Часть 1. Неожиданная гостья

Да, это определённо не пацан, твою ж налево. Когда Беорн вытащил тело из горной реки, он даже не сомневался — подросток, парень. Тощий, без сисек, с короткими мокрыми волосами, в мужской одежде. Что он там делал — вообще загадка. Рыбу ловил, что ли? Или с ума сошёл? Кто полезет в воду в такой холод? Он сам едва не поскользнулся, пока вытаскивал пацана из ледяного потока. Брызги били в лицо, сапоги промокли до нитки, а руки свело от холода. Отличный, блядь, день. Беорн развёл костёр. Быстро, привычно — сухие щепки, береста, один уверенный взмах кремнём. Пламя лизнуло воздух, зашипело, задышало. Парня он положил на свою куртку, тяжёлую, пропахшую дымом. Начал стаскивать с него мокрую одежду — и сразу почувствовал, что что-то не так. Сначала рука дрогнула, когда под рубахой показалось хрупкое белое тельце с этими… недосиськами. Потом стянул портки — и всё стало ясно. — Ёб твою ж... — пробормотал он и отдёрнул руки, будто обжёгся. Девка. Ну зашибись. Худющая, посиневшая, с порезом на лбу и губами, дрожащими, как листья под ветром. И голая теперь, потому что он, идиот, решил, что паренёк. Хотя, с другой стороны, если бы не снял одежду, она бы точно окочурилась — мокрая, на холоде. Беорн выругался вслух, заворачивая её в свою куртку. Подтащил к огню, чтоб теплее было. Сам сел рядом, протянул промокшие ноги к пламени и пробурчал: — Свалилась на мою голову. Делать мне, сука, больше нечего, как из ледяной воды девок таскать. А если б не заметил? Она кашлянула. Тихо, сдавленно. Он закатил глаза. — Ещё и больная... прекрасно! Огонь потрескивал. Пар поднимался от его сапогов и её волос. Он вздохнул, встал, аккуратно поднял девку на руки, вместе с курткой, как кулёк. Она была легкая, почти невесомая. — Вот же дерьмо, — пробормотал он и зашагал прочь от реки. Понес к себе. Ну не скотина же он последняя, бросать ее тут на верную смерть.

***

Беорн поднимался по крутому, поросшему редким ельником склону. Темные деревья торчали из земли, как копья горных великанов, кое-где корни вылезали наружу, скручивались, как жилы. Под ногами — жухлая хвоя, местами — еще не сошедший рыхлый снег. Резкий колючий ветер шевелил иголки, посвистывал между ветвей. Горная речка, которая преподнесла ему этот подарочек, гремела внизу, разбиваясь о камни и унося клочья пены по узкому, извилистому руслу. Над горами в тяжелом свинцовом небе висели облака, с рваными краями, будто разодранные когтями. На фоне этой суровой, серо-зелёной, холодной природы девчонка на его руках казалась каким-то чужим существом, хрупким, неуместным. Где-то вдалеке хрипло каркала ворона — одинокий, тоскливый звук в мрачной тишине. Дом Беорна выше по склону прятался среди скал и корней, вросший в землю, как будто сам был частью этого леса. Снаружи его почти не было видно — низкая, покатая крыша заросла мхом, большие валуны скрывали вход, и только дым из трубы выдавал, что тут кто-то живёт. Внутри было тесно, но уютно по-своему. Одна комната — и спальня, и кухня, и мастерская. У стены — широкая деревянная кровать, с грубым, потёртым, но чистым одеялом и подушкой из оленьего меха. Напротив — камин, массивный, с железной решёткой и котелком над углями. Рядом — стол, весь исцарапанный, с разложенными ножами, мотками ниток, кучками сушёных трав, пучками стрел, банками с мазями. Пол деревянный, скрипучий, кое-где прикрытый звериными шкурами. У стены — высокий шкаф с посудой: несколько керамических кружек, пара мисок, старый кувшин. В углу — кресло-качалка, укрытое мехами. На стенах — рога, охотничьи трофеи, пучки чеснока и сушёных ягод. Окно маленькое, с толстым стеклом, за которым — серый лес. Он уложил девчонку на свою кровать. Обработал ссадины — на лбу, на плече, на бедре — видно, по камням прошлась, пока её в реке болтало. Натянул на нее свою старую рубаху, чтобы прикрыть неприличное. — Русалка хренова, — бурчал он, — нахера ты вообще туда полезла? Она спала. Дышала неглубоко, чуть посапывая, но ровно. Видно, устала до чёртиков. В такой воде и медведь бы долго не протянул, а она, дохлятина мелкая, ещё держалась. Он сел в своё кресло, взял нож, начал выстругивать что-то из толстой ветки — просто чтоб руки занять, не смотреть. Ворчал себе под нос. Через пару часов она шевельнулась. Распахнула глаза — синие, как летнее небо — и уставилась прямо на него. — Привет! — сказала она. — Ты кто? Он опешил. — Что? — Ты кто? Ты меня спас, да? Спасибо! Я — Этти. Это твой дом? Ты один тут живёшь? Что это у тебя в руке? Это нож? Ты не опасный? Беорн закрыл глаза. — Боги, убейте меня сейчас. Она продолжала трещать. Как горный поток — бурный, неостановимый. Рассказывала, как пыталась перейти реку, упала, хлебнула воды, не смогла вылезти. Он встал, пошёл к очагу, налил в миску густую похлёбку с лосиным мясом. Сунул ей. — Ешь. И спать. Ночуй тут, темно всё равно уже. А утром — катись. — А можно я останусь ещё? — спросила она с надеждой, глядя поверх миски. — Нет, — отрезал он. — И так хлопот с тобой. Этти прищурилась, но промолчала. Он встал, взял одеяло и устроился спать в кресле. Завалился набок, закрыл глаза. И уже почти задремал, когда услышал: — Эй. Эй, леший. — Не леший я, — пробормотал он, не открывая глаз. — А кто? — Отстань, мелкая. — Кровать большая. Иди тоже сюда. Места хватит. — Заткнись и спи, — буркнул он. — Не хватало ещё, чтоб ты меня ногами во сне пинала. — Ну ты и ворчун, — засмеялась она. Беорн слышал, как девчонка долго ёрзала, ворочалась, вздыхала. Раздражала. Он сидел в кресле, уставившись в потолок, и думал, что вот хрен его дёрнул сегодня к реке пойти. Но потом она всё же уснула.

***

Проснулся он посреди ночи от какого-то странного звука. Сначала подумал — волки воют. Потом понял — нет, это в доме. Повернул голову. Этти тихо стонала, кашляла и металась под одеялом. Беорн вскочил с кресла, подошёл, потрогал лоб. Горячий. Щёки пунцовые, волосы в поту прилипли к вискам. Он заскрипел зубами. — Ну твою же мать... Теперь ещё и сдохнет у меня тут. Просто праздник какой-то. Он положил ей мокрую тряпку на лоб, пошёл к шкафу, начал рыться в банках. Вскипятил воду, заварил нужные травы, процедил — повалил крепкий, горький пар. Подождал, пока остынет — влил в неё, приподняв за плечи. Потом пошёл делать мазь — с жиром, мёдом, кедровой смолой и луковым соком. Воняет адски, но помогает от глубокого кашля. Он растёр всё это, тёплое, тягучее — и сел рядом с Этти, нахмурившись. Вспомнил про дурацкие выпуклости — прямо там, где нужно было мазать. Выдохнул, буркнул: — Только не вздумай проснуться, мелкая. Отогнул ткань, отвел взгляд и начал мазать наощупь. Пальцы скользнули по тёплой коже, край ладони задел сосок. Тот стал твёрже. Беорн — тоже. Он сглотнул, выругался сквозь зубы и быстро закончил. Натянул ей одеяло до самого подбородка, встал и отошёл, шипя себе под нос. Очень скоро ее дыхание выровнялось, лихорадка спадала. Он выдохнул с облегчением. Заснуть уже не смог.

***

Этти два дня валялась в его постели, хрипела, потела, несла лихорадочный бред и снова затихала. Беорн никуда не отходил. Ни охотиться, ни проверять капканы, ни к реке. Поил её отварами, менял компрессы, как хренова нянька, и волновался в тайне от самого себя. Но когда лихорадка слабела и девчонка просыпалась, — становилось только хуже. Потому что рот у неё не закрывался вообще. — А ты тут один живёшь? А почему один? — А у тебя кто-нибудь был? Ну, вообще? — А что это за отвары, из чего ты их варишь? — А почему ты всё время хмурый, у тебя мышцы от этого не сводит? — А у тебя есть книжки? Нет? А зря. — А почему ты такой большой? Ты что, из великанов? — Замолчи, ради всего гребаного леса, — рычал он. — Заболей обратно. Но она только хихикала. Даже в бреду, похоже, не теряла этого своего бесовского задора. На третье утро Этти открыла глаза и почти сразу села, живее всех живых. Беорн машинально проверил ее лоб — прохладный, сухой. — Ну слава лесу, — пробормотал он. — Живая. Она расплылась в улыбке. — Ты волновался, да? — Нет, — отрезал он. — Просто если бы ты сдохла, пришлось бы тебя хоронить. А копать я не люблю. Девчонка хихикнула. Потом опомнилась. — А можно мне остаться? — Нет, — сказал он. — Но мне некуда идти, — заскулила она. — А вдруг я снова упаду в реку? Ты же не хочешь меня второй раз вытаскивать? Беорн сжал челюсти, стукнул кулаком по столу. — Я тебя сам отведу, — процедил он. — До ближайшей деревни. Чтобы не свалилась больше никуда. Собирайся. Хватит с меня этого балагана. Он едва моргнуть успел, как Этти уже вскочила с кровати — босая, худая, в его рубахе, которая болталась на ней, как мешок. Из слишком широкого ворота выскользнуло острое голое плечико. Чёрт бы его побрал, оно почему-то притягивало взгляд. Беорн попытался отвернуться, но она уже заныла: — Ну пожалуйста, Беорн! Я могу быть полезной, правда! Убираться, готовить. Я умею. Ну ладно, не очень умею, но научусь. У тебя же бардак, смотри, пыль, полки завалены… — Хер там, — буркнул он. — Я и сам все это могу. Справлялся как-то без тебя, мелкая, и дальше справлюсь. От тебя никакой пользы, одна головная боль. Этти остановилась. Сложила руки на груди, смерила его взглядом. — Никакой? — переспросила. — Совсем? Он нахмурился, не понимая, что она имеет в виду. И тогда она шагнула ближе. Вплотную. Ее ладонь, теплая и легкая, легла на его грудь. Сползла чуть ниже. И еще ниже. Оказалась там, где он совсем не ждал. Беорн застыл — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Моргнул. — Ты чего творишь, мелкая? — прохрипел он. Голос прозвучал чужим, словно не он говорил, а кто-то другой — зверь, сидящий внизу, в животе. Она улыбнулась. Совсем иначе, чем до этого. — А ты попробуй, — и лёгким движением подтолкнула его назад. Он неуклюже бухнулся на лавку, слишком ошарашенный, чтобы сопротивляться. А девчонка села сверху. Скользнула по нему бёдрами, устроилась удобно, будто ей тут и место было с самого начала. Рубаха задралась, напоминая, что там, внизу, она совершенно голая. Между её ног было тепло, и он чувствовал это прямо через ткань штанов. — Ты меня спас… дважды… — прошептала Этти, глядя ему прямо в глаза. — Разреши мне тебя отблагодарить. Беорн не шевелился. Даже дышать боялся. У него давно, слишком давно не было женщины. И сейчас член встал сразу, как у мальчишки. А мозг будто отключили — тишина. Всё, что он успел — это выдохнуть хриплое: — Ты сумасшедшая… Она рассмеялась. И впилась в его губы — дерзко, с жаром, словно голодная. Беорн не собирался отвечать. Он пытался не отвечать. Но руки сами нашли её спину — тонкую, с острыми лопатками и выступающими рёбрами. Он провёл пальцами по ней, осторожно, боясь, что она рассыплется у него в ладонях. Этти, не сбавляя темпа, стянула с него рубашку через голову — резким движением, как будто боялась, что он одумается. Потом с себя. Тонкое горячее тело прижалось к его груди. Дыхание сбилось, он сглотнул, прижал ладони к её плечам, отстраняя. — Не надо, — прохрипел. — Я... Я слишком большой для тебя. Она рассмеялась, соскочила, грациозно, как кошка, встала на колени перед ним. — Дай посмотреть. Руки ловко развязали штаны. Он едва успел вдохнуть, как она уже освободила его. Сердце стукнуло где-то в горле. Член был под стать самому Беорну — здоровенный, тяжёлый, налитый до боли, с капелькой предсеменной влаги. В тонких пальчиках Этти, он выглядел еще больше. — Мне нравится, — прошептала она, скользнув ладонью вверх-вниз. Чуть сжала — и он дёрнулся. И снова влезла к Беорну на колени, обвив руками за шею. Устроилась поудобнее, приподнялась, обхватила член, повела вниз, между своих бёдер, размазывая по нему свое желание. И начала опускаться. Медленно. До безумия медленно. Он входил туго, еле-еле. Беорн застонал, едва почувствовав, как горячая, влажная плоть обхватила головку. В ней было так узко, она так пульсировала вокруг него и горела, что он испугался. Хотел остановить, но она уже опустилась чуть глубже. Лицо её напряглось, дыхание стало прерывистым — но она продолжала. Он держал её за талию, пальцы почти смыкались у неё на спине. — Этти… — прохрипел он. — Ты точно…? — Заткнись, — прошептала она. — И не шевелись. Она опускалась медленно, чувствуя, как он заполняет её до предела, и каждый дюйм был как натяжение струны. Постанывала — тоненько, едва слышно, но от этих звуков у Беорна внутри что-то рвалось. — Блядь, — выдохнул он, запрокинув голову. — Этти... Он сдерживал себя из последних сил, не смея двинуться, не смея сжать её сильнее. Только смотрел, как её щеки вспыхивают румянцем, как ногти цепляются за его кожу, как она вздрагивает, опускаясь до самого конца. До самого конца. Полностью насадилась на его член. Этти торжествующе рассмеялась. — В самый раз, — и начала двигаться. Плавно, ритмично, скользя вверх и вниз, чуть откидываясь назад, чтобы взять его глубже. Хлопки бедер сливались с влажным звуком их близости. Она держалась за его плечи, смеялась — уверенно, дерзко, как будто знала, кого приручила. Он уже не мог думать. Мозг сгорел, остался только ритм: её подпрыгивающие маленькие груди, её животик, трепещущий от напряжения. Он пытался лишь не двигаться — иначе точно разорвёт ее к чертовой матери. Она уткнулась носом в его шею. — Нравится? — прошептала. Он не ответил — только простонал сквозь зубы. И кончил. Вырвался из неё в последний момент, не успев ни подумать, ни предупредить — просто подхватил, снял, дернулся, и сперма брызнула на её живот горячими толчками. Он рычал, захлёбываясь собственным рваным дыханием. Этти улыбалась. Мелкая, хрупкая, липкая от его семени, влажная, будто вышла из воды. — Ну, теперь я могу остаться? — спросила, наклонив голову набок. Он тяжело дышал. Всё ещё потряхивало. — Оставайся, — буркнул нехотя. И только потом понял, что сказал это всерьёз.