Цветы как отражение душевного состояния

Прошло несколько недель, как Кадзуха погрузился в свою внутреннюю борьбу. Каждый день он наблюдал, как его цветы – яркие синие васильки – распускаются, как символ его запутанных чувств, но с каждым новым днем эти цветы становились лишь мрачным отражением той боли, которую он испытывал. Их корни проникали всё глубже в его сознание, укореняясь в стрессе и страхе, напоминая о его неразделенной любви и внутреннем отчаянии. Кадзуха всё больше становился изолированным от своих одноклассников и друзей. Они замечали его пропажу. Гулкое молчание, которое стало повсюду его спутником, вызвало у них беспокойство. У них произошел сбор, самых главных крыс, данного учебного заведение и последующий разговор о том, что могло случиться с Кадзухой. —Может, он снова начал принимать какие-то таблетки?— рассуждала одна девочка. —Или его кто-то дразнит за его цветы, он всегда такой странный с ними, — добавлял другой. Выдвигались совершенно неприемлемые предположения, их слова становились ловушками для Кадзухи, но он лишь прятал свой взгляд, кутаясь в тени. Несмотря на все эти терзания, Кадзуха продолжал вести свой дневник. Он записывал каждую мысль и эмоцию, которые держалили его за горло мертвой хваткой. Каждый день его записки становились всё мрачнее, в них слышалось эхо его внутренней борьбы. -Как мне избавиться от этой боли? Почему я не могу просто сказать ему о своих чувствах? — размышлял он, прижав ручку к бумаге, как будто она могла понять его лучше, чем он сам. 20 сентября, 19:00, комната: Сегодня я вырвал несколько цветов из горшка. Я хотел, чтобы это послание выразило всё, что я чувствую. Каждый лепесток — это часть меня. Я сплел их вместе, хотя сердце дрогнуло от мысли, что они, как и я, будут уничтожены, потеряны. Они олицетворяют ту любовь, которую я не могу выразить, тот мрак, который меня поглощает. Но суждения — это не та мера, что должна быть. Я должен был сделать это лучше. Я… должен был найти способ. Но, как и всегда, мое послание так и не было вручено Скарамучче. Он не найдёт его, никогда. Каждая запись становилась для него ещё одной попыткой освободиться от своих чувств, но лишь усугубляла всю ситуацию. Он остался в плену своих эмоций. "Я всё перепробовал, но почему я не могу просто сказать? Почему я продолжаю тянуть это молчание? Это не честно." — ломал он голову вновь и вновь, придавая своим записям всё более угрюмый тон. Кадзуха жаждал открыть свои чувства, прокричать о них на весь мир, где, казалось бы, нет места ни для его страха, ни для нежности. —Я могу это сделать. Да, я смогу! — утверждал он себе, но даже звуки собственного голоса казались ему неубедительными, словно он сам не испытывал в себе уверенности. —Должен это сделать. Пожалуйста, откройся — не прекращал он тихо повторять в дни, когда цветы всё больше поглощали его мысли. Каждую ночь, утирая слёзы, он смотрел на свои цветы, которые натянутая нить его сердца держала крепко. —Эти цветы стали зеркалом моих чувств. Их красота — это мой потусторонний мир, мир, которого я не могу достичь.—И каждый раз, глядя на них, он понимал, что вольно или невольно отправляется в день, когда сумеет расправить свои крылья и поделиться этим чувством; но пока это лишь грусть и тревога. Страсть и страх — как две стороны одной медали. Кадзуха уверял себя, что однажды он всё же сможет вырваться из этих цепей, и, возможно, в этом мире, в бескрайних возможностях, цветы его сердца смогут говорить за него. —Когда-то я смогу это сделать — убеждал он себя, но в тот же миг холодные слова страха тихо противоречили ему из глубин: —А что если нет?