руки: — Если бы у меня был такой рекламный агент как вы, когда я сидел у своих, меня б уже давно перевели в шарашку, кормили бы картошкой с тушенкой и выписывали бы из-за границы всю научную литературу по требованию... Шелленберг изящно взмахнул рукой, усмехаясь: — Бросьте, Штирлиц. Я вам ещё в апреле сорок пятого сказал, что к вашим я не пошел бы. Я европеец. А они забивают гвозди логарифмическими линейками. Вы же тогда очень верно поняли меня, не так ли? Штирлиц медленно кивнул, что-то заново прокручивая в голове. — Так что скажете о моем коварстве? Рунге пусть не верит в воскрешение Христа, запросто поверит в ваше. У меня осталась часть архивов с его допросами, другие бумаги выкупим у доктора Шнайдера. Найдется чем надавить на него, как думаете? Штирлиц устало потер переносицу. — И давить не придется. Он из тех людей, для которых долг жизни что-то да значит. Если мы встретимся и я попрошу его, он скорее всего пойдет к вашим друзьям и без вечеров памяти. Вот его коллеги — дело другое. Но я что-нибудь придумаю. Шелленберг подался вперед, растирая вновь занывшее от старого перелома запястье. Так всегда бывало, когда он чувствовал кураж. — Так, значит, готовы ещё побарахтаться, а, Штирлиц? — Побарахтаемся, бригадефюрер. Шелленберг отметил, как устало и обреченно это прозвучало. Разговор утомил Штирлица, в этом нет сомнений, но было в этом и что-то ещё, обреченность заключенного, которого обещали выпустить на свободу, а на деле снова отправили в лагерь, только там говорят на другом языке и иногда поят апельсиновым соком. А в сущности-то разницы никакой. Ни тени азарта не было на бледном, болезненном лице Штирлица, ни тени радости от возвращения к работе, к старым играм, за которые сам Вальтер отдал бы половину жизни. Нет, Штирлиц тихо ссутулившись сидел на краешке кресла, осторожными быстрыми глотками допивал сок, будто боялся, что теперь его отнимут, и выглядел как будто ещё более несчастным, чем в начале разговора. Впрочем нет, разница была. После обмена он был каким-то потерянным, пустым, как во сне, а сейчас проснулся и увидел окружающую его неприглядную реальность. Шелленберг легко поднялся на ноги: — Пойдемте, провожу вас в вашу комнату, вам бы поспать сейчас часов двенадцать, а то и четырнадцать. Штирлиц встал медленно, как будто все время ожидал, откуда стрельнет боль, постоял пару секунд, зажмурившись, видимо, пережидая черные мушки перед глазами, и двинулся к лестнице, заложив руки за спину. "Он так раньше никогда не делал, — тоскливо подумалось Шелленбергу. — Впрочем, конечно. Так заключенных водят по коридорам." В угловой спальне было светлее, чем в гостиной, вся она сияла в лучах мартовского солнца, трепетали от ветра лёгкие белые занавески. Шелленберг остановился в дверях, пропуская Штирлица в комнату, протянул ему сигареты и спички. — Вот, возьмите пока мои. Я скажу ребятам, вам вечером купят ваши, убойные. Пальцы у Штирлица все ещё дрожали, он чуть не уронил сигареты, убирая их в карман пиджака. Прошелестел тихо: — Спасибо. Прислонился спиной к стене, закрыв глаза, как будто стоять уже не мог, а сесть на кровать было запрещено. Шелленберг ещё на лестнице обратил внимание, как тяжело ступает Штирлиц, как по-стариковски приволакивает ноги, особенно левую. — Штирлиц, послушайте... — Шелленберг не любил такие разговоры, в вербовке он всегда руководствовался рацио, а эмоции оставлял на самый крайний случай. Но ещё больше он не любил обреченности, усталого предсмертного фатализма. — Я понимаю, вы думаете, что попали из дождя под водосток, что я и мои хозяева просто используем вас в работе и ликвидируем. Я понимаю, и не могу вам дать никаких гарантий, в конце концов, я почти в том же положении, что и вы. Но, хочу, чтобы вы знали — когда я пытался выяснять через американскую агентуру, где вы, я дал запрос и на вашу семью тоже. Я не знал, есть ли у вас в России кто-то и знает ли об этом ваше командование, но предположил, что это возможно. В конце концов, вы не зря щеголяли единственным холостяком в СД, доводя до белого каления рейхсфюрера. Я посчитал, что наименьшее, что я могу для вас сделать — это вытащить вашу семью тоже. Кроме того, это просто непрофессионально, оставлять за спиной заложников, — Штирлиц слушал его, почти не дыша, смотрел, часто моргая из-за сквозняка, прямо в глаза, — Информации долго не было и мне угрожали прикрыть всю операцию, если я не прекращу "мудрить". Но вы меня знаете, я умею уламывать высокое начальство. В общем, я получил всю информацию. И только когда понял, что надежды нет, дал отмашку на обмен. Пальцы Штирлица, которыми он вцепился в подоконник стали совсем белыми, восковыми, как у трупов после газовой камеры, и лицо тоже разом омертвело, потеряло все краски. Шелленберг сразу понял, как же непростительно он просчитался. — Их расстреляли? — голос прозвучал почти обычно, только слегка глухо, Шелленберга именно это напугало сильнее всего. Он подхватил Штирлица под руку, ощущая, как тот начинает падать, и помог ему сесть на кровать, не отпустив его руки. Холодная, дрожащая – Шелленберг вспомнил, как виделся последний раз перед смертью с отцом. У старика были такие же холодные руки, он все обнимал детей, всех семерых по очереди и особенно Вальтера как младшего. Всем было неловко от этой его поздней, непривычной нежности. — Вы не знали, — тупо констатировал он, мысленно отвешивая себе пару пощечин. Хотел наладить контакт, у т е п л и т ь их связь. Утеплил. Подумалось фоном: Если у него будет инсульт, сюда придется вызвать скорую, и вся наша операция засветится. Насквозь. И документы его ещё не готовы, — Я был уверен, что вам сказали, что это был рычаг давления. Иначе зачем... Штирлиц тяжело, редко дышал, не открывая глаз. Руку он осторожно освободил, и одной сжимал горло, а другой прижался в районе солнечного сплетения. — Могу я... побыть один... — с трудом выдохнул он, не открывая глаз. — Не бойтесь, инфаркта не будет, сердце у меня в порядке. Прыгать в окно не стану... да и смешно это, второй этаж. Вены тоже обещаю не резать. Впрочем, можете забрать все лезвия, если они тут есть, — Шелленберг осторожно встал и отошел к двери, не отрывая глаз от Штирлица. — Вы... Вы зря сказали это сейчас, право, не к месту, можно было позже отлично сыграть. Мотив мести, благородный мотив, граф Монте-Кристо... Шелленберг тяжело вздохнул и вышел из комнаты.